Глава 5

Сердце билось слишком часто. Это было несправедливо и физиологически возмутительно.

Я стояла вся такая красивая в желтом сарафане с книгой про внутреннего ребенка под мышкой, такая нежная тургеневская девушка, и этот внутренний ребенок, судя по всему, был совершенно не готов к тому, что произошло только что.

Ни к Гамову, ни к Латышеву, ни к тому, что Латышев вообще здесь стоит и смотрит на меня воттак. Ему нельзя на менятак смотреть! Он на это не имеет никакого права.

— Запястье точно не болит? — повторил он.

— Я сказала: нет.

— Хорошо.

Он не уходил, стоял, смотрел на воду. Рубашка расстегнута, рукава закатаны, руки в карманах. Картина из тех, которые не нужно было мне видеть, потому что они откладываются в памяти без спроса.

Уйди, — мысленно попросила я. Уйди, пожалуйста, я хочу сидеть тут одна и делать вид, что меня все устраивает.

— Спасибо, — сказала вслух. Потому что вежливость, а это броня. — За Гамова. Но я справилась бы сама.

Латышев покосился на меня.

— Симон справился бы сам. Он вон чуть поводок не оборвал.

— Вот именно. Мы справились бы.

— Ага. Ты и четырехкилограммовая собака против двух мужиков.

— У меня высшее образование и словарный запас, — сказала любезно. — Этого обычно хватает.

Губы Латышева дрогнули в легкой улыбке.

— Все-таки не изменилась.

— Ты уже говорил это вчера.

— Вчера я имел в виду другое.

Я посмотрела на него внимательно. Он смотрел на меня так же прямо, без суеты, как смотрят люди, которые привыкли к открытому пространству и не нервничают от тишины. Это раздражало, я привыкла к людям, которые нервничают, такими проще управлять.

— Латышев, — сказала. — Ты сыграл в прекрасного принца. Засчитано. Можешь ехать обратно на своем тракторе покорять просторы Сосновки.

Он не уехал. Ни в переносном смысле, ни в каком другом смысле, даже не сдвинулся с места.

— Принца? — повторил он медленно, будто пробовал слово на вкус и оно ему не понравилось. — Это я, значит, принц?

— Бывший принц. Нынешний фермер. На синем тракторе. Понимаю, что образ требует доработки.

— А ты, значит, не нуждаешься ни в чьей помощи?

— Именно. Не нуждаюсь.

— Принципиально или просто характер такой?

Я открыла рот, закрыла, открыла снова.

— А тебе не все ли равно?

— Любопытно, — сказал он просто.

Вот этого я не ожидала. Снова.

Он умел делать это, вот так говорить коротко и попадать туда, куда не ждешь. В школе я думала, что это случайность, сейчас, начинала подозревать, что нет.

— Слушай, — в моем голосе появилось то самое, что я обычно приберегаю для переговоров с заказчиками, которые не платят вовремя. — Ты очень вовремя появился, это правда. Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. Я тридцать два года сама себя спасаю, и, как видишь, жива. Так что не надо разыгрывать спектакль про доброго соседа. Мы с тобой не соседи. Мы с тобой — никто.

Он помолчал.

— Никто? — переспросил.

— Никто.

— Ладно, — Сергей кивнул, как будто принял к сведению. А потом добавил: — Куда делась та Люба, которая была раньше? Помню она была живая, глаза горели. А эту, в желтом сарафане и шляпе Любу, я не знаю. Эта зная Злая тетка какая-то обиженная жизнью и которая так все еще не может забыть детские обиды.

Тишина стала другой, Симон перестал рычать. Как где-то на озере крякнула утка. Как собственное дыхание стало чуть громче.

Злая тетка? Обиженная жизнью? Детские обиды?

Вот оно. Вот оно снова. Пятнадцать лет прошло, декорации сменились, а по сути все то же самое! Тебя слишком много, ты не то, ты не та. Только раньше это называлось «Жирный Заяц», а теперь — «злая тетка».

Разница чисто косметическая.

— Повтори, — сказала я тихо.

— Что повторить?

— Вот это. Про тетку.

Латышев посмотрел на меня с легким удивлением человека, который не понимает, где именно оступился, но чувствует, что почва уходит из под ног потому что он сморозил лишнего.

— Я просто...

— Ты просто, — перебила, — ровно как пятнадцать лет назад, прокомментировал то, как я выгляжу. Только тогда ты кричал на весь берег, а сейчас говоришь вполголоса. Прогресс, ничего не скажешь. Ты вырос за эти годы, стал уважаемым человеком, фермером, благодетелем, но на деле так и остался придурком.

— Я не о весе...

— Я поняла о чем ты, не надо разжевывать, у меня прекрасное образование, а еще воображение. А еще за пятнадцать лет я научилась абстрагироваться вот от таких как ты. Недоумков!

Что-то в его лице изменилось. Что именно — не успела разглядеть, потому что злость уже накрыла меня полностью, горячая и почти физическая, и я сделала то, о чем через две секунды нисколько не пожалела.

Я толкнула его в грудь. Двумя руками. Изо всей силы.

Он этого не ожидал, сделал шаг назад, потом еще один — и край пирса оказался именно там, где оказался. Руки взлетели вверх в попытке сохранить равновесие. Не помогло.

Латышев упал в озеро с таким звуком и с таким всплеском, что утки взлетели сразу со всего берега. Секунда тишины. Потом из воды показалась голова. Мокрая. Злая. С ряской на плече.

— Ты что, совсем...

— Да, — сказала я. — Совсем.

Смех поднялся откуда-то из живота, настоящий, неудержимый, такой, который лечит лучше всякого психолога. Я смеялась и не могла остановиться, а Латышев сидел в озере по грудь, смотрел на меня и, кажется, не мог решить, что чувствовать.

— Это было... — начал он.

— Заслуженно, — закончила я, подхватила покрывало, сунула книгу в сумку и взяла Симона на поводок. — Всего доброго, Сергей Юрьевич. Купайся, раз пришел. Освежись!

Симон оглянулся на озеро, коротко, без лишних комментариев тявкнул один раз и потрусил рядом.

— Симон, — сказала, когда мы вошли в перелесок и озеро скрылось за деревьями. — Нас ждут бабушкины пирожки. А то не дай бог эта «злая тетка» возьмет и похудеет с горя.

Пес посмотрел на меня с полным пониманием.

Внутри все горело, но не от злости, а от чего-то сложнее, гуще, что не называлось одним словом и требовало времени, чтобы остыть. В горле стоял комок, который я не собиралась ни признавать, ни тем более выпускать наружу.

Не будет слез. Не будет.

Все слезы по этому человеку я выплакала в пятнадцать лет, в шестнадцать, в семнадцать — в подушку, в дневник, в темноту, когда никто не видел. Тогда казалось, что кончатся они никогда. Но кончились, высохли. И то, что осталось после, оказалось крепче и суше кости.

Он не понимает, почему я такая. Думает, что это дурной характер. Думает, что большой город испортил.

Пусть думает.

Я шла по тропинке, солнце прыгало по листьям, Симон деловито обнюхивал кусты, и где-то позади, на озере, Сергей Латышев, фермер, благодетель и бывший король Сосновки, выбирался на берег мокрый и, надеюсь, немного растерянный.

Вот тебе и гештальт. Закрытием и не пахло, а только подмоченной репутацией.