ГЛАВА 12

— Впереди каньон, сворачивайте ночевать будем в низине.

— Там деревня.

— Какая деревня?

— Смотри сам — там несколько домов и дымится костер.

— Я не давал разрешение на поселение в этой местности. Быть готовыми к атаке.

Голоса выдернули меня из дремоты, и я с досадой почувствовала, как горячая рука бедуина перестала сжимать мое тело и согревать своим теплом, а потом он придавил меня к себе сильнее.

— Закрой лицо, Альшита, и не открывай рта пока я не позволю.

Я смотрела как мы спускаемся вниз между горами, напоминающими слоенное тесто разных оттенков от ярко оранжевого до бежевого, по узкому своеобразному коридору в лучах заходящего солнца это место напоминало пещеру з восточных сказок и завораживало своей первозданностью, когда кажется, что нога человека сюда даже не ступала.

— Если я сдерну тебя с седла поползешь и будешь прятаться, как и в прошлый раз за барханами, поняла?

Я кивнула, а он вдруг провел пятью пальцами по моему лбу и носу. Странный жест и я не знаю, что он означает, но он что-то определенно означал потому что зеленые глаза моего хозяина имели очень странное выражение. Они были словно мягкими, как расплавленный воск вроде обжигает, но уже можно взять его в руки. Ударил коня по бокам и направил в самый низ туда где дымился костер. Казалось, что возле маленьких домов похожих на шалаши никого нет, но это первое впечатление. Едва копыта коня Аднана коснулись песка неподалёку одной из хижин как сверху спустились люди с вскинутыми карабинами и направили их на нас.

— Опусти оружие, мы пришли с миром. Или от этой деревни останется лишь костер.

Мужчина тут же выронил карабин и склонил голову.

— Мы думали это люди Асада. Они уже вторую неделю здесь рыскают.

Послышался голос со стороны, и я увидела человека во всем черном, с полузакрытым лицом. Он направлялся к нам.

— Рад приветствовать тебя в моем поселении, Аднан ибн Кадир.

— С каких пор в этом каньоне есть твое поселение, Махмуд?

— С тех пор как меня изгнал твой брат Селим.

— Это моя земля, Махмуд и я не помню, чтоб ты получил у меня разрешение.

Мужчина рухнул на колени, и я отпрянула назад, чувствуя затылком грудь Аднана и его руки, удерживающие и меня и поводья.

— Я отправлял к тебе своего человека, но ты уехал к границе, Аднан, а я не мог ждать моя жена была на сносях. Зайди в мой дом и отведай чаю, отдохни с дороги. А потом реши разрушить ли мои шатры или позволить остаться жить здесь.

Аднан поднял руку вверх.

— Ночуем здесь. В дорогу с утра. Махмуд, найди для моих людей бинты и спирт и попроси у своей женщины иголки с нитками. У нас была стычка с Асадом.

— Проклятый сукин сын рыскает как псина вокруг и ищет добычу. Говорят, ты украл у него русскую женщину.

— Я никогда не ворую. Я либо забираю свое. Ворует только он. Веди нас в свое жилище, Махмуд. Мои люди устали в дороге и многие ранены.

Аднан спешился и легко снял меня с седла.

— Лицо и голову держи покрытыми.

Внутри хижина была совершенно голой, без единого предмета мебели на полу плетенные ковры и подушки поверх шкур. Ни окон, ни можно сказать, дверей. Мне это напоминало не жилье, а детскую постройку у нас за домом. Когда-то я сама таскала ветки и сооружала нечто подобное с дворовыми друзьями. Снаружи опять поднимался какой-то буран и воздух стал насыщенно тяжёлым и густым, словно пар. Шумел ветер, шелестел песком и сухими смерчами, завивающимися на пустом месте. Я видела их то тут, то там в свете разожженных костров. Люди Аднана расположились прямо на песке. Раненых уложили у огня на подстилках. Среди них ходил Икрам с котомкой полной склянок и мазей. Я видела, как зашивали на живую раны воины, прижигали их спиртом из фляги, которую принес тот самый человек невысокого роста, которого Аднан назвал Махмудом. На меня он смотреть избегал, а я вот совершенно забыла о том, что мне говорили и рассматривала все с искренним любопытством. Мне было интересно как вообще можно жить в таких условиях и где я могла бы помыться, хотя бы до половины. Но на меня никто не обращал внимание. Аднан сдернул с себя окровавленную джалабею и я шумно втянула воздух, когда увидела его рану на плече.

В этот момент в хижину вошла женщина. Она перелвигалась маленькими изящными шажками вся закутанная в черное, с закрытым ло половины лицом, смотрела только в пол. Поклонилась и протянула своему мужу шкатулку.

— Нитки с иголками, мой господин. — голос тихий, спокойный, полный какой-то одухотворенной покорности.

— Это моя жена — Абаль. Твой отец выбрал ее для меня еще во времена дружбы наших семей. Пока вы будете промывать и штопать раны она заварит чаю и нагреет лепешки.

Аднан сел на подушки, достал из шкатулки иглу, полил ее спиртом. Я молча наблюдала за ним, стараясь не смотреть на рану. Он плеснул на нее из фляги и тихо выругался сквозь стиснутые зубы, а у меня все перевернулось внутри, когда я представила, как ему больно. И когда проткнул кожу иглой у меня вырвался тихий вскрик, и он тут же вскинул голову и посмотрел на меня.

— Иди сюда.

Ужасно хотелось вместо того чтобы подойти наоборот спрятаться или даже раствориться в воздухе. Видеть вблизи его раны я просто не могла.

— Подойди ко мне, Альшита.

И я подчинилась. Подошла так же опустив глаза, как и жена Махмуда.

— Шить умеешь?

