Глава 7

Домой вернулась в состоянии, которое трудно назвать одним словом. Радость — была. Злость — тоже была. Что-то еще, горячее, неудобное, не имеющее названия в приличном словаре.

Все это одновременно гудело внутри, пока я шла по тропинке, и Симон то и дело поглядывал на меня снизу вверх с видом психотерапевта, который ждет, когда клиент сам придет к нужному выводу.

— Не смотри так, — сказала ему. — Я в порядке.

Он посмотрел еще выразительнее.

— Я сказала: в порядке.

Бабуля ждала на веранде, сидела с кружкой чая, смотрела на дорогу якобы совершенно случайно, разумеется, просто так вышла подышать.

Поднялась по ступенькам и почувствовала на себе взгляд, от которого не спрятаться. Бабушкин взгляд это особый инструмент. Рентген, детектор лжи и прибор ночного видения в одном лице.

— Хорошо погуляла?

— Хорошо.

— Книгу почитала?

— Немного.

Пауза, кружка чая медленно опустилась на блюдце.

— А чего щеки красные?

— Солнце.

— Солнце, — повторила бабуля. — А Симон чего нервный такой?

— Он не нервный. Он всегда такой.

— Любочка-булочка.

— Бабуль.

— Ничего не хочешь рассказать?

Я открыла дверь и шагнула в дом.

— Нет.

— Ладно, — согласилась она немедленно, что было подозрительнее любых расспросов. — Иди, я пирог поставила. Со смородиной.

Переоделась, умылась и съела два куска пирога. Потом еще один, потому что думать на пустой желудок вредно, а думать было надо.

Он сказал «злая тетка». Я его толкнула. Он упал в озеро. Я ушла и смеялась. По справедливости — счет сравнялся. Он сказал грубость, я ответила физически. Квиты.

Но он до этого спас меня от Гамова. И спрашивал, больно ли. И сказал «я имею в виду глаза».

Накрыла пирог полотенцем, отодвинула кружку и уставилась в окно на бабушкин палисадник.

Нет, — решила я твердо. Нет, нет и нет. Это деревня. Это лето. Это старые нервы и новые обстоятельства. Ничего не происходит. НИ-ЧЕ-ГО! Психолог Виктория Андреевна была бы мной недовольна.

До вечера я занималась делом: разобрала второй чемодан, ответила на рабочие письма, провела созвон с командой. Московская жизнь продолжалась в телефоне, пока деревенская шла за окном своим ходом. Это было удобно, держать ногу в двух мирах и даже привычно.

Саша говорил, что я никогда не бываю до конца где-то одном месте. Что я всегда наполовину в работе, наполовину в голове и нигде — по-настоящему. Он говорил много правильных вещей. Умел это. Жаль, что между правильными словами прятал очень неправильные.

В девять вечера солнце еще висело над полем, деревенские сумерки приходят неспешно. Симон ткнулся носом в ладонь, потом в поводок, который висел на крючке у двери. Недвусмысленно.

— Идем, — сказала.

Бабуля провожала нас с крыльца.

— Далеко не ходи!

— До реки и обратно.

— Комары там!

— Знаю.

— Намажься хоть!

Я уже шла по улице. Репеллент снова остался на полке. Это становилось принципиальной позицией.

Река была в другой стороне от озера, через луг, по старой тропинке вдоль ивняка. Тут я любила гулять еще в детстве, когда хотелось тишины без свидетелей. Вода здесь не стоячая живая, с течением, с тихим голосом. Думается у текущей воды иначе, чем у неподвижной.

Симон бежал впереди, путался в высокой траве и выпрыгивал из нее с видом исследователя, открывающего новый континент. Я дышала. Просто дышала.

Хо-р-ошо.

Мысль была короткая и неожиданно честная. Здесь хорошо. Тихо, и пахнет нагретой за день землей и водой, и небо такого цвета, который в Москве не бывает, слишком там много другого света.

Может, психолог и правда знала, что делала?

Симон остановился у воды и зарычал.

