Глава 6

Медленно вылез из озера, с достоинством, на которое был способен мокрый мужик с ряской на плече. То есть, примерно никакого достоинства.

Вода стекала со штанов, хлюпала в ботинках, капала с волос за шиворот. Берег был пуст. Желтый сарафан и шляпа с широкими полями уже скрылись за деревьями, только смех еще висел в воздухе. Такой смех нельзя сыграть. Он либо есть, либо нет.

Сел прямо на траву и уставился на воду. Утки вернулись на озеро, посмотрели на меня без сочувствия и поплыли по своим делам.

Заслужил, — сказал я себе честно. Слово было точное, и оспаривать его не хотелось.

Люба была права, я сказал глупость. Не первую за эти два дня, третью или четвертую, если считать честно. Злая тетка. Надо же было так ляпнуть. Я имел в виду совсем другое: что та живая, острая, все замечающая Люба никуда не делась, просто спряталась поглубже. Но слово вышло не то. Слова у меня вообще выходят не те, когда рядом она.

Так было и в школе, я пятнадцать лет не думал об этом. Точнее, думать не разрешал, это разные вещи. А сейчас сидел мокрый на берегу, и думалось само.

Первый раз я ее заметил в шестом классе, нет, и раньше видел, но именно заметил в шестом. Она читала на переменке у окна толстую книгу, серьезную, явно не для шестого класса. Все носились по коридору, орали, кто-то в кого-то кидался портфелем, обычная перемена.

А она сидела и читала, и было в ней что-то такое, что я остановился и смотрел секунд десять, пока Вовка Серов не врезал мне мячом по затылку.

Потом я не думал об этом. Потому что Люба Зайцева была полная, а полных девочек в нашем классе не любили. Это был закон, который никто не писал, но все соблюдали. И я соблюдал.

Не потому что был жестоким, хотя, был, наверное, как бывают жестокими все, кто не думает о последствиях. А потому что проще было смеяться вместе со всеми, чем объяснять, почему не смеешься.

В девятом классе Люба написала сочинение про одиночество. Учительница литературы попросила ее прочитать вслух, как образец. Люба встала, поправила очки, которые она тогда носила, и начала читать ровным голосом, глядя в бумагу.

Про то, как можно быть одиноким в толпе. Про то, как люди придумывают себе стены, чтобы не чувствовать. Про то, что смех, это иногда не радость, а защита.

Класс захихикал на третьей минуте. Кто-то написал записку, записка пошла по рядам, сзади зашептались. Я сидел и слушал каждое слово. И думал о том, что она говорит про меня. Сама того не зная, говорит про меня.

Потом, разумеется, выходя из класса, я сказал что-то про Жирного Зайца. Рефлекс. Броня. Та самая, о которой она только что читала сочинение.

Вот такой я был мудак.

Алена появилась в десятом классе, переехала из соседнего района, красивая, легкая, правильная. На нее хотелось смотреть, как смотрят на что-то понятное и безопасное. С Аленой было просто. Она нравилась мне именно этим, никаких сочинений про одиночество, никаких книг у окна, никакого ощущения, что тебя видят насквозь.

Мы поженились через год после школы, как я вернулся из армии. Мать была рада, деревня была рада, я думал, что тоже рад.

Первые два года еще шло. Потом начало медленно расходиться по швам, как расходятся вещи, которые никогда не были одним целым. Алена хотела город. Я хотел землю. Она хотела жизнь, в которой не надо вставать в пять утра и думать про поголовье. Я не умел хотеть другую жизнь.

Про ребенка мы говорили. Она соглашалась иногда, это было в хорошие дни. Потом оказалось, что была беременна и не сказала. Решила сама так сказать эту «проблему», именно проблемой она назвала нашего ребенка, сама.

Сказала потом спокойно, как о чем-то решенном и закрытом. Смотрела на меня и не понимала, почему я так смотрю в ответ.

После этого я простить не смог. Не потому что моральный кодекс, просто это был последний момент, когда стало понятно: мы чужие люди. Окончательно и без вариантов.

Развелись тихо, она уехала. Я остался с хозяйством и с тишиной, которая поначалу была оглушительной, а потом стала просто тишиной. И три года я жил нормально. Работал, строил, ни о чем таком не думал.

А потом в деревню въехал красный Mercedes и въехал в мой трактор.

Встал с травы и начал выжимать рубашку. Бессмысленное занятие, она была насквозь мокрая, выжимай не выжимай. Ботинки хлюпали при каждом шаге.

Она меня толкнула. Обеими руками, от души, без предупреждения. Я этого не ожидал и не потому что не верил в ее решимость, а потому что не успел. Она двигается быстро для человека, который делает вид, что ему все равно.

И смеялась. Вот что не выходило из головы. Не злилась, не плакала, не произносила гневную речь. Смеялась по-настоящему, запрокинув голову, схватив пса на руки. Секунду я смотрел на нее снизу, из воды, и думал совершенно не о том, что должен был думать.

Думал: вот она. Не Жирный Заяц. Не злая тетка в шляпе. Не обиженная девочка из прошлого, которая приехала сводить счеты.

Она.

Живая, громкая, сердитая, смешная, с собакой под мышкой и книгой. Та самая, которая читала сочинение ровным голосом и не давала себе дрогнуть. Только выросшая, только ставшая больше во всех смыслах: в объеме, в уверенности, в праве занимать место в этом мире.

Я стоял по грудь воде и понимал, что влип. Серьезно, по-взрослому, без шансов сделать вид, что ничего не происходит.

Тропинка, по которой она ушла, была уже пустой. Березы стояли как ни в чем не бывало. Озеро блестело. Ты идиот, — сказал я себе. Слово тоже было точное.

Надо было объясниться тогда, у воды. Про школу, про сочинение, про то, что я помню каждое слово того сочинения до сих пор и никогда в жизни не признавался в этом никому. Но я открыл рот и… вышло про тетку.

Потому что когда она рядом, слова выходят не те. Пятнадцать лет прошло, а ничего не изменилось. Побрел к дороге, оставляя за собой мокрые следы в пыли. Через поле, мимо своих же посевов, которые стояли ровно и зелено и не имели никакого мнения о личной жизни хозяина. Это было приятно, рожь не осуждает.

К вечеру надо было поменять насос в коровнике, проверить технику перед завтрашним выездом, позвонить в район насчет кормов.

Дел было много. Голова была занята желтым сарафаном, смех над озером. И толчком без предупреждения.

Заслужил, — подумал я снова. И почему-то улыбнулся.