— Нееет, — так быстро и испуганно от одной мысли о том, что он спросил стало плохо.

— Все женщины умеют шить там, откуда ты приехала. Пуговицы пришивать ты точно умеешь. Давай, заштопай меня. Мне не удобно самому.

— Я не…не могу.

Попятилась назад, но Аднан схватил меня за руку и дернул к себе заставляя опустится вниз на подушки и чуть ли не упасть на него. Протянул мне иголку.

— Зашивай! Иначе на кой черт ты мне сдалась если от тебя никакого толку? Не зли меня!

— Я …я не могу.

— Почему? — взревел, глядя на меня исподлобья.

— Мне придется причинить тебе боль.

Раздался хохот такой оглушительный что я зажмурилась.

— Не льсти себе, девочка. Для того чтобы причинить мне боль не достаточно одной иголки. Давай. Зашей меня.

Тяжело дыша я приблизилась к нему, сжимая в руках иголку и чувствуя подступающую к горлу тошноту от осознания, что придется колоть его иголкой, а ведь совсем недавно я представляла себе, как вонзаю в его сердце нож.

— Давай. Представь себе, что это просто дырка в твоем платье. Ну! Приступай!

Я набрала в легкие побольше воздуха и силой проткнула кожу меня тут же повело и закружилась голова, я просто поплыла. Рука Аднана подхватила меня за талию, и он усадил меня к себе на колени.

— Эй…Альшитааа…посмотри на меня.

Мои глаза затуманило недомоганием и к горлу подкатывали комья, а руки дрожали так, что казалось они ходят ходуном.

— Мне надо чтоб ты это сделала. Просто возьми иголку и заштопай эту прореху. Мне не больно. Но если ты не зашьешь я могу остаться без руки, и ты будешь в этом виновата.

Я сидела у него на коленях лицом к лицу и смотрела на эту жуткую рану, которую предстояло еще и колоть иголкой.

— Ты сможешь. У тебя нет выбора.

Я посмотрела ему в глаза и тихо сказала:

— Выбор есть всегда.

— Верно. Всегда. Даже отсутствия выбора тоже чей-то выбор. Так во в этом случае ты не выбираешь, и я выбрал за тебя.

Я прикоснулась к его плечу, и он вдруг сильно вздрогнул, а я посмотрела снова ему в глаза и опустила взгляд на рану. Это просто дыра и я зашиваю ее как и одежду. Продеть иглу, захватить материю, перекинуть иголку на другую сторону.

Когда сильно проколола край раны Аднан слегка вздрогнул, а я неожиданно для себя погладила его по груди, словно успокаивая, даже не знаю кого себя или его. Голая кожа под моей ладонью такая шелковистая и гладкая. Снова взгляд в его глаза и теперь уже вздрогнула я, потому что он не отводит от меня своих невыносимо зелёных глаз.

— В близи твоя кожа такая же прозрачно-белая как жемчуг. У моей матери было жемчужное ожерелье. Бусины были такого же цвета, как и твоя кожа. В твоей стране мужчины сходили по тебе с ума.

Не вопрос, а утверждение. Мне захотелось рассмеяться, и я не удержалась и усмехнулась уголком рта.

— Что смешного я сказал?

Я сдвинула края раны и чувствуя, как кружится слегка голова снова проколола кожу.

— В моей стране цвет моих волос слишком необычен, а цвет моей кожи вызывает отвращение. Мужчины никогда не сходили по мне с ума.

— Ловкая ложь.

Еще стежок и от нервного напряжения я повертелась у него на коленях, чувствуя, как затекла спина.

— Кем была твоя мать?

— Русской.

В этот момент я нечаянно его уколола, а он зашипел и сильно сдавил мои ребра руками.

Его руки на моих бедрах очень горячие, жгут через тонкую ткань. А я смотрю на его лицо и не могу оторвать взгляд, сжимая иголку что есть силы и тяжело дыша.

— Прости…я не хотела.

— Хотела. Но не сейчас, да?

Уголок рта вздернулся вверх, а глаза прожигали насквозь. Мне иногда становилось страшно что он читает мои мысли. Животный магнетизм, дикий, бешеный нрав совершенно не похожий на наш менталитет. И эта красота от которой становится и страшно, и больно одновременно. С ним не мог сравниться ни один мужчина из всех, кого я когда-либо знала. Когда он прикасался ко мне и зелень в его глазах начинала блестеть как изумруд на солнце у меня начинало жечь в груди и захватывать дух. Словно я на нескончаемом аттракционе и постоянно меня переворачивает вверх ногами. Я боюсь, меня тошнит от скорости и все же…есть в этом сумасшествии что-то ненормально притягательное.

— Нет. Я не люблю причинять боль. Она меня пугает…чужая боль. Мне в этот момент хочется умереть.

Взгляд стал до невозможного острым, изучающим, словно он сканировал меня и не верил тому, что я говорю.

— Люди боятся только собственной боли. Иногда боли своих близких. На остальных плевать. Многие с готовностью готовы отрезать кому-то руку и сожрать если голодны или отдать голодным детям.

Я отдышалась и принялась снова зашивать, аккуратно сжимая края раны. Его руки так и остались на моих бедрах, и он поглаживал их сминая пальцами.

— Возможно, есть и такие люди…но бывают и другие. Твоя мама…она разве была такой?

— Намекаешь, что из-за ее национальности она иначе смотрела на вещи? Ничего подобного. Твой мир навязывает тебе правила, по которым ты живешь, но если вдруг отменить кару за убийство и каннибализм на ваших улицах кровь польется рекой. Больше чем в этой пустыне. Моя мать за меня могла убить любого.

— А где она сейчас?

— Она умерла.

Я снова замерла и тут же продолжила шить дальше.

— Ты помнишь о ней. Значит она бессмