ГЛАВА 9

Вот и он… ненавистный запах песка, сухости и рабства. Я почувствовала его еще в фургоне, когда проснулась с глухой болью в затылке и висках. Меня усыпили, когда перевозили через границу. Так, как поступили и в первый раз. Только теперь в фургоне я была одна. Со мной не разговаривали и на меня даже не смотрели. Швырнули в кузов джалабею, куфию и сандалии. Но я демонстративно не переодевалась. После того как меня разлучили с детьми, я уже ничего не боялась. Что может быть страшнее разлуки с ними и ненависти любимого мужчины? Только ожидание адской боли от него и нескончаемой казни.

У меня не осталось слез, я трогала дрожащими пальцами ошейник и смотрела в одну точку. Я думала, что никогда не вернусь в те времена, когда была бесправной игрушкой хозяина Долины смерти. Словно насмешка надо мной… насмешка над моими надеждами, болью и мечтами. И я опять в этом жутком пекле без надежды на возвращение домой.

Меня отбросило куда-то назад, и у меня уже не будет такого шанса, как раньше. Я не представляла, что со мной сделает Аднан и как далеко он зайдет в своей ненависти. Я успела забыть, какой он страшный монстр и деспот, я успела привыкнуть к совсем другому Аднану за наши недолгие моменты счастья.

Но я так же слишком хорошо помнила, на что он способен, чтобы не понимать своего приговора, не видеть его в полыхающих ненавистью глазах. Меня привезли в какую-то деревню. С завязанными глазами. Я слышала ржание лошадей, детские голоса и женские, блеяние овец. Кто-то тащил меня по песку, и мне приходилось идти, в ужасе прислушиваясь к звукам и пытаясь услышать среди них ЕГО голос. Я все еще верила, что он придет мне на помощь, если что-то будет не так.

Глупая и все еще наивная идиотка… которая даже подумать не могла, что он и есть самый безжалостный и жуткий палач. Меня закрыли в каком-то помещении совершенно одну. К ошейнику прикрепили веревку и привязали к кольцу в стене. Позже я сдеру пальцы и ногти в кровь, но так и не смогу развязать узел. Голые стены, солома, кровать. Ведро для справления нужды и железная миска с водой. Как у собаки. И все. Меня не трогали. Никуда не выводили. Несколько раз в день заходила девушка в черном хиджабе, она приносила еду и воду и выносила ведро. Ни слова мне не сказала и ни на один вопрос не ответила.

Недели взаперти. Каждый день похож на предыдущий, и глухая неизвестность. Это тоже разновидность пытки, нет ничего ужаснее, чем не знать, что с тобой будет завтра. Словно смотреть на занесенный над головой топор и ждать, когда он опустится. Мне лишь иногда удавалось добраться к самому краешку заколоченного снаружи досками окна и пытаться в узкий треугольник рассмотреть, что происходит снаружи.

Я все еще ждала, что он придет… что весь этот кошмар закончится. Аднан не выдержит и придет ко мне. Он ведь любил меня, я знаю, что любил. Я видела эту любовь в его глазах. Неужели от нее ничего не осталось? Одна лишь ненависть?

Иногда я думала о Рифате и содрогалась от ужаса. Аднан казнил его? Обвинил и жестоко убил, даже не дав оправдаться? Как можно подозревать в предательстве самых верных?

Я плакала по Рифату, потому что была уверена, что его не пощадили. Мне было до боли жаль своего мужа… пусть он даже и был им лишь на бумаге. Он пострадал из-за меня, потому что заботился обо мне, а я не смогла убедить Аднана, что никакой измены на самом деле не было. Как же я боялась, что теперь гнев Аднана все же выльется на мою семью и детей. Я не хочу об этом узнать. Тогда лучше бы убил меня сразу, я не могу больше мучиться и ждать, я схожу с ума в четырех стенах. И маленькие обрывки происходящего снаружи только больше заставляют изнывать от неизвестности. Слышать, как они по вечерам сидят у костров, играет музыка и слышен женский смех. Только понять не могу… где мы именно находимся. Потому что диалект немного отличается и… такое впечатление, что и люди совсем другие, как и то, что происходит в самой деревне. Судя по всему, мужчины пьют спиртное… я слышу пьяные голоса и иногда женские крики.

