ГЛАВА 8

— Сука ты. Подлая, лживая, дрянная сука. — и большим пальцем кровь с подбородка вытирает, а я оглушена этим ударом, у меня перед глазами рябит, и я понять не могу, за что бьет… за что вот так смотрит с ненависть этой вперемешку с горечью, от которой во рту привкус полыни.

— Смотрю на тебя и не пойму, что ж ты за тварь такая невиданная, что за зверь внутри тебя живет, что вот так может вгрызаться клыками лжи и рвать душу на части. Что ты такое… Настя? Неужели женщина тебя на свет родила?

— Я чувствовала, что ты жив, — шевеля разбитыми губами и не желая воспринимать его страшные слова. Мой мозг отказывался это сделать. Слишком жестоко после всего… слишком больно. А он расхохотался. Жутко расхохотался так, что кожа покрылась мурашками страха… впервые я опять его испугалась.

— Нееет, ты точно знала, что я мертв. Твой любовник ведь сказал тебе, что я не вернусь, верно? Обнадежил свою брюхатую сучку-шлюшку, что скоро она избавится от своего деспота и вернется домой… Как ты это сделала? Он был мне предан… преданнее пса. Анмар не любил меня так, как мой названый брат Рифат. Как ты сделала из него подонка? Как заставила его настолько сойти с ума… Хотя что я спрашиваю? — все еще гладит мое лицо. Жутко гладит, не нежно, а очень сильно, словно давит кожу. — Я ведь сам готов был предать ради тебя кого угодно. Убить кого угодно… и убивал.

— Любимый…

И теперь уже в полной мере ощутить, как бьет, увидеть взлетевшую ладонь и ощутить, как обожгло губы болью.

— Еще раз посмеешь назвать меня так — я выдеру тебе клещами язык. Прямо здесь. Наживую.

И я готова разрыдаться от этой боли, от неверия, что происходит на самом деле, от ненависти этой страшной, как необратимое стихийное бедствие… А еще жуткой волной лихорадки понимание… осознание, что все это время он был жив… и где он был?

— Аднан… не делай этого с нами. Посмотри на меня. Это я. Твоя зима. Твоя Альшита. Ты возродил меня к жизни, ты вырвал меня у смерти. Это я, — захлебываясь слезами, наконец-то почувствовав голую ненависть кожей, каждой порой, он отдавал ее мне своим диким взглядом, он вбивал ее в меня, как острые ржавые гвозди, выражением лица.

— Конечно, это ты. Ты — ненавидящая и проклинающая меня. Ты — мечтающая сбежать отсюда на свою Родину. Ты — твердившая, что была бы рада, если бы я сдох. Конечно, все это ты. Даже не представляешь, как сильно мне хочется причинить тебе боль. Как сильно хочется прямо здесь свернуть тебе шею и смотреть, как ты бьешься в конвульсиях.

Шепчет мне в лицо, а меня лихорадит от этого шепота.

— Аднан, — колени подгибаются, но он крепко держит за волосы.

— Нееет. Для тебя больше не Аднан, а Господин. Мой Господин. Помнишь? Я твой хозяин, а ты моя вещь. Безвольный и жалкий подарок. Или ты уже забыла об этом?

Дернул к себе, заставляя стать на носочки.

— И ничто тебя не спасет. Ни твоя страна, ни твой бывший муж, который уже пожалел о том, что просто посмел посмотреть на тебя, и он проклянет эту жизнь еще не раз, прежде чем я позволю ему сдохнуть. Он уже развелся с тобой… по нашим законам это быстро происходит. Остались формальности, которые легко решить за деньги. А ты… ты грязная, вонючая вещь, раздвигавшая ноги перед моим братом, стонавшая под ним, родившая ему дочь. Ты — мразь, которой нет прощения, и только проклятий она и достойна.

Я зашлась в немом крике, отрицательно, истерично качая головой.

— Нееет. Нееет. Все не так. Это неправда… откуда ты… откуда эти чудовищные обвинения?

Он замахнулся, и я вся съежилась, ожидая удара, но он не последовал, а я все же замолчала. Не потому что испугалась физической боли… меня это убивало морально. Потому что я видела его глаза. Я перестала быть для Аднана человеком.

Сглотнула слюну с кровью и посмотрела на него невидящим взглядом сквозь туман слез и непонимания.

