Глава 14

Не помню точно, где свернула не туда.

Просто ехала. Быстро, прямо, глядя на дорогу сквозь слезы, которые я приказала себе остановить еще у бабушкиного двора и которые не слушались категорически.

Потом дорога начала расплываться от слез, колесо налетело на выбоину и я резко свернула в поле с пшеницей проехав несколько метров, а потом остановилась, резво нажав на тормоза.

Не стала выходить. Просто опустила руки на руль, потом голову на руки и продолжил заплакать. Симон потыкался носом в мое плечо, потом затих. Понял. Иногда он понимал лучше любого человека.

Зря я вообще сюда приехала.

Мысль была простая и очень тяжелая. Не злая, а именно тяжелая, когда понимаешь что-то окончательно. Я приехала закрывать гештальт, а открыла вместо этого что-то такое, что теперь болело значительно сильнее, чем болело до. Хирурги называют это, кажется, осложнением после операции.

Виктория Андреевна, должно быть, нашла бы в этом смысл. Она всегда находила смысл. У нее была такая работа.

Подняла голову и посмотрела в окно на поле. Июль. Зелено, тихо, небо синее. Красиво, если честно. Невыносимо красиво в такой момент.

Но перед глазами стояла Алена, аккуратная, светловолосая, с ключом от дома Сергея в руке и с такой уверенностью в голосе и словами которые били точно в цель.

Пожалел толстуху.

Пробовала не слышать это слово. Оно все равно было в голове. Тихое, прилипчивое, как бывают прилипчивы именно те слова, в которые часть тебя до сих пор верит. Та часть, которую я пятнадцать лет лечила, уговаривала, учила смотреть в зеркало иначе.

Три недели мне казалось, что получилось.

Ну вот, — сказала я себе. Не получилось. Едем домой. В Москву, где все понятно, где есть работа и стены и никакого потрясающего мужчины и потрясающего секса.

Слезы текли сами, без разрешения. Я уже не вытирала, это было бессмысленно.

Не плачь по нему, — говорила я себе. Ты взрослая. Ты сильная. Ты выжила и не такое.

Выжила. Это правда. Но каждый раз чуть меньше, чем до этого. Не знаю сколько времени я так просидела, не смотрела на часы. Но Симон вдруг поднял голову, насторожился, посмотрел в боковое стекло и тихо тявкнул.

Не успела понять, дверь автомобиля открылась. Сильные руки вытащили меня из машины, я не успела ни испугаться, ни возмутиться, потому что сразу поняла чьи это руки. Я их уже знала. Я их выучила так же, как учат что-то, без чего потом непонятно, как было до.

Сергей.

Он был весь в пыли, в рабочей одежде, волосы растрепаны, явно бежал. Держал меня за плечи и смотрел на мое лицо, так, что перехватило горло.

— Люба, — сказал он. Просто имя. Но как сказал.

— Откуда ты...

Он не дал договорить.

Поцеловал так, как целуют, когда долго не давали себе этого делать и больше нет сил не давать. Почувствовала его ладони на своих щеках, его дыхание, его губы — соленые, потому что я плакала, а он целовал именно это, слезы прямо с кожи, одну щеку, другую, висок, снова губы.

— Я приехал, — говорил он между этим, — я сразу приехал. Как только узнал. Она не должна была. Что она тебе сказала — это все ложь, Люба, слышишь меня? Все, что она сказала — неправда.

— Сергей...

— Нет, ты слушай, — взял мое лицо в ладони и посмотрел прямо, близко, так, что некуда было отвести взгляд. — Я не жалел тебя. Никогда. Пожалеть и полюбить — это разные вещи, понимаешь? Я их не путаю.

Я молчала. Слезы шли сами, тихо, я уже не управляла этим.

— Я любил тебя еще тогда, — голос стал тише, но не тише по силе, а тише по-другому. Так говорят про важное. — В школе. Я был трусом и дураком, и я причинил тебе боль, и это моя вина, и я с этим живу. Но я тебя любил. Просто не умел, и боялся, и прятал за глупостями. А потом ты уехала. И я думал — ну и правильно, ну и хорошо, ну и незачем. А оно никуда не делось, Люба. Оно просто ждало.

— Ты не должен был говорить это сейчас.

— Должен. Я должен был сказать это гораздо раньше. Сегодня утром хотел, ромашек нарвали не успел. Больше не буду ждать.

Он сделал то, чего я совсем не ожидала. Опустился на одно колено. Прямо в поле, в пыли, в рабочих штанах..

— Люба. Выходи за меня замуж.

Я открыла рот.

— Кольца нет, — продолжил Сергей. — Будет. Или ты сама выберешь, мне все равно что, лишь бы тебе нравилось. Ресторана нет, музыки нет, ничего нет — поле, трактор вон там стоит, ты в слезах, я в пыли. Но я не могу ждать. Я три недели смотрю на тебя и думаю каждый день — скажи ей, скажи — и молчу. Хватит.

Я смотрела на него снизу вверх, Сергей стоял на колене, а я почему-то смотрела именно снизу вверх, хотя геометрически это было неверно.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты только что приехал на тракторе за моей машиной в поле.

— Другого транспорта не было.

— Ты весь в пыли.

— Это не отменяет вопроса.

Симон высунулся из открытой двери машины, посмотрел на происходящее и одобрительно тявкнул.

И тут меня накрыло, не слезами, другим. Смехом и слезами одновременно, как бывает, когда внутри что-то разжимается после долгого сжатия. Я смеялась и плакала, и это было одно и то же, и я не пыталась это остановить.

— Да!

— Что да?

— Да, выйду. За фермера. На тракторе. В поле.

Он встал, крепко, по-настоящему обхватил меня руками, так, что я почувствовала его сердце. Оно билось быстро. Он тоже нервничал. Это было неожиданно и невыносимо трогательно.

— Алена говорила неправду, — сказал тихо, уже в волосы. — Я стал другим. Жизнь научила и я не забыл.

— Я знаю, — сказала, и это была правда. — Просто испугалась, что снова поверю не тому.

— Не того испугалась.

— Ты что, мысли читаешь?

— Нет. Просто смотрю на тебя давно.

Мы стояли посреди поля. Июль, пшеница, синее небо и где-то там, на дороге, трактор с открытой дверью кабины. Сергей держал меня, я держала его, оба немного смешные, оба растрепанные, оба совершенно счастливые.

Виктория Андреевна, — подумала я, — гештальт закрыт. Можете выставлять счет.

— Симон нас видит, — заметила.

— Симон одобряет, — ответил Сергей. — Я слышал.

— Он тявкнул один раз.

— Одобрительно.

Засмеялась снова, уже без слез. Сергей смеялся тоже. Потом стало тихо. Хорошей тишиной, в которой не надо ничего говорить.

Лето никуда не торопилось.