Теперь я только ждала, когда появится Аднан. Что скажет мне? В чем обвинит?

Мне хотелось выть от отчаяния, боли, обиды. Про меня забыли или меня наказывали этой тюрьмой. Меня словно нет, не существует и никогда не существовало.

Я потеряла счет времени. Я перестала понимать сколько нахожусь здесь и начала сходить с ума от этого вынужденного одиночества. Когда в очередной раз зашла та женщина, я бросилась к ней с криком.

— Позови его. Пусть придет ко мне и убьет. Пусть скажет, сколько это будет продолжаться… иначе… иначе я не знаю, что будет.

Но она не ответила, попятилась назад, уронив миску, и выбежала на улицу, прикрывая дверь. И тогда я решила, что перестану есть. Какая разница, если он и так собирается казнить меня? Изощренно и медленно, а так это будет быстрее.

Я не ела три дня. Женщина приносила мне еду и уносила полные тарелки. На четвертый у меня уже не было сил, я просто лежала на постели и смотрела в одну точку. Я знала, что Аднану докладывают обо мне. Возможно, это тоже элемент его казни — сломать. Доказать, что я все равно не выдержу, но в таком случае он плохо меня знает. Я способна выдержать и не такое… или не способна ни на что. Боже, с кем я воюю, чего и от кого жду? Он ведь жаждет моей смерти и боли. К вечеру желудок скручивали голодные спазмы, а выпитая вода вызывала тошноту. Я истекала холодным потом и лежала на кровати. Вытерпеть. Совсем немножко. Не смотреть на тарелку с пищей, не сдаваться, иначе все действительно напрасно. Даже не заметила, как провалилась в сон после недели бессонницы. Меня разбудил звук отпираемой двери, точнее, ее просто вышибли, и я, вздрогнув, приподняла голову.

Вошли двое мужчин с закрытыми лицами. Они схватили меня под руки и, усадив на стул, связали.

— Не смейте меня трогать… не смейте ко мне прикасаться.

Меня даже не слушали, один из мужчин схватил сзади за голову и заставил ее запрокинуть, удерживая за подбородок.

— Ты будешь есть. Наш повелитель, Кудрат, приказал, чтобы ты ела. Накорми.

Кивнул второму, и он подошел ко мне с миской в руках. От ужаса я вся окаменела. Какой Кудрат? О чем они? О Боже. Куда я попала? Неужели меня выкрали у Аднана и куда-то приволокли?

Но дальше мне стало не до мыслей и не до чего вообще, меня насильно кормили, давили на щеки и вливали мне в рот мясной бульон, пачкая меня жиром, который стекал по подбородку и по груди. Я давилась и пыталась выплюнуть еду, но запрокинутая голова не давала мне этого сделать. Когда они закончили меня кормить и отвязали от стула, я упала на пол, рыдая и кашляя, чувствуя, как в горле застряли остатки еды и болят губы от ударов железной ложкой, когда ее пытались засунуть мне в рот.

— Ублюдки, — прохрипела им вслед, хватаясь за горло и переворачиваясь на спину, пытаясь отдышаться и справиться с диким волнением. Я уже ничего не понимала — ни где я, ни кто меня держит в плену. А потом раздались голоса снаружи, и у меня отнялось все тело, занемели руки и ноги, а ужас заставил широко распахнуть глаза.

— Асад вернулся. Что-то он рано… ну все, сегодня будет оргия.

— Шармут привез новых, смотри, сколько курочек неощипанных. Надеюсь, нам перепадет белого мяса? А то суку эту трогать нельзя. Кудратова она, говорят. А ты знаешь, Кудрат — бешеный, брюхо вспорет и лишний раз разговаривать не будет.

— Интересно, что Фатима на это скажет. Она приехала вместе с Асадом. Соскучилась по ласкам да хлысту.