— А теперь слушай меня внимательно, сука. Да, теперь это твое второе имя — моя сука. Ты сейчас позвонишь своей матери. Позвонишь и скажешь, что по вопросам бизнеса ты вынуждена уехать со твоим мужем в Каир. Когда вернешься, ты не знаешь. Поняла? Одно неверное слово, движение или что-то, что мне не понравится, их всех порежут на куски, и я буду великодушен — я покажу эти куски тебе.

Постепенно до меня начинало доходить, что происходит, и занемевшие пальцы стали замерзать от пронизывающего их льда догадки. Аднан знает о замужестве, он считает Бусю дочкой Рифата. Да. Он считает именно так. Ведь это он меня заманил сюда. Это он… он посмел схватить детей и мою мать. О, Божееее.

— Умная девочка, начала вникать в происходящее, да? Глаза прояснились, я вижу, как задрожали губы. Вот теперь нам уже страшно.

Сжимает мои волосы еще сильнее, так, что теперь слезы катятся от двойной боли.

— Ты… ты похитил детей и маму? Ты… Божеее, это тыыы.

— Конечно, это я. Вряд ли я позволил бы кому-то другому причинить тебе страдания. Это только мой кайф. Эксклюзивный.

Нет. Этого не может быть, качаю головой, чувствуя, как зуб на зуб не попадает. Так не может быть. Нет. Только не это. Я ведь оплакивала его… я все эти годы не жила по-настоящему. Я потеряла его сына… я растила его дочь. Это слишком жестоко. Слишком невыносимо жестоко.

— Ты не мог обидеть детей и невинную женщину…

Голос сорвался на хрип, а я полетела в пропасть… в бездну неприятия происходящего.

— Оооо, как плохо ты меня знала и недооценила, Настя. Я способен на что угодно, особенно когда меня так омерзительно предали те, кого я любил и кому доверял, как самому себе. Я представлял, как мой… почти брат трахает тебя, как отдает приказы моим людям… как берет на руки ребенка, рожденного от моей женщины, и превращался в зверя, способного на что угодно.

— Нет. Это ложь. Это твоя ревность и твое воображение, больное воображение. Рифат, он… он любит тебя, а моя дочь… она и твоя тоже. Твояяяя, Аднан.

Снова пощечина. На этот раз сильнее, и хватка на горле так, что перехватило дыхание и глаза расширились.

— Заткнись и слушай меня внимательно. Никогда больше не произноси его имя при мне. Никогда больше не называй свою… свою девку моим ребенком, ибо я не идиот и умею считать. И запомни, ты — никто. Повторяй это про себя, как мантру. Ты — лживая шлюха, которая изменяла мне и родила чужого ребенка, больше не имеешь права разговаривать, пока я тебе не разрешу.

— Я не изменяла… не изменяла тебе никогда. Ты ничего не знаешь… ничего не знаешь, Аднан. Пожалуйста, дай мне шанс рассказать. Дай шанс оправдаться перед тобой, и ты поймешь, как несправедлив ко мне… И мы… мы ведь живем в современном мире. Проверь… есть анализы… ты ведь можешь проверить, Аднан. Я плакала о тебе каждый день и каждую ночь. Она твоя дочь… я дала ей имя…

— Мне плевать на ее имя.

Рявкнул мне в лицо так, что я поморщилась.

— Пожалуйста… дай мне шанс оправдаться. Ради всего, что было между нами… всего лишь один шанс.

Хватка на горле ослабла, и я снова обхватила его за лицо обеими руками. Он слышит, он не может меня не слышать. Только бы позволил договорить и объяснить. Только бы дал мне эту возможность… иначе я погибла.

— Посмотри мне в глаза. Разве там есть ложь? Там есть предательство? Ты видишь там равнодушие? Посмотри, сколько там муки и скорби по тебе. Ты ведь умеешь читать людей. Ты опытный, умный. Посмотри и скажи сам себе, что я лгу, что вот так можно лгать. Я прошу тебя, Аднан.

Слезы катятся по щекам, смешиваясь на разбитых губах с кровью. Сжал мое горло сильнее, заставляя распахнуть глаза шире и впиться пальцами ему в плечи. Размазал мою кровь большим пальцем по щекам и подбородку. Смотрит на губы, потом снова в глаза, и я не вижу больше в них себя. Пусто. Они совершенно пусты, его зеленые омуты, где поселилась только ненависть и жажда моей боли.

