Глава 12

Прошло три недели и я перестала считать дни.

Это само по себе было событием, потому что в Москве я считала все: дедлайны, калории, количество часов сна, количество раз, когда Саша сказал что-то не то. Здесь счет сбился, и я не стала его восстанавливать.

Сергей показал мне ферму в первый же день после нашего жаркого утра в моей комнате. Просто сказал утром: «Поедешь?» и я поехала, потому что было любопытно, а отказывать с утра, когда кофе еще не допит, у меня не получается.

Ферма оказалась настоящей. Не дачным хозяйством, не огородом с претензией, а живым, работающим делом с коровами, которые смотрели на меня без агрессии, но с достоинством.

С полями, которые уходили за горизонт и пахли так, что хотелось просто стоять и дышать. С людьми, которые здоровались с Сергеем как здороваются с человеком, которому доверяют.

Я даже трактор научилась водить сама. Это была его идея, и я сказала «нет» ровно один раз, после чего оказалась за рулем и орала от восторга на все поле, пока он смеялся рядом по-настоящему, без сдержанности, запрокинув голову.

Вот тогда я, пожалуй, и пропала.

Не от трактора и секса. От смеха.

Деревня все знала, это я поняла примерно на второй неделе, когда соседка тетя Валя спросила меня у колодца: «Ну как вы с Сереженькой, хорошо живете?», с таким видом, будто мы уже подали заявление в ЗАГС и на носу свадьба.

Я ответила что-то невнятное про то, что мы просто знакомые, и тетя Валя кивнула с улыбкой в которой читалось, что ей можно рассказывать сказки, но верить оно не обязана.

Бабуля была тоньше, что само по себе было странно. Она ничего не спрашивала напрямую, просто периодически говорила за завтраком:

— Любочка, ты как-то расцвела. Прямо светишься вся.

— Воздух, бабуль.

— Воздух. Да. И мужчина хороший рядом, конечно, тоже помогает.

— Я пойду Симона выгуляю.

— Иди, иди. Симон тоже расцвел, кстати ему надо много гулять.

Симон действительно выглядел довольным. Он успел освоить три дома: наш, соседский и Сергея и везде получал угощение. Идеальная жизнь без лишних философских вопросов.

В то утро я осталась у Сергея. Это случалось все чаще, засыпать там, где хорошо, и не думать о том, что скажет деревня. Деревня и так все знала.

Он уехал на ферму в пять, я слышала сквозь сон, как хлопнула дверь, как завелся мотор. Повернулась на другой бок и провалилась в сон обратно.

Не услышала, как открылась дверь. Услышала уверенные, хозяйские шаги на кухне, шаги человека, который знает этот дом наизусть. Подумала спросонья: вернулся, встала, накинула рубашку Сергея на голое тело вышла на кухню, зевая, на ходу собирая волоса вхвост.

У окна стояла женщина. Тонкая, светловолосая, в аккуратном летнем платье, в руке модная сумочка и связка ключей. Мы посмотрели друг на друга.

Я ее узнала секунды через три. Ямочки на щеках. Светлые волосы. Алена Парамонова, теперь, очевидно, Латышева, хотя уже бывшая. Та самая одноклассница, ради которой Сергей на парту принесли черемуху.

Она тоже меня узнала. Прошлась взглядом сверху вниз: по рубашке, по голым ногам, по растрепанным волосам и усмехнулась. Нехорошо усмехнулась.

— Зайцева, — сказала. — Надо же. Жирный Заяц добрался до цели.

Вот как.

Почувствовала, как внутри что-то сжалось — рефлекс, выработанный еще в школе. Но это была уже другая я. Та, которая сжималась и молчала, осталась в том десятом классе. Здесь стояла другая.

— Алена, — сказала спокойно. — Ты с ключом заходишь в чужой дом. Это называется по-разному, и не все варианты приятные.

— Чужой? — она подняла бровь. — Я здесь семь лет прожила, Зайцева. Это мой дом.

— Бывший. Как и муж.

Она шагнула ближе. Что-то в ее лице поменялось, стало острее, злее.