— По хорошей порке во всех смыслах этого слова. Опять будет вопить на всю деревню, пока он ее… ахахаха порет…

Они расхохотались, а я закусила губы, чтобы не заорать от панического ужаса. Как так? Как я попала к Асаду? Неужели, пока я была без сознания, что-то жуткое произошло с Аднаном? Что если всех убили, и меня выкрал этот ублюдок, который вечно воевал с ибн Кадиром?

— Эту безымянную приказали вымыть и переодеть. Кажется, пороть сегодня будут кого-то другого.

— Ну и так было понятно, что ее сюда не для красоты привезли. Волосы ее видел? Красивая дрянь, сразу видно ухоженная. Не из этих потасканных.

Я не успела встать с пола, как в помещение занесли чан с водой и поставили посередине. Женщина в черном хиджабе осталась внутри и шагнула ко мне.

— Я помогу тебе помыться и привести себя в порядок.

— Не приближайся, — простонала я, — убирайся отсюда.

— Тебе велели принять ванну… ты слушайся их, не то лихо будет. Слушайся. Господин злой и жестокий. Он и изувечить может.

Тяжело дыша, я смотрела на нее и чувствовала, как останавливается сердце от страха и паники, захлестнувшей меня всю с ног до головы.

— Пусть… пусть увечит. Не стану мыться, не стану.

Она шагнула ко мне еще ближе.

— Лучше по доброй воле. Смириться лучше. Иначе… иначе вот, что может быть…

Сдернула ткань, прикрывавшую лицо, и я вскрикнула от неожиданности и от ужаса — рот несчастной рассекал длинный шрам до самых скул.

— Кто… кто это сделал с тобой?

Едва шевеля губами прошептала я.

— Я была игрушкой Господина… меня выкрали из деревни моего отца и продали. Когда Господину я наскучила, и он купил себе новую рабыню, то отдал меня своим воинам… Я лежала здесь. В этом сарае… а они приходили сюда, когда хотели, и брали по очереди. Я осмелилась укусить одного из них, когда от боли не было сил терпеть. И он порезал мне лицо.

Пока она говорила, я вспоминала рассказы о том, что в деревню привозили одну шармуту на всех и… и имели ее всей деревней, пока несчастная не умирала.

— Меня это спасло… Господин был милостив и оставил меня прислуживать. Если не хочешь той же участи — будь покорной. Иногда девушкам удается вырваться… иногда они становятся любимыми рабынями, и их забирают в дом.

Она помогла мне избавиться от грязной одежды, вымыла меня и расчесала мне волосы. Я впала в какое-то жуткое оцепенение. Не могла понять — сплю ли я и вижу очередной кошмар или это происходит на самом деле? Где я? В какое место я попала, и неужели теперь Асад мой господин? А кто такой Кудрат и почему его все боятся?

Едва я успела одеться, как опять вошли двое мужчин, они схватили меня и потащили к кровати. Меня обуял не просто ужас, меня обуяла паника и дикий шок. Я вырывалась и кричала, я дрожала и билась в истерике, пытаясь не позволить им привязать меня к кровати… как тех женщин, про которых рассказывали. Но ублюдки были слишком сильны, а я ослабла от сопротивления, голода и страха. Меня буквально распяли на этой кровати и пригвоздили к ней, раздвинув руки и ноги в разные стороны. И опять завязали глаза. Если они меня тронут, я умру…

Но они ушли. Просто вышли из сарая, и их голоса теперь доносились издалека, становясь все тише. Я так и пролежала до самой ночи, слыша, как снаружи что-то празднуют и опять доносится музыка и женский смех с пьяными мужскими голосами.

Это превратилось в невыносимую пытку — лежать и ждать… ждать, что кто-то войдет, чтобы причинить мне жуткую боль и унижение. Но я боялась уснуть, боялась, что во сне это будет еще ужасней… что я пропущу и не буду готова… Господи, пусть я лучше перестану вначале дышать. Потом я начала надеяться, что никто меня не тронет. Но я ошиблась… услышала шаги снаружи, и вся внутренне сжалась, чувствуя, как перехватывает дыхание и от дикого животного страха сводит все мышцы на теле.