— Не сомневайся, я проверю. Я дам тебе этот шанс до отъезда отсюда. Но… это вряд ли изменит все, что я видел. Видел, как ты с ним… как. Дьявол. Я не могу об этом даже думать, мне хочется убить тебя. Не прошло и… и нескольких дней после моей смерти, как ты вышла за него. Так чесалось? Так хотела раздвинуть перед ним ноги, что не могла потерпеть?

— Все было не так… он спас меня. Это был единственный выход.

— Как же мерзко ты лжешь.

Отшвырнул в сторону с такой силой, что я ударилась о стену и замерла в ожидании того, как он подойдет ближе ко мне тяжелой поступью и склонится надо мной, привлекая к себе за затылок. Таким я его никогда не знала…

— Я привел тебя в свою семью. Посадил за свой стол и разделил с тобой постель, представив своей будущей женой. Ты опозорила меня, мою семью, моего отца. Ты выставила нас… тупыми ублюдками.

— А почему тебя не было… где ты был все это время? Если остался в живых, почему так долго не приходил? Почему заставил поверить в свою смерть?

Сорвалась на крик, вцепилась сильнее в его плечи.

— Учился заново ходить, есть, разговаривать… в то время как ты трахалась с моим другом и братом, сбежав к себе домой. Ты… вышла за него замуж. Отдала ему все то, что обещала мне. Родила ему ребенка… когда он покрывал твое тело, ты думала обо мне? А? Настя. Ты думала, вспоминала обо мне, когда стонала под ним? Я снился тебе по ночам?

— Снился. Каждую ночь снился. Я видела тебя во сне и наяву. И никто… никто кроме тебя не прикасался ко мне… Я была верна тебе, пока ты… пока ты…

Он ведь молчал все это время и где-то был. Он жил без меня и не думал сказать мне об этом. Мне казалось, я сейчас заору, мне казалось, что я вся превратилась в пульсирующую боль. Он все эти годы был жив и наблюдал за мной. Я оплакивала его, сходила с ума и рвала на себе волосы, а он просто жил дальше и строил планы мести.

— Ты… ты мог найти меня и забрать. Ты мог вернуться ко мне, но не сделал этого. Почему ты бросил меня?

И снова оглушительный хохот.

— Это смешнее тупых анекдотов Шамаля… это настолько смешно, что я даже не сверну тебе за это голову. Кого бросил? Замужнюю сучку? Кого я бросил? Шалаву, которая мечтала уехать к себе на родину и жила на деньги Рифата? Я тебя не бросил, ты стала мне омерзительна. Я просто не думал о тебе. Я думал о мести. О том, как найду тебя и заставлю рыдать кровью за твое предательство. Какая ирония. Ничто не спасло тебя от меня. Ты все равно вещь. Моя рабыня. Ты попрощаешься со своими детьми и поедешь со мной. Добровольно. Ясно?

— Где ты держал моих детей и маму? Ты… ты мучил и пытал их? Ты… посмел это сделать?

Усмехнулся с какой-то невыносимой горечью.

— А говорила, что любишь… разве можно любить монстра, каковым ты всегда меня считала? Еще одна ложь… как только черви не жрут твой язык.

— Что ты с ними сделаешь?

— Оооо, ты ведь наверняка сама красочно нарисуешь для себя все, что я сделаю с Аминой, твоей дочерью и матерью. И ты знаешь… все это будет правдой. Поэтому заткнись и слушайся меня. Тогда ни с кем и ничего не случится. Сейчас тебе отдадут твой сотовый, и ты скажешь все так, как я тебя научил.

Он направился к двери, а я не выдержала и схватила его за рукав пиджака.

— Аднан. Подожди. Почему? Почему ты поверил только в это… почему поверил не во что-то хорошее… почему не подумал о том, что Рифат это сделал, чтоб защитить меня… а я никогда не изменила бы тебе ни с кем. Вспомни наши ночи после моего выздоровления. Вспомни, как нам было хорошо вместе и как я любила тебя.

Резко обернулся ко мне и привлек к себе за затылок.

— Вспомни… я уже не хотела уезжать. Я была с тобой. Ждала тебя… встречала, тосковала по тебе. Почему ты называешь меня Настя? Ты ведь дал мне другое имя, и я приняла его. Поверь мне… не кому-то, а мне.

— Прошли те времена, когда я кому-то верил. Теперь я верю своим глазам и ушам. Я все видел… мне никто не говорил. Зачем? Если я… стоял там у подъезда и видел, как ты… как последняя течная сука, тащишь его за руку в дом. Так он защищал тебя? Трахая? Ты мне противна… ты мне омерзительна настолько, что при мысли о тебе у меня сводит скулы. Мне хочется применить к тебе самое жуткое насилие и причинить боль… и я причиню… я причиню тебе такую боль, что ты будешь рыдать кровью… И ты больше не Альшита. Ты моя сука Настя.

Оттолкнул от себя и вышел из номера, а я медленно сползла на пол, захлебываясь слезами и понимая, что меня спасет только чудо… только невероятное, особенное чудо… Если Аднан сделает анализ… у меня еще будет шанс выжить.

Поднялась вдруг и бросилась за ним, еще не понимая, зачем бегу и о чем хочу попросить… но сердце знало. Вцепилась в рукав его черного пиджака.

— Дай мне попрощаться не по телефону, дай мне их обнять.

Посмотрел на меня презрительным взглядом несколько секунд, словно раздумывая.

— Я ведь уеду с тобой. Уеду не на один день. И я не знаю, что будет… Не знаю, понимаешь? Позволь мне увидеть их.

— Вернись в номер. За тобой придут.

И развернулся, чтобы уйти, но я опять бросилась следом.

— Так ты позволишь?

— Я сказал — в номер.

Я вернулась обратно и закрыла за собой дверь. Сползла по стене и села на пол, обхватывая свои колени ладонями и глядя перед собой невидящим взглядом. Мне было страшно. Я уже знала, что можно ожидать от Аднана… и я поняла, в чем он меня подозревает. Никто не сжалится надо мной. Моя смерть — это вопрос времени. Часы на стене тикали нескончаемым движением необратимости. Словно отщелкивали секунды до моего полного падения в бездну. И мне казалось это время бесконечным.

У меня затекли руки и ноги, когда наконец-то послышались шаги за дверью. Наивно предполагала, что вернулся Аднан, но пришел уже не он, а двое мужчин в таких же черных костюмах с совершенно лысыми головами. Один из них заговорил со мной.

— Нам приказано отвезти вас туда, куда вы просили.

У меня дико забилось сердце, и я не поверила своим ушам. Но мужчина не проявлял ни одной эмоции.

— Нам так же приказано стрелять на поражение при любом вашем неверном движении. У вас будет ровно пять минут. Через пять минут может случиться непоправимое. Вы выйдете из машины, сделаете то, что хотели, и вернетесь в машину. Вам ясно?

Я коротко кивнула… конечно, мне все было ясно. Ясно, что эти ублюдки будут держать на мушке моих детей и мою мать, пока я буду с ними прощаться.

— Идите за мной.

Кивнул мне, и я без промедления пошла за ними по длинному гостиничному коридору. Я все еще не верила, что все это происходит на самом деле и мне не снится весь этот кошмар снова. Не видится сквозь марево дурмана.

Пока ехали в машине с тонированными стеклами, я все еще вспоминала каждое сказанное Аднаном слово. И не верила, что он на самом деле говорил мне все это. Не верила, что я для него настолько жалкая и низкая тварь. Автомобиль свернул к парку развлечений, и я вначале не поняла, что мы здесь делаем. Не поняла, потому что ожидала увидеть маму и детей совсем в другом месте… На какие-то мгновения мною овладело странное чувство радости… я не верила сама себе. Их ведь никуда не увезли и нигде не заперли. Вот они — моя мама, Буся у нее на руках и улыбающаяся Амина с сахарной ватой в руке. Они улыбаются, Буся подпрыгивает и тянется за шариком, моя мама с трудом удерживает эту егозу. И они явно не напуганы. Я сделала несколько шагов к ним, а потом побежала, как ненормальная, схватила дочь из рук матери, прижала к себе, обцеловывая ее личико, прижимая к себе Амину второй рукой и пока стараясь не смотреть на маму.

— Настя, дочка, ну ты меня и напугала. Я уже несколько часов тебя жду. Сообщение от тебя получила — срочно приехать сюда. Мы и помчались. Потом ты второе написала — веселиться и ждать тебя. Я перезваниваю — ты не отвечаешь. Что за шутки такие?

Значит, вот как все было. Никто моих детей в подвале не держал и не похищал. Аднан слишком хорошо меня изучил. Он даже не утруждал себя. Ему не надо было похищать детей… ему всего лишь надо было заставить меня в это поверить. Я бросила взгляд на часы.

— Мне надо уехать.

— Опять? Твоя работа?

— Нет, мама. Мне надо уехать в Каир.

— Когда?

Мама, инстинктивно потянула шарф на Амине, поправила ей шапку.

— Сейчас.

— В смысле, сейчас?

— Мне надо уехать. Срочно. У… у Рифата неприятности, и нам надо вылететь немедленно.

Господи. Оказывается, я умею грязно и мерзко лгать, умею изворачиваться так же, как родственницы Аднана.

— Что случилось? Что-то страшное?

— Нееет. Не страшное, но надо обязательно уехать.

— Надолго?

— Я не знаю.

— Мне все это не нравится. Почему Рифат не с тобой? Он остался в машине?

— Мам, давай без истерики. Мне и так плохо от всех неприятных известий, и мне и так не хочется никуда ехать. Я прошу тебя… просто присмотри за детьми.

Снова на часы.

— У меня пару минут… скоро самолет.

Буся ударила меня по обеим щекам ладошками одновременно.

— Не уходить… маам, не уходить.

Я почувствовала, как слезы подступают к горлу. Только не сейчас и не при маме.

— Ты нас бросаешь, дочка? Бросаешь на меня детей и… и вот так уедешь?

— Я… я оставлю тебе карточку, там много денег, вам хватит.

— Какие деньги? Разве я сейчас о деньгах. Посмотри на меня. Я вижу… вижу, что это не на пару дней. По глазам твоим вижу. Неужели прав был отец, ты отвратительная дочь и кукушка-мать?

— У меня, — сделала вдох, чтобы не задохнуться от боли, — у меня нет выбора. Я должна ехать с Рифатом. Прости… прости меня, мама.

Повернулась к Амине, и пока Буся беспрестанно повторяла "мама", я обняла вторую девочку, и та робко прижалась ко мне. А я гладила ее по голове и не понимала, кого утешаю на самом деле. Чувствуя, как постепенно боль обуяла меня всю, окутала и сжимает тисками. Что будет с нами? С ними?

Аднан не пощадит никого, если я ослушаюсь. Я могла бояться каких угодно монстров и маньяков-похитителей, но его я боялась сейчас намного сильнее. Потому что я вспомнила, кто он и на что способен.

— Ты боишься, да? — спросила Амина на арабском, сжимая мою руку. — Что-то случилось? Не уезжай. Давай уйдем домой прямо сейчас. Тебе не надо никуда ехать…

— Надо, милая. Мне очень надо. Ты присмотри за мамой и за Бусей. Ты большая уже и сильная. Тот номер телефона, что я давала, он у тебя?

Она кивнула.

— Вот и славно. Если что, звони туда, они помогут.

— А ты? Ты не будешь нам звонить? Не будешь с нами на связи?

Я отрицательно качнула головой.

— Не знаю.

— Не уезжай… мне страшно. Мне очень страшно.

— Не бойся, моя маленькая. Все будет хорошо.

— Ты вернешься?

О, если бы я знала…

— Обязательно вернусь.

Прижала к себе еще раз Бусю. Зацеловала глаза, щеки, дрожащие губы, прижала к себе с отчаянной силой.

Из машины посигналили, и я вздрогнула. Обняла маму, не обращая внимание на ее холодное сопротивление.

— Я так люблю тебя, мамочка. Помни об этом, я всех вас очень сильно люблю.

Мама вдруг вцепилась в меня, не давая уйти.

— Не уезжай, слышишь, дочка. Ты ведь не хочешь. Не уезжай с ним. Может, я и не права была, и не муж он тебе совсем. Разведетесь. Ничего, прорвемся, работу тебе вторую найдем. И я как-нибудь покручусь. И не так люди живут. Не уезжай с ним. Ты не обязана.