— Господи, Зайцева, ты думаешь, он тебя любит? — голос был тихий и очень неприятный. — Серега пожалел тебя. Он всегда жалел таких, но не показывал это. Ты еще в школе с него глаз не сводила, он знал, смешно было. А сейчас ты приехала, такая москвичка, в платьях своих, на крутой тачке, и он решил — ладно, чего не сделать человеку приятное. Не молодой уже, скучно одному. Но это пройдет, Зайцева. Слюни подбери.

Я слушала. Не перебивала. В голове было странно тихо, та самая тишина, которая бывает перед тем, как сказать что-то важное.

— Закончила? — спросила.

Она моргнула. Видимо, ждала другой реакции.

— Теперь я буду говорить, — сказала. — Ты приехала в дом, в котором больше не живешь, с ключом, который давно пора вернуть, чтобы сказать мне, что я себе что-то надумала? Это называется не уверенностью, Алена. Это называется страхом. Ты боишься, что он счастлив без тебя. Это видно.

— Ты...

— Я не закончила, — голос у меня был ровный. Я научилась этому на переговорах, говорить тем спокойнее, чем сильнее хочется кричать. — Я не та девочка, которую ты помнишь. Та девочка молчала. У меня теперь другие привычки. И знаешь что еще? Мне жаль тебя. Серьезно. Потому что ты приехала сюда утром, одна, с ключом от чужого дома. Это говорит о твоей жизни больше, чем ты хотела бы.

Алена смотрела на меня. Что-то в ее лице дрогнуло, не раскаяние, что-то другое, сложнее. Я ушла в комнату, переоделась в свое платье, взяла телефон, сумку. Надела все молча, аккуратно, не торопясь, потому что торопиться означало показать, что она меня задела.

Она задела. Но это мое, не ее. Вышла из дома, не попрощавшись. Дверь закрыла тихо. До бабушкиного дома было минут десять пешком. Первые пять я шла нормально, прямо, быстро, глядя вперед.

Потом что-то сломалось где-то в районе горла, и слезы пошли сами. Просто потекли и все, без спроса, без предупреждения. Дорога поплыла, я шла по памяти и вытирала щеки тыльной стороной ладони, и это не помогало.

Не реви, — говорила я себе. Не из-за него. Не снова.

Но это были уже не те слезы, что в семнадцать лет. Тогда плакала от того, что не нужна. Сейчас — от того, что нужна, поверила в это, и кто-то пришел и сказал, что это ненастоящее.

Бабуля ждала на крыльце, увидела мое лицо и встала.

— Любочка...

— Все хорошо.

— Ты плакала.

— Пыль в глаза попала.

— Пыль?

Прошла мимо нее в дом. Достала чемодан из-под кровати. Первый, самый большой. Открыла.

— Люба, — бабуля стояла в дверях. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто пора возвращаться. Я и так задержалась. А там работа, проекты, переговоры.

— Куда возвращаться, лето же?

— В Москву, бабуль. Там работа, там жизнь. — Я аккуратно положила в чемодан платье. Потом второе. — Здесь я загостилась.

Бабуля молчала секунду. Потом спросила тихо:

— Аленка приезжала?

Я остановилась. Повернулась. Бабуля смотрела на меня с таким лицом, что все стало понятно — она знала. Знала, что та может приехать. Может быть, даже знала, что приедет.

— Откуда ты знаешь? — спросила.

— Деревня, — ответила она просто. — Я все знаю.

Посмотрела на открытый чемодан. На аккуратно сложенное желтое платье. На Симона, который сидел у кровати и смотрел на чемодан и ему очень не нравится происходящее, но он не знает, как это остановить.

— Я устала, бабуль, — сказала. И это была самая честная фраза за весь день.

Бабуля подошла, села рядом на кровать и взяла мою руку в свои маленькие, теплые, все в морщинах. Ничего не сказала. Просто сидела рядом.

За окном была деревня, лето, тишина. Где-то на ферме работал человек, который не знал еще ничего из того, что произошло этим утром.

А я сидела с открытым чемоданом и не понимала, что делать с этим дальше.

Гештальт так и не закрыт.