Кто-то вошел в сарай. Я различала шумное мужское дыхание, а затем лязг железа. Вздрогнула, понимая, что мой жуткий гость расстегнул ремень. О Боже. Пусть я умру до того, как это произойдет. Пусть я лишусь рассудка или сознания, но не почувствую ничего… не узнаю, как оскверняют душу и тело.

Чья-то рука легла мне на лодыжку, я не выдержала напряжения — закричала, и мужская ладонь тут же накрыла мой рот, не давая издать ни звука.

* * *

Он чувствовал, как задыхается рядом с ней. Как его разрывает от бешеной потребности ее увидеть. Послать всех к дьяволу. Ворваться в тот сарай и устроить пиршество плоти. Осознание, что ее тело, ее запах, ее голос — все это рядом настолько, что стоит ему лишь протянуть руку и взять, сводило с ума. И он подходил туда, смотрел сквозь щели на то, как жмется к стене, как смотрит обреченно перед собой, и тут же убирался прочь. Ему было достаточно увидеть, что с ней все в порядке. Хотя что могло произойти с этой дрянью? Он приказал кормить насильно, когда она отказалась есть, он следил, чтоб к ней никто не входил. И ощущал, что его безумие никуда не делось. Оно стало в разы сильнее и мощнее, чем раньше. Аднан никогда не думал, что может продолжать так зверски желать и так обреченно любить суку, которая так грязно его предала. Иногда он подходил к сараю ночью и смотрел, как она спит, и ему хотелось прикоснуться к ней до адской боли в суставах. Но он одергивал себя и шел в свою хижину, чтобы драть там очередную шармуту, привезенную Асадом или его людьми. Чего-чего, а разнокалиберных шлюх хватало всегда. Но не всегда он действительно мог получить свою дозу удовольствия с ними. Иногда трахал часами до ошизения, до нервной дрожи и не кончал, выбрасывал к дьяволу и валился кулем на матрас, чтобы, тяжело дыша, догоняться самому, вспоминая, как брал когда-то ее. Неизменно одна и та же картинка — ее молочно-сливочное тело, перепачканное песком, извивающееся под ним, и белые волосы, рассыпанные ослепительным ореолом вокруг прекрасного лица.

Чем сильнее росла его ненависть к ней, тем страшнее становилась и одержимость. Словно они срослись друг с другом в единое целое. Он пытался с этим справиться. Пытался излечиться все эти годы без нее, а потом нескончаемую неделю рядом с ней. Привез Фатиму, чтобы она своей неуемной похотью не давала ему времени тосковать по лживой шармуте… Но если раньше это работало, раньше именно Фатиме удавалось доставить ему удовольствие своей извращенной покорностью и готовностью терпеть любую пытку, как физическую, так и моральную, то сейчас его не возбуждало даже это… Он хотел войны, борьбы не на жизнь, а на смерть. Хотел свою непокорную Зиму, ту самую, строптивую и сводящую с ума гордостью и упрямством. А в ту ночь он не выдержал. Сломался. Увидел, как она моется в чане, и у него затмило разум чистейшей и самой жгучей похотью, какую только мог испытывать человек. Напополам с лютой ненавистью и дикой ревностью. Шармута… раздвигавшая ноги перед Рифатом, стонавшая под ним, извивавшаяся под ним и оравшая его имя.

Когда он впервые это понял, он выл и сбивал пальцы до костей о скалы и стоял на четвереньках в песке, пошатываясь и выкрикивая сорванным голосом проклятия им обоим, кожа потом струпьями свисала с костяшек, и даже мази не помогали ее быстро восстановить. Каждую проклятую ночь он представлял их вместе… представлял, как тот ее… как трахает, целует, лижет ее тело, и сходил с ума, бредил наяву, призывал всех демонов вселенной дать ему силы пережить эту невыносимую боль и отомстить. Лучше бы он позволил ей умереть от яда. Лучше бы дал ей сдохнуть там в пустыне и сдох бы вместе с ней. Это бы не было столь мучительно, как осознавать, что она любит другого… да, он, наверное, мог бы смириться… пережить ее секс с Рифатом. Мог бы как-то это понять… но никогда не пережить того, что она смогла полюбить… полюбить после того, как говорила о любви ему самому. Лгала. Нагло лгала, чтобы выжить, чтобы вернуться к себе домой. Разыгрывала перед Аднаном страсть и мечтала обрести свободу… а Рифата она любила. Ему добровольно даже там. Ему родила ребенка. За него вышла, едва узнала о смерти ибн Кадира.

