Эпилог

Зелёная буханка с красным крестом на боку не успела отъехать от позиций. Протяжный свист рассёк воздух, взрывы смешали землю со снегом. Ещё мгновение – и всё исчезло. Звон в голове никак не проходил, и я тщетно пыталась понять, что происходит. Голова словно лежала на чём-то мягком. Я открыла глаза и увидела Птицелова – точь-в-точь такого, каким он был в первую нашу встречу. Он держал меня на руках так, словно я ничего не весила и внимательно всматривался в мои глаза. – Этого не может быть, – прошептала я, пока ком в горле ещё позволял говорить. – Я видела твою могилу. Тебя нет. – Здравствуй, Яга, – спокойно, как всегда, ответил Радомир. – Хочешь снова посмотреть птичьими глазами? Я кивнула, стараясь не заплакать. Над землей вился дым. Лишь когда наступила тишина, бойцы смогли подбежать к машине. Стекла и дверь были выбиты, от двигателя шёл дым. С водителем всё было ясно, но кроме него в машине были раненые и… врач. Я слышала крики: – Там Гаврилова! – Ягу вытаскивайте! – Только не док, ну! «Это же я!», – мелькнуло у меня в голове при взгляде на тело. Кто-то неумело делал искусственное дыхание, второй парень ритмично нажимал на грудь. Третий солдат плюхнулся на землю рядом и забормотал: – Быть не может, чтоб ведьма задвухсотилась, как же так-то, а? «Жена твоя ведьма!», – крикнула я сердито в ответ, но парень не услышал, так и сидел на земле, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. – Идём со мной, – послышался голос Птицелова и ко мне вернулось обычное зрение. – Твоя яблоня уже большая. Я скучал, Яга. Запеки мне снова яблок с творогом, мёдом и корицей. – Это все не по-настоящему, да? – спросила я Радека. Тот улыбался ласково и в его любящих глазах не было ни тени грусти. – Ты плод моего воображения. Мозг в гипоксии воспроизводит произвольные картинки на основании воспоминаний и мыслей. В глазах Радомира мелькнул живой интерес – он любил узнавать новые слова. Общий смысл моих слов дошёл до него, и он слегка нахмурился: – Я никогда не лгу, помнишь? – Много лет прошло. Я не Яга больше. Ты мираж. Но я рада, что вижу тебя, пусть так. Птицелов пристально смотрел мне в глаза и молчал, а потом тихонько вздохнул: – Видно, это мое наказание – любить женщину, которая ни во что не верит. Хорошо. Если скажу что-то, чего ты знать не можешь, убедишься, что я – это я? Я прищурилась, закусила губу, торопливо рассуждая, в чём тут подвох. Потом поняла, что терять нечего, и кивнула. – В какую птицу воплощается твоя душа? У Марьи горлица, у Финиста – сокол, а что насчёт тебя? – Ты никогда мне не говорил, – прошептала я. – Человеку знать не положено. – Глухарка. Теперь смотри. Он закрыл ладонью мне правый глаз, и я увидела. Из моего переломанного тела вырвалась ослепительно-огненная птица, озаряя всё вокруг. Никто будто не заметил её, и сияние постепенно угасло, она летела прямо к нам, приобретая чёткие очертания. Пёстрая самка глухаря с ярким пятном на груди внимательно посмотрела на Птицелова, перебирая мохнатыми лапками. – Я могу попросить её вернуться. Птицы меня неплохо слушаются, – усмехнулся колдун, и мне стало страшно. – Но если хочешь, уйдём вместе, ты и я. – Домой? – моё сердце забилось как безумное от невозможной, несбыточной надежды, но Птицелов покачал головой: – Туда мы не можем вернуться. Не плачь, душа моя. Дети научились жить без нас с тобой. Всё будет хорошо. Мне вдруг стало тепло и спокойно, словно я освободилась от тяжёлого груза, который несла так давно, что перестала его замечать. – А ты? Ты будешь рядом? – Пока не надоем, – улыбнулся Радомир, и от его глаз разбежались весёлые лучики. – Поцелуй меня, – попросила я и сама потянулась к мужу губами. Мир вокруг таял, как сновидение, но страха не было. Только счастье. Уставшие бойцы замерли, стараясь уловить пульс или дыхание у женщины с посеревшим лицом. – Прикрой чем-нибудь, – хрипло сказал тот, что делал массаж сердца. Второй плакал, сердито размазывая текущую влагу по чёрным щекам: – Я думал, у нас получилось. Клянусь, она меня поцеловала как будто. А потом всё. – Не кисни, все там будем. Работаем.