Глава 13

Сергей

Нарвал охапку ромашек у дальнего поля.

Не планировал, просто ехал обратно на тракторе, увидел белую полосу вдоль межи и остановился. Слез, нарвал столько, сколько вошло в руку. Большой букет, немного косой, безо всякого лоска, просто полевые ромашки, каких в июле по всей деревне по колено.

Люба засмеется, — подумал я. Скажет что-нибудь про то, что настоящие мужчины дарят розы. И примет.

Знал уже, как она берет цветы, чуть неловко, как будто не привыкла, ужа дарил. Потом держит их долго и делает вид, что просто некуда деть. Потом ставит в воду и смотрит на них дольше, чем нужно, думая, что я не вижу.

Я все видел.

За три недели я выучил ее так, как не учил никого и никогда. Как она стоя у окна пьет кофе, обязательно молча первые десять минут. Как смеется запрокидывает голову и зажмуривается.

Как засыпает, сначала долго лежит на спине и смотрит в потолок, потом резко поворачивается на бок и через три минуты уже спит. Как злится и делается очень спокойной и очень вежливой, и вот эта вежливость страшнее любого крика.

Думал об этом всю дорогу и улыбался в кабине трактора как последний дурак. Хорошо, что никто не видел.

Хотел сказать ей сегодня, что люблю. Нормально сказать, не в темноте, не между сексом, а так, чтобы она поняла, что это не слова. Что я давно, что я всерьез, что я не умею красиво, но умею — навсегда.

Трактор я оставил у дороги, прошел через двор. Дверь была не заперта.

— Люба?

Тишина. Шагнул на кухню и увидел Алену. Она сидела за моим столом. В руках телефон, на лице — то выражение, которое я хорошо знал: спокойное, чуть снисходительное, словно она заранее уверен в своей правоте.

Ромашки я держал в руке еще несколько секунд, потом опустил на стол.

— Ты что здесь делаешь?

— Приехала поговорить, — Алена не встала, только посмотрела на букет. — Это ей, что ли? Да ты романтик Латышев.

— Где Люба?

— Ушла твоя Люба, — в голосе было что-то острое, нехорошее. — Быстро оделась и ушла. Мы поговорили, она все поняла, что и так было очевидно.

Внутри нехорошо кольнуло.

— Что ты ей сказала?

— Правду, — Алена встала, одернула платье. — Что она не первая у тебя, что не последняя. Что не стоит придумывать лишнего из летнего приключения. Что ты получил, что хотел.

Подошел ближе, Алена не отступила, привыкла, что я сдерживаюсь. За семь лет привыкла.

— Ты приехала в мой дом. Своим ключом. Который я просил отдать год назад. И наговорила ей... что ты наговорила, тварь?

— Я сказала то, что есть, — ее голос стал тише, но не мягче. — Сережа, ты посмотри на себя. Она толстая, какая была такая и осталась и модные тряпки это не исправят, приехала с собачкой на красной машине показать всем какая она стала крутая. Ты, правда думаешь, что это серьезно?

— Не говори о ней так, — не грубо, но так, чтобы было понятно, взял ее за плечи.

— Сережа...

— Никогда. Больше. Так. Не. Делай., — каждое слово отдельно. — Что ты ей сказала конкретно?

Алена смотрела на меня снизу вверх. Что-то в ее глазах поменялось, но не раскаяние, это был расчет.

— Что ты пожалел ее. Что она влюбилась в то, чего нет. Что я вернусь, потому что ты меня любишь.

Опустил ее плечи и отошел к окну. За стеклом было поле, небо, июль. Все как обычно, только внутри было совсем необычно горячо, тесно, как бывает, когда понимаешь что-то важное слишком поздно.

— Ты сломала то, что я только строил, — сказал, не оборачиваясь. — Ты понимаешь это?

— Сережа, я...

— Когда ты сделала аборт и сказала мне об этом как о чем-то незначительном, я не ударил тебя, — голос у меня был ровный. — Хотя внутри было такое, что я не знаю, как сдержался. Я думал, что ничто больше не доведет меня до этой черты. Я простил тебя.