Он сходил с ума, пытаясь понять, как давно это началось между ними, искал малейший признак флирта в своих воспоминаниях и находил сотни. Обезумевший ревнивец, заливавший их предательство реками алкоголя.

Ему удалось с этим справиться и снова включить мозги, при этом оставляя иллюзии у самого Асада и потрахивая его похотливую сестрицу во все дырки. Когда ехал в Россию, решения еще не принял. Где-то там теплилась надежда, что все это ложь, что он поймет, едва увидит ее. Почувствует сам… И лучше бы не видел. Лучше бы никогда не приезжал, а приказал привезти к нему лицемерную суку. Потому что, когда он коснулась лица Рифата, а потом обняла его так нежно, так осторожно со слезами на глазах, у Аднана заболела душа. Не сердце, как говорят многие, не грудная клетка, у него начала крошиться на гнилые обломки душа.

А потом смотрел, как они вместе катаются по городу, как Рифат носит на руках свою дочь, как смеются, как им хорошо… будь они все прокляты. И последней каплей стало, когда она потащила его в дом. Трахаться. Выскочила за ним и утянула за собой. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами. В эту секунду он решил, что хочет видеть ее слезы. Много кровавых слез, хочет слышать ее стоны боли и хочет, чтобы тот, кто получил все то, что должно было принадлежать Аднану, корчился в самых невыносимых муках. Они предали его оба. Один оставил умирать под обломками камней, а вторая ставила рога и усыпляла бдительность. Оба его использовали.

И там, у костра, пока Фатима выплясывала перед ним один из своих любимых танцев, звеня браслетами и выписывая восьмерки упругой и сочной задницей, она схватила его за руку и потянула в хижину, а он вспомнил… и мир перед глазами вспыхнул кроваво-алым заревом. Отшвырнул руку жены и двинулся в сторону сарая.

* * *

Как она тряслась от ужаса. Сучка. Испугалась, что ее сейчас отымеют всем отрядом. И по большому счету стоило проучить именно так, но он бы скорее лично расстрелял своих людей, чем позволил даже просто ее увидеть.

Зажал ей рот и повел пальцами по тонкой лодыжке, с трудом удерживаясь, чтобы не застонать от того, насколько шелковистая у нее кожа. Проклятая ведьма, превратившая его в своего вечного раба. Он думал, что эти дни в заточении, грязи и унижении превратят ее в жалкое подобие человека. Ведь он предостаточно видел, во что превращаются рабыни, которые сидят взаперти и изнывают от ужаса и голода. Они становились кусками мяса с загнанным взглядом, изможденным телом и торчащими костями. Их груди обвисали тряпками. А животы телепались складками, как и зад. И через несколько месяцев беспрерывного насилия, они вообще выглядели, как старухи. Та женщина, Зухра, которая прислуживает Альшите, ее не только насиловали, ее еще и изуродовал Асад, а потом милостиво оставил при себе. Ублюдок, после которого часто выносили искалеченных женщин и закапывали в пески. И какой-то части ибн Кадира хотелось увидеть свою жертву именно такой… Но он бы не смог. Он бы окончательно обезумел, если бы чьи-то руки тронули ее тело.

И сейчас, глядя на нее, распятую на кровати, все такую же идеальную с матовой кожей, с торчащими сочными грудями и стройными длинными ногами, он не понимал, почему над ней ничего не властно. Почему даже похудевшая она сохраняет свою адскую сексуальность, свою неповторимость для него. Нет изможденности и жалкого выражения лица, нет появляющейся от ужаса покорности. Даже сейчас, когда дико его боится и не знает, кто к ней пришел, она, скорее, готова сражаться, чем звать на помощь…

Ослепительно красивая сучка, сводящая с ума своим телом и словно высеченным из лунного камня лицом. Он хотел увидеть ее глаза… но потом. Не сейчас. Сейчас он хотел причинить ей боль, заставить ее страдать и корчиться от ужаса. Утолить свой адский голод по ней.

