Глава 12

Мэтт

Пыль медленно оседала, и первым пришёл в себя Алик. Он сделал шаг к Хлое, которая стояла, всё ещё дрожа, её крылья беспомощно опустились, касаясь земли. Его лицо, обычно такое сдержанное, было искажено не яростью, а чем-то гораздо более острым — страхом.

— Никогда, слышишь, никогда больше так не делай, — его голос прозвучал низко и напряжённо, будто натянутая струна.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь испуга и непонимания.

— Как… «так»? Я не могла просто стоять и смотреть!

— Никогда не вставай между дракой и нами! — он почти крикнул, его пальцы сжались в кулаки, но не от злости, а от бессилия. — Мы сами разберёмся с любыми проблемами. Мы обучены это делать. А если бы он тебя задел? Если бы ты пострадала? — В его глазах мелькнула настоящая паника при одной только мысли.

Вместо ответа Хлоя вдруг ахнула и потянулась к его лицу.

— Ой, у тебя кровь!

И правда, из-под его правой брови сочилась алая полоска, медленно стекая по виску.

— Пустяки, — отмахнулся он, но она уже не слушала. Её пальцы осторожно коснулись его кожи вокруг раны, и он замолчал, застыв под её прикосновением.

— Так, пошли в дом, — распорядилась она, и в её голосе снова появились твёрдые нотки. — Вам нужно обработать раны. И вещи… ох, — она с огорчением окинула взглядом наши испачканные в пыли и крови новые рубашки, — теперь ещё и вещи в стирку.

Мы, как два послушных щенка, поплелись за ней внутрь. Она быстро собрала наши вещи и, пробормотав что-то про «магические моющие кристаллы», швырнула их в странного вида барабан, который тут же зажурчал водой. Мы переоделись в оставшиеся от вчерашнего дня простые штаны и футболки и уселись на диван, чувствуя себя не капитанами звёздного корабля, а провинившимися школьниками.

А она носилась над нами, как тревожная фея-мать. Сначала к Алику, с ваткой и какой-то ароматной зелёной мазью. Она склонилась над ним, её голубые волосы почти касались его щеки, а крылья образовывали над ними уютный шатёр. Я видел, как он напрягся, стараясь не смотреть на неё, глядя куда-то в стену, но его шея покрылась лёгким румянцем.

— Держись, может жечь, — прошептала она, нанося мазь, и её дыхание коснулось его кожи.

— Ничего, — выдавил он, сглотнув.

Потом она подошла ко мне. Моя губа была разбита куда серьёзнее. Она присела на корточки передо мной, и её запах — мёд, ночные цветы и что-то неуловимо-сладкое — ударил в голову. Её пальцы, нежные и прохладные, прикоснулись к моему подбородку, чтобы зафиксировать голову. Второй рукой она начала обрабатывать рану.

И в этом нежном, трогательном моменте, когда её забота окружала нас теплом, всё портил Алик. Вернее, не он, а мои собственные мысли. Если бы не он сидел напротив, если бы мы были одни… Глупые, опасные, навязчивые мысли.

Они лезли в голову, как воры. Мне хотелось обхватить её руку, которая держала моё лицо, прижать её ладонь к своей щеке. Затем — потянуть её к себе, обнять, почувствовать, как её крылья мягко обволокут нас обоих, и найти её губы своими, несмотря на боль.

Но вместо этого я сидел, впиваясь ногтями в собственные ладони, сжатые в кулаки. Я сидел неподвижно, как истукан, и лишь смотрел на неё. Смотрел на её припухшие от слёз ресницы, на ямочку на щеке, которая появлялась, когда она сосредоточенно выдыхала, на нежную линию шеи. И ненавидел себя за эту слабость и Алика — за то, что он был здесь, своим молчаливым присутствием напоминая о долге, дружбе и о том, что некоторые границы переступать нельзя. Даже здесь, на краю галактики, в доме у феи.

В доме царила густая, бархатная тишина, нарушаемая лишь размеренным стрекотом ночных цикад за окном и едва слышным, ровным дыханием Хлои из соседней комнаты. Лунный свет, пробиваясь сквозь занавески, отбрасывал на пол причудливые узоры, в которых мне мерещились очертания её профиля. Я сидел на своём матрасе, обхватив колени руками, и безуспешно пытался прогнать прочь навязчивые мысли, что кружились в голове, словно роя разъярённых пчёл. Сон бежал от меня, как от чумы, оставляя наедине с тягостными размышлениями.

— Ты чего ворочаешься? — тихо, почти шёпотом, раздался голос Алика из темноты. Он лежал на своём матрасе в паре метров от меня, и по напряжённой тишине, что предшествовала вопросу, я понял — он тоже не спал, заточённый в те же самые мысли.

Я тяжело вздохнул, потирая лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него усталость и смятение.

