Глава 20

Алик

Весь этот день я пребывал в иной реальности, отличной от той, что знал раньше. Наконец-то. После бесконечной ночи, проведённой в аду собственных мыслей, где ревность и воображение терзали меня ярче любого физического недуга, нынешние часы казались блаженным искуплением, райским даром. Она была рядом. Не просто в поле зрения, а физически близко: её ладонь лежала на моём предплечье, пальцы время от времени машинально сжимали ткань моего рукава, когда она указывала на что-то. Я ловил каждый её взгляд, отмечал каждый поворот её головы в мою сторону, и в глубине её глаз я видел живой, неподдельный интерес именно ко мне. Не к Мэтту с его натянутой улыбкой, не к гномам с их исполинскими слизнями, а ко мне. Я тихо сходил с ума от счастья — глубокого, всепоглощающего, заполняющего каждую клетку. Я даже забыл о Мэтте, о его мрачном, зловещем молчании, о взглядах, полных немого яда. Ну и пусть. Пусть с её волос, с её кожи ещё едва уловимо тянулся шлейф его запаха — странной смеси дыма, пота и чужой, недавней близости. Это не имело значения. Совершенно. Главное было в том, что сейчас она здесь, рядом со мной, и её смех, её улыбка, её внимание принадлежали мне.

Когда же мы наконец оказались в её доме, и дверь тихо захлопнулась, отсекая нас от внешнего мира, я вдруг ощутил странную пустоту. Вся моя капитанская уверенность, всё моё знание о звёздных маршрутах и тактических манёврах испарилось, оставив меня в растерянности. Я стоял посреди её уютной гостиной, чувствуя себя неопытным курсантом на первом в жизни свидании, и отчаянно не знал, что делать дальше. Как себя вести. Впервые за долгие годы я был полностью дезориентирован. Моё «нутро», этот внутренний зверь, обычно безошибочно подсказывавший верный ход, сейчас лишь тихо и мощно гудело где-то в глубине, наполняя всё моё существо её пьянящим ароматом и одним-единственным, всепоглощающим желанием.

Мы поужинали — она быстро приготовила что-то лёгкое, ароматное. Разговор за столом тек тихо, с многозначительными паузами, в которых висело нечто гораздо большее, чем просто невысказанные слова. Потом она поднялась, убрала посуду и, обернувшись ко мне с той самой, смущённо-тёплой улыбкой, произнесла.

— Пойдём в гостиную. Там удобнее.

Я молча последовал за ней. На пороге комнаты, в мягком, приглушённом свете настольной лампы, моя рука будто сама собой потянулась к её. Я не просто взял её за ладонь — я переплел наши пальцы, замкнув их в плотный, тёплый, нерушимый узел. Она не отстранилась. Её пальцы слабо ответили на моё сжатие, и это было согласием.

— Хлоя, — прошептал я её имя, и оно прозвучало как самое важное слово во вселенной. Другой рукой я осторожно коснулся её щеки, проводя большим пальцем по её скуле.

Она подняла на меня глаза — огромные, сияющие в полумраке, полные доверия и тихого ожидания. Я наклонился и прикоснулся губами к её губам. Сначала просто, почти невесомо, проверяя границы. Потом, ощутив её ответ — лёгкое движение навстречу, — я углубил поцелуй, уже с уверенностью, с жаждой.

Этот поцелуй был откровением. Мы целовались, кажется, целую вечность, не двигаясь с места, стоя на пороге между мирами. Я наслаждался каждым микроскопическим мгновением: невероятной мягкостью её губ, их уникальным вкусом — мёд, травяной чай и что-то неуловимое, сугубо её; сбившимся, горячим дыханием, что смешивалось с моим. Мои руки скользили по её спине, ощущая под тонкой тканью платья каждый изгиб, каждую косточку, особенно чувствительное место у основания великолепных крыльев. Она вздрогнула всем телом, когда мои пальцы нашли эту точку, и её крылья встрепенулись, опахнув моё лицо потоком прохладного воздуха, наполненного искрами пыльцы.

Потом воспоминания становились смазанными, наполненными лишь ощущениями. Я не помнил, как мы оказались на широком диване. Помнил лишь, что целовал каждый открывшийся сантиметр её кожи — нежную шею, хрупкие ключицы, округлые плечи. Снимая с неё одежду, я делал это медленно, с благоговением, словно разворачивал самый драгоценный дар, который только могла преподнести вселенная. Она помогала мне, её ловкие пальцы развязывали сложную шнуровку на моей рубашке, и каждое её прикосновение зажигало под моей кожей новые очаги пламени.

Когда мы наконец слились воедино, это было похоже на падение в чёрную дыру, где перестают существовать привычные законы. Всё, что было до этого — страх, ревность, сомнения, боль, — растворилось, испарилось в тепле её объятий, в глубине её взгляда. Я не просто был с ней — я растворялся в ней, терял границы своего «я». Моё звериное нутро, этот вечный, неспокойный внутренний зверь, наконец-то обрёл покой. Оно нашло то, что искало всю мою жизнь. Это было не просто физическое соединение. Это было полное, тотальное слияние душ. Каждое движение было наполнено не только слепой страстью, но и бездонной, невысказанной нежностью, молчаливым обещанием и глубинным признанием.

Мы не торопились. Мы занимались любовью с жадностью, но и с бесконечным, почти научным вниманием друг к другу. Первый раз был стремительным, огненным, сбросом всего накопленного за эти дни напряжения. Второй — неспешным, исследовательским, когда я изучал карту её тела, как неизведанную планету, а она с таким же любопытством открывала моё. Третий раз, уже в предрассветных сумерках, был томным, ленивым, полным абсолютного доверия, умиротворения и тихой, совершенной радости.

Она заснула первой, совершенно обессиленная, уткнувшись лицом мне в грудь. Её рука лежала ладонью прямо над моим сердцем, а огромные, теперь расслабленные крылья мягко укрывали нас обоих, словно живой, дышащий полог. Я лежал без сна, глядя в потолок, чувствуя ровный ритм её дыхания на своей коже, и думал, что ни одна звезда, ни одна, даже самая прекрасная планета из всех, что я видел, не смогла бы подарить мне чувство, хоть отдалённо похожее на это.