Каждое прикосновение обжигало ему пальцы, но пробуждало новую жажду прикосновений. Он зажал ей рот ладонью и гладил ее ноги. Исступленно долго, наслаждаясь тем, как тяжело она дышит и сопит через нос, как крутит головой и дергает коленями. Наполненная ужасом. А он чувствует, как его ведет и пьянит от предвкушения, как сводит скулы от желания ласкать это тело, трогать, кусать, лизать его и выть от удовольствия.

Костяшками пальцев провел по щеке, вздрогнув, когда пальцы словно искололо разрядами электрического тока. Она задрожала, дергаясь всем телом, а Аднан закрыл глаза, не переставая ласкать ее скулу и представлять всего лишь на мгновения, что они там в прошлом, когда она его хотела. Нет. Когда притворялась, что хочет, а потом все же кончала, потому что женское тело само предательство, и, если знать, как стимулировать нужные точки, оно обязательно извергнется оргазмом. При мысли о ее оргазме его сотрясло от похоти и затрещали кости, словно опаленные кипятком. Опустил руку вниз и сдавил упругую грудь, закатив глаза от удовольствия и от того, как сильно заболел вздыбленный, каменный член.

Она изловчилась и впилась зубами в его руку до мяса, и едва он ее отнял, заорала:

— Аднаааааан, — дернулся всем телом, понимая, что она в ужасе зовет его на помощь… осмеливается звать… после всего. Тварь. Какая же она тварь.

Ударил по губам наотмашь, и едва она успела крикнуть снова, заткнул окровавленный рот поцелуем. Злым, грубым, пока не затрепыхалась, пытаясь увернуться, а он сплетает свой язык с ее языком, проглатывая ее тихие выдохи… пока его не простреливает пониманием, что она отвечает. Да… она ему отвечает. Отпрянул назад, глядя в ее бледное лицо с завязанными глазами и на опухшие губы, которые шевельнулись и прошептали:

— Аднан… Аднан…

Узнала. Так быстро. Так невыносимо быстро, что ему захотелось заорать от отчаянного бессилия и не понимая, как узнала. Ведь столько времени прошло… она все еще помнит его губы? Оторвался от нее резким движением, удерживаясь на одной руке над кроватью. Всматриваясь в черты ее лица, не веря, что действительно узнала. Хотел содрать с ее глаз повязку… и не стал. К черту. Не видеть ее глаза. Не тонуть в ее лживых и проклятых глазах цвета самой бархатной египетской ночи. Навалился на нее, придавливая всем телом и чувствуя, как подалась вперед, как потерлась животом о его стоящий колом член. Словно хочет… словно сама готова ему отдаться. Поднял руку к горловине джалабеи и рванул на хрен. Раздирая напополам. И тихо рыча от прострелившего тело возбуждения на грани с безумием при виде голой груди с торчащими вверх сосками и округлыми линиями, впалого живота с маленькой ямкой пупка и ее плоти бледно-персикового цвета с мягкими линиями складок. Его подбросило в ослепительном голоде. Десятки женщин были под ним, десятки ублажали его наикрасивейшими телами, а он застрял на этой… жалкой шармутке из другой, враждебной ему страны. И ни на кого нет такой реакции, как на эту дрянь. Дикой, необузданной, бешеной. Когда в голове воет только одно желание — взять ее, грубо, грязно, извращенно, по-всякому и трахать так, чтоб самому стало больно. Отыметь везде, в каждую дырку, как делал это с другими. Заставить ее плакать, стонать, охрипнуть. И испачкать собой везде… перекрыть своим семенем чужой запах, перебить его самым примитивным в природе способом.

Наклонился к ее лицу, пристраиваясь между широко разведенных ног.

— Не Аднан. Никогда больше не произноси это имя. Кудрат. И твой Господин. Тот, кто познакомит тебя с настоящей болью.