— Зря мы так. Дрались сегодня, я имею в виду. — Голос мой прозвучал хрипло. — Может, этот Лукас… её судьба. Её оборотень. Может, мы своим присутствием тут всё только портим. Ломаем то, что должно было сложиться само собой.

— Может быть, — после недолгой, раздумчивой паузы ответил Алик. Его голос был ровным, но где-то в глубине, в самых низких его нотах, слышалась какая-то напряжённая, сдерживаемая нота. — Но если это правда так, если он и впрямь её… предназначение, то они сами помирятся. Рано или поздно. Ничего от нас здесь не зависит.

— А я не хочу, чтобы они мирились, — с внезапной, жгучей горечью вырвалось у меня, и слова понеслись сами, сметая все барьеры благоразумия. — Не хочу, чтобы он к ней прикасался. Не хочу, чтобы она смотрела на него этими своими сияющими глазами. Не хочу делить этот город, этот воздух, эти воспоминания с его присутствием!

— Ты уж определись, Мэтт, — сухо, почти без эмоций парировал Алик. — То ты ратуешь за её счастливую судьбу с оборотнем, то сам готов растерзать этого оборотня за один лишь взгляд в её сторону.

— Алик, ну это же неправда, и ты это прекрасно понимаешь! — я не сдержался и резко сел, вглядываясь в его смутный силуэт в темноте, пытаясь разглядеть выражение его лица. — Ну не может она нравиться и тебе тоже! Не может! Скажи, что ты делаешь это просто назло мне? Признай, что ты просто дразнишься, как в старые дни в Академии, когда мы соревновались из-за каждой ерунды!

— Ты прикалываешься? — его голос прозвучал резко, и он тоже поднялся на локте. В полумраке я видел, как напряглись его плечи. — Ты-то тут при чём? Ты думаешь, я виноват в том, что происходит? Они тут все, чёрт возьми, красивые, эти феи! Я с первого дня это заметил. Но её аромат… — он замолчал, словно споткнувшись о собственное невольное признание, и в тишине повисло это недоговорённое слово, полное смысла.

— Да, — прошептал я почти мечтательно, закрывая глаза и снова ощущая этот пьянящий, сладкий шлейф, что преследовал меня весь день. — Запах мёда, полевых цветов и… чего-то ещё. Словно сама весна, первый гром и надежда.

И тут, как удар молнии, до меня дошло. Ледяная волна прокатилась по спине, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться в груди.

— Нет, — выдохнул я, и моё собственное сердце будто остановилось, повинуясь этому осознанию. — Алик… нет. Твою мать, нет! Этого не может быть!

— Мэтт, — его голос стал тихим, очень размеренным и смертельно серьёзным. — Ты что, серьёзно? Ты тоже… чувствуешь это? Не просто симпатию, а… ЭТО?

Мы уставились друг на друга через темноту. Глаза уже привыкли к полумраку, и я видел в его широко раскрытых глазах то же самое леденящее осознание, то же самое немое, животное отчаяние, что бушевало и во мне.

— Так не бывает, — с трудом выдавил я, чувствуя, как огромный, тугой комок подкатывает к горлу, мешая дышать. — Она не может быть… нашей истинной. Одной на двоих. Это бред! Этого не может быть! Наше нутро не может так подвести!

— Если это и правда так, — прошипел Алик, и в его голосе зазвучал сдавленный, беспомощный гнев, — если это не ошибка, не галлюцинация… то это полный капец. Катастрофа. Хуже, чем падение «Шмеля». В миллион раз хуже.

— И что мы будем делать? — с горькой, безнадёжной усмешкой спросил я, разводя руками в темноте. — Как там язвительно сказал Лукас? Делить её по дням? Ты по чётным, я по нечётным? А в феврале будем кидать жребий?

— Нет, — отрезал Алик, и его голос прозвучал твёрдо, как закалённая сталь, в которой не осталось и капли сомнений. — Я не буду ни с кем делиться. Ни с тобой, ни с кем бы то ни было в этой вселенной. Я не могу.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил я, чувствуя, как та же самая дикая, первобытная решимость закипает и во мне, сжимая кулаки. — Дуэль? Бой до последнего стоящего? Чтобы один ушёл, а второй… получил право быть с ней?

Он помолчал, и в гробовой тишине комнаты слышалось лишь наше прерывистое, тяжёлое дыхание — два раненых зверя, загнанных в один угол.

— Нет, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни вызова, только бесконечная, леденящая усталость. — Пусть выберет сама. Только она. Её слово будет последним. И мы оба… мы оба подчинимся.

Я замер, переваривая его слова. Это было одновременно и самое честное, и самое мучительное, самое невыносимое из всех возможных решений.

— Пусть, — тихо, почти беззвучно согласился я, снова откидываясь на подушку и уставившись в потолок, в темноту, где уже не было ответов. — Пусть выбирает.

И в звенящей тишине комнаты, под аккомпанемент чужого сна за стеной, это прозвучало как смертный приговор, который нам обоим предстояло выслушать.