Глава 8

Неделя в деревне сделала со мной кое-что неожиданное.

Я начала высыпаться. По-настоящему, до дна, без будильника и без ощущения, что тебя всю ночь слегка перемалывали.

Просыпалась сама, когда солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, лежала минут десять просто так, и это было нормально. Никакой вины за потраченное время. Никакого списка задач, который разворачивался в голове еще до того, как ноги касались пола.

Москва так не умеет. Я даже немного поправилась, что бабуля отметила с нескрываемым торжеством.

— Вот! — сказала она, накладывая мне четвертый блин. — Я же говорила. Свежий воздух, нормальная еда. А не эти твои салатики с травой и кусочком огурчика.

— Бабуль, я не ем салатики.

— Ну и правильно. Кролики едят салатики. А люди едят борщ.

Спорить с этой логикой было невозможно, поэтому я съела четвертый блин.

Симон за эту неделю окончательно перешел на бабушкину сторону. Формально он все еще спал на моей кровати, но сердцем был уже там, у плиты, рядом с запахом пирогов и вечной подушкой на кухонном стуле.

Предатель жил хорошо и не стеснялся.

С Сергеем мы не виделись. Точнее, почти не виделись. Один раз его трактор прошел по улице утром, я стояла у окна с кружкой кофе и смотрела, не двигаясь, пока он не скрылся за поворотом.

Потом допила кофе и сказала себе, что просто смотрела в окно. Бывает.

Разговор у реки сидел в голове занозой, не болезненной, но ощутимой. Ты была единственная, кого я замечал.

Я прокручивала это раз десять, каждый раз находя новые причины не верить. Слова — это слова. Люди говорят много всего вечером у реки, когда небо розовое и настроение лирическое. А утром они едут на тракторе и думают про надои.

Именно с такими здоровыми мыслями я и вышла в огород в то утро.

На мне были старые шорты для дачного режима и которые в Москве не надела бы ни за что: выцветшие, в мелкий цветочек, куплены лет семь назад и давно отправлены в категорию «только дома».

Майка с огромным принтом вишенок на груди. Волосы собраны кое-как, резинкой, которую нашла в кармане. Без макияжа, разумеется, какой макияж в огород в девять утра.

Симон сидел у грядки и наблюдал, пока я воевала с кустом смородины. Куст был старый, упрямый и явно привык побеждать. Но я решила, что буду помогать бабули, а не просто так лежать тюленем на раскладушке.

— Смотри и учись Симон, — сказала я ему, перехватывая ветку. — Вот так выглядит настоящая женщина. Без фильтров и без лишних иллюзий.

Симон зевнул.

— Спасибо за поддержку.

Бабуля вышла на крыльцо, посмотрела на мои успехи и сказала в сторону улицы:

— Сереженька! Заходи, заходи, дорогой!

Сереженька? Дорогой? Какого….

Я распрямилась так резко, что хрустнула спина. Сергей входил в калитку с небольшим ящиком инструментов. Огляделся, увидел покосившиеся доски в дальнем углу забора и кивнул бабуле — пришел чинить, все понятно, деловой визит.

Потом увидел меня.

Вот в этот момент я очень пожалела об отсутствии хотя бы туши на ресницах.

Он смотрел секунды три, не дольше, но достаточно, чтобы я успела вспомнить про шорты с цветочками, про майку вишенками и про то, что волосы собраны резинкой от брокколи. Я не была уверена, что это именно резинка от брокколи, но ощущение было именно такое.

— Привет, — сказал.

— Привет, — ответила, и сделал вид, что мне совершенно все равно.

Совершенно все равно, — повторила я себе внутренне и вернулась к смородине.

Он прошел в дальний угол участка, поставил ящик, начал осматривать забор. Бабуля немедленно испарилась в дом с такой скоростью и так своевременно, что я сделала мысленную пометку: поговорить с ней отдельно о понятии «случайность».

Несколько минут мы существовали параллельно. Сергей стучал молотком с той стороны, я боролась со смородиной с этой. Симон переместился к нему и сел рядом с видом прораба, контролирующего качество работ.

— Предатель, — негромко сказала.

— Что? — отозвался Сергей.

— Это я собаке.

Пауза. Стук молотка.

— Давно не обрезали? — сказал он про смородину.

— Вижу.

— Секатор нужен, не руками. Ветки сухие, их лучше секатором.

— У меня нет секатора.

— В сарае должен быть. Третья полка, в жестяной банке.

Я посмотрела на него поверх куста.

— Ты знаешь, где у нас в сарае секатор?

— Я этот сарай еще с твоим дедом строил. Мне лет четырнадцать было.

Это остановило меня на секунду. Четырнадцать лет — это шестой класс. Четырнадцатилетний Сергей Латышев строил сарай с моим дедом, пока я не знала об этом ничего.

Жизнь — странная штука.

— Схожу посмотрю, — сказала и пошла в сарай.

Секатор был именно там, на третьей полке, в жестяной банке с нарисованными петухами. Я взяла его и постояла в полутемном сарае лишнюю минуту просто так.

Когда вернулась, Сергей как раз вогнал последний гвоздь и осматривал результат. Хорошая работа, вышло ровно, крепко, без разговоров о том, какая это была сложная задача.

— Спасибо, — сказала. По поводу секатора, но можно было понять шире. Он кивнул. Потом, не глядя на меня, спросил:

— Как ты тут? Не скучаешь по Москве?

— По работе скучаю. По городу — нет.

— Неожиданно.

— Для меня тоже, — призналась честнее, чем собиралась.

Он открыто посмотрел, с интересом.

— В Москве хорошо зарабатывать, — сказал. — Но там же и тратить надо — просто чтобы выжить. Мне кажется, люди там работают, чтобы оплачивать право работать дальше.

Я открыла рот, готовая возразить и не нашла чем.

— Примерно так и есть, — согласилась. — Но там можно многое. Там я могу быть тем, кем хочу.

— А здесь не можешь?

— Здесь все знают, кем я была.

Он помолчал. Взял ящик с инструментами.

— Кем ты была — это одно, — сказал наконец. — Кем ты стала — другое.

С этим он и ушел. Спокойно, без оглядки. Я стояла с секатором в руке и смотрела на закрытую калитку. Симон подошел, сел рядом и тоже посмотрел на калитку. Потом на меня. Потом снова на калитку.

— Молчи, — сказала.

Он молчал. Но с таким видом, что лучше бы сказал. Я вернулась к смородине. Работала долго, методично, срезала лишнее. Куст постепенно принимал форму.

Кем ты стала — другое..

Простая фраза, а в голове крутилась до самого обеда.