Я подняла голову. У реки, по колено в воде, стоял Сергей Латышев. Уже сухой, в майка, старые джинсы, закатанные до колена, мокрые. Умывался после, судя по всему, рабочего дня, лицо еще блестело, волосы влажные. Не слышал, как мы подошли.

Потом услышал и обернулся. Пауза была секунды три. Но емкая.

— Опять ты?

— Опять я, — согласилась. — А у тебя привычка мыться в общественных местах?

— Река — не общественное место. Река — это река.

— Философски.

Он вышел на берег, встал на траву босыми ногами, смотрел на меня без улыбки, но и без той настороженности, которая была днем. Симон подошел к нему, обнюхал ногу и отошел, утратив интерес. Исчерпывающая характеристика.

— Люба, — сказал Сергей. Не Зайцева, не Любовь Матвеевна — просто Люба, и это прозвучало иначе, чем раньше. — Я хочу сказать кое-что.

— Если это снова про тетку, то я не взяла с собой смену одежды для тебя.

Он не улыбнулся, смотрел серьезно.

— Про школу. Я хочу извиниться. За все, что было.

Тишина, река текла себе, не интересуясь человеческими делами. Я смотрела на него и ждала, пока первый рефлекс: острый, защитный, готовый выдать что-нибудь колкое.

— За все, — повторила. — Это большое слово.

— Я понимаю.

— Значит, за «Жирного Зайца»? За берег в десятом классе? За три года, пока ты придумывал новые способы сделать так, чтобы я не забывала, какая я?

Он не отвел взгляд, это было неожиданно.

— Да. За все это.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем извиняешься сейчас? Пятнадцать лет прошло. Я уехала, выжила, построила жизнь. Зачем тебе это надо? Очистить совесть? Сбросить груз?

Он помолчал, не так, как молчат, когда не знают ответа, а так, как молчат, когда знают, но слова идут с трудом.

— Потому что ты приехала. И я смотрю на тебя и вижу, что оно никуда не делось. То, что я сделал, оно в тебе сидит.

— Ничего во мне не сидит.

— Сидит. Иначе ты бы не поправляла каждый раз, когда я говорю «Люба». Иначе ты бы не ждала, что я скажу что-нибудь про вес. Иначе ты бы не толкала людей в озеро за слово «тетка».

Я открыла рот. Закрыла.

Вот же.

— Ты психолог теперь? — сказала наконец. — Надо же. Диплом выдают вместе с трактором?

— Нет. Просто я смотрел.

— На что смотрел?

— На тебя. Тогда и сейчас.

Это было слишком прямо. Я не была готова к такой прямоте от человека, который вчера назад въехал в мою машину и не узнал меня.

— Латышев, — сказала осторожно. — Не надо делать из этого историю. Ты был подростком. Подростки жестокие. Я это знаю, ты это знаешь. Принято.

— Это не «принято». Это «прощено» или «не прощено».

Долгая пауза. Река. Ивы. Небо совсем розовое уже над полем.

— Не знаю, — сказала я честно. Честнее, чем собиралась.

Он кивнул. Не надавил, не стал просить большего.

— Ладно, — сказал тихо. — Это честно.

Мы постояли молча еще минуту — не неловкой тишиной, а какой-то другой, которая бывает, когда слова закончились и это нормально. Потом Симон потянул поводок в сторону дома, и я пошла за ним.

— Спокойной ночи, — сказал Сергей в спину.

— Спокойной ночи, — ответила, не оборачиваясь.

Не знаю — это было правдой. Первой настоящей правдой за весь этот длинный, странный, никуда не помещающийся день. Симон шел рядом, важно и молча.

— Не говори ничего, — предупредила я его.

Он не сказал. Но морду отвернул с видом существа, у которого есть свое мнение. Ну, а что было делать? Закатить скандал? Кстати, да, это была бы хорошая идея, но я устала, вот не сегодня, реально не сегодня.

Закачу завтра. И скажу, что пусть они свои извинения заберет себе.