— Обязана… — ответила очень тихо, — прости меня, пожалуйста. Я обязана.

Посмотрела в глаза дочери и ужаснулась, что для Аднана она живое доказательство измены. Он не считает ее своей дочерью… нашу девочку.

Разве ради этого Аднана стоило умирать от горя и хоронить себя живьем? Стоило пройти все муки ада, чтобы узнать, что все напрасно? Мне хотелось орать и рвать волосы на голове, мне хотелось отказаться ехать, заставить уйти ни с чем или дать отпор, но я сильнее прижимала к себе детей, глядя остекленевшим взглядом на проклятую машину и представляя себе, как оттуда наставили дуло пистолета или винтовки на моих детей. У меня нет выбора, и Аднан прекрасно об этом знает. Теперь я уже не сомневалась — он способен убить детей. Даже будь они в подвале, я бы не испугалась столь сильно. Потому что этот человек хладнокровно просчитал каждый свой шаг и мою реакцию. Он все это продумывал не один день.

В эту секунду я подумала о том, что, наверное, было бы лучше, если бы он, и правда, умер. Лучше оплакивать родного и любимого, чем смотреть, как этот родной стал чужим и как он топчет грязными сапогами все, ради чего я носила эту невыносимую боль годами без него и выла по ночам раненым зверем.

Я шла быстрым шагом к машине и слышала крики Буси, я мысленно видела, как она тянет ко мне руки, и сердце обливалось кровью. Я сама сходила с ума, кричала вместе с ней, но беззвучно. Никогда… никогда не прощу тебе этой боли, Аднан ибн Кадир.

Меня привезли обратно в гостиницу и закрыли в номере снаружи. Теперь оставалось только ждать. Его решения… и результата теста. И я знала, что какой бы виноватой не считал меня Аднан, он узнает сегодня, что Буся его дочь. Узнает и… и пусть горит от стыда, что посмел усомниться в этом. Я даже представила себе, как он просит прощения у меня, как обнимает и прижимает к себе, как шепчет слова утешения по-русски и целует мои губы.

Я так размечталась, что задремала на полу, облокотившись о стену. И вскинулась, когда открылась дверь и с грохотом распахнулась. Увидела Аднана, вскочила, тяжело дыша и широко распахнув глаза в надежде, а он какое-то время смотрел на меня совершенно непроницаемым взглядом, а потом швырнул мне в лицо бумагу. Она закружилась и упала на пол. Я тут же наклонилась и подняла ее. Пробежалась глазами и радостно всхлипнула.

— Подтверждено… ты видишь, отцовство подтверждено? — шептала я, глотая слезы и сотрясая листом. — Там написано…

— Заткнись. Я знаю, что там написано.

И я замолчала, прислоняясь к стене и не понимая, почему его глаза не просто полны ненависти, они стали от нее черными. В них поселилась сама смерть, и они даже не сверкают в бликах электрического света.

— Он… ее отец. Ты специально заставила меня пройти через это унижение? Нарочно ткнула лицом в вашу грязь? Сукааа… какая же ты дрянная сукааа.

Я ничего не понимала и отрицательно качала головой.

— Но… ты сдал кровь, и анализ, он…

— Не я сдавал кровь… кровь сдал этот… этот проклятый ублюдок, и отцовство подтвердилось.

Я не верила своим ушам, у меня от ужаса и паники подгибались колени. Аднан ударил кулаками у моего лица, и я вскрикнула от ужаса.

— Ты пожалеешь о каждом своем вздохе… каждый из них достанется тебе с кровью. Я клянусь. Я превращу каждое мгновение твоей жизни в бесконечную пытку.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас произошло нечто жуткое и абсурдное. Нечто ужасное и не имеющее объяснения. Наверное, я онемела от шока, продолжая смотреть в страшные глаза Аднана.

Он вынес мне приговор и приведет его в исполнение с присущей ему непримиримой жестокостью, потому что я действительно забыла, кто он — передо мной самый жуткий и безжалостный зверь. Царь Долины смерти. Тот, кого боятся до суеверной лихорадки. Он не пощадит меня, и ничто уже не убедит его в том, что это ошибка… или какие-то дьявольские козни. Для него я предательница, а этот проклятый тест и наша дочь — живое тому доказательство.