Обернулся.

— Но сейчас ты оскорбила человека, который мне дорог. И если ты еще раз скажешь про нее хоть слово — я не уверен, что сдержусь снова.

Алена молчала, потом лицо ее резко переломилось, как ломается что-то, державшееся на последнем усилии. Она опустилась на колени прямо там, посреди кухни и обняла мои ноги.

— Прости, — сказала она. — Сережа, прости. Я не должна была. Я просто... я хочу вернуться. Я хочу как раньше. Я люблю тебя.

Смотрел на свою бывшую жену и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости, ни того старого тяжелого тепла, которое когда-то было и которое я так долго принимал за любовь.

— Встань, — сказал тихо. — Вставай, Алена. Это не поможет.

— Сережа...

— Встань!

Она встала, вытерла щеки, смотрела на меня с последним, отчаянным ожиданием.

— Уезжай. Оставь ключ на столе. И уезжай. И никогда больше не приходи сюда.

Я не ждал, пока она это сделает. Вышел, сел в трактор, поехал к дому бабушки Любы. Всю дорогу думал.

Не про Алену. Про то, что Люба проснулась утром одна, вышла на кухню и встретила там эту тварь, мою бывшую жену. И все то, что она с таким трудом начала отпускать: старые обиды, старый страх, старое «я недостаточно хороша» — навалилось на нее разом, чужими словами, в чужом доме.

Я должен был забрать тот ключ год назад. Должен был предупредить. Должен был сказать ей раньше — то, что собирался сказать сегодня с ромашками.

Вместо этого я привозил мед и чинил крышу, и думал, что она понимает. Что она видит. Что умная женщина читает между строк. Но умная женщина с давней раной, слышит сначала боль, а потом уже все остальное.

Идиот, — сказал я себе. Слово было точное и заслуженное.

Бабуля стояла у калитки. Увидела меня издалека, и по тому, как она стояла — не пошла навстречу, не замахала рукой — я понял еще до того, как спрыгнул с трактора.

— Уехала, — сказала она.

— Давно?

— С час, может. Я не удержала. Она собрала чемодан, я говорила, она не слушала. Ты же знаешь ее.

Знал. Именно поэтому понимал, что каждая минута сейчас — это километр в сторону Москвы и броня, которая застегивается обратно на каждом километре.

Та самая броня, которую она три недели снимала, и это давалось ей с трудом, и я видел, чего ей это стоило.

— Симон? — спросил я зачем-то.

— С ней.

Я залез обратно в трактор.

— Сергей, — позвала бабуля. — Ты на тракторе-то догонишь?

— Других вариантов нет.

— Господи, — сказала она себе под нос. Но в голосе была не насмешка. Что-то другое.

Трактор — это не погоня в кино. Трактор — это сорок километров в час на хорошей дороге и тридцать на грунте. Но другой машины во дворе не было, и я поехал.

Лихорадочно думал всю дорогу, отрывками, как думают люди, когда слова наконец начинают складываться в нужном порядке, но на три часа позже, чем надо было.

Я хотел сказать ей, что помню то сочинение. Каждое слово. Что в школе она написала про одиночество в толпе, и я сидел на последней парте и понимал, что это про меня — не про нее, именно про меня.

Что я дразнил ее, потому что она была единственная, кто видел меня насквозь, и это было невыносимо в пятнадцать лет.

Хотел сказать, что три недели рядом с ней — это больше, чем семь лет в браке с Аленой. Не потому что страсть. Потому что она настоящая. Потому что с ней не надо притворяться ни умнее, ни проще, ни другим.

Хотел сказать, что когда она смеялась в кабине трактора на все поле — это был лучший звук, который я слышал за много лет.

Дорога пошла на подъем, поле открылось слева, и я увидел красный Mercedes стоял в поле с пшеницей, приняв посевы. Я сразу подумал, что что-то случилось с Любой.

Спрыгнул с трактора раньше, чем он остановился полностью, и быстро пошел а, потом побежал по полю к автомобилю.