Дернул молнию на штанах (после поездки в город еще не успел переодеться) и с рыком вошел в ее тело, одним мощным ударом, и глаза закатились от удовольствия, скулы свело болью наслаждения, наконец-то… даааа, наконец-то войти в это тело, желанное до смерти. Она всхлипнула и скривилась. Больно… конечно, ей больно, потому что там сухо и он слишком груб. Да. Больше нет прелюдий, нет ласк, ни черта нет. Только трах. Жесткий трах. Никакого удовольствие шармуте. Только Господину.

— Не нравится? — прохрипел ей в губы и укусил за нижнюю, делая первый грубый толчок и сдавливая ее скулы пятерней. — Не так тебя трахал твой муж? М? Ласковей был? Как он тебя трахал, Настя? А? Как он трахал тебя, мою шармуту? Ты стонала под ним? Орала?.. Подо мной ты будешь стонать только от боли.

Доводя себя до иступленной ярости и делая безжалостно сильные толчки внутри ее тела. Опустив взгляд на грудь… какой округлой и сочной она стала, и соски увеличились после родов… после родов чужого ребенка. Наклонился и безжалостно укусил, втянул в себя, зверея и сходя с ума, жадно посасывая и забывая о том, что хотел только боли. Скулы сводит от желания ласкать… пусть грубо… пусть вот так, но не бить, а ласкать. Она мечется, дрожит… словно пытаясь не дать себя целовать. Но ему плевать. И пусть этой твари не нравится. Аднану достаточно, что нравится ему.

Вдалбливаясь по самые яйца, удерживать за волосы и смотреть, как искажается от каждого толчка ее лицо, наслаждаясь тем, что причиняет ей страдания, и в то же время корчась от этого осознания… что не так всегда хотел. Что хотел совсем другого. Судорог ее хотел, всхлипов и слез удовольствия.

Когда-то хотел. А сейчас он наслаждается слезами боли и унижения, которые катятся из-под повязки. Да, дрянь, это не любовь и не слияние двух любящих тел. Это его похоть и его личное удовольствие. Его личный голод и его месть, о которой он грезил долгими жаркими, как пекло, ночами, пока она ублажала его друга.

А теперь будет удовлетворять Кудрата. Будет его тряпкой, подстилкой и дыркой. Когда захочет, тогда и отымеет. И пусть ей не нравится. Плевать.

Сжал горло пальцами, другой рукой стискивая груди, сминая малиновые соски и не сбавляя адского темпа толчков. И кусать собственные губы от вида ее боли, которая пронизывает и его тело… потому что все еще больно, когда эта дрянь плачет, все еще невыносимо больно.

И на это плевать… пусть. Он привык к боли. Он будет трахать ее все равно. Именно этого и хотел. Он не пришел доставлять ей удовольствие.

Надавил на ее бедра, прижимая колени к постели и вдалбливаясь еще сильнее, так глубоко, что ее тело дрожит и бьется под ним. Она словно пытается его сбросить… уже поняла, что никакая здесь не любовь, поняла, что он с ней делает.

А его уже слепит приближающимся дьявольским удовольствием и обдает жаром ее агонии, ее понимания, что нет больше Аднана. Да, сука. Его больше нееет.

И ослепленный диким противоречием ненависти и огненной страсти к ней он ревет, сотрясаемый самым острым оргазмом в своей жизни, изливаясь в нее мощными струями горечи и отчаяния вперемешку с дичайшим удовольствием.

Он не помнил, когда так кончал в последний раз… но он помнил с кем. Только с ней. С этой отравленной ложью дрянью.

Содрогаясь в ней в последних спазмах наслаждения, содрал с лица повязку и посмотрел в залитые слезами темно-фиолетовые глаза.

— Ты больше не… мой Аднан… ты проклятый, — едва шевеля губами, — Кудрат.

Засмеялся ей в лицо, надсадно так, что закашлялся.

— Умница девочка, поняла, что от прежнего Аднана ничего не осталось. Ты его убила. Теперь только Кудрат. Ты проклянешь меня еще тысячи раз… — похлопал по щеке, — мне понравилось тебя трахать. Завтра получишь кусок пирога на завтрак и выйдешь на прогулку.

Закрыла глаза, стискивая челюсти.

— Добро пожаловать обратно в Долину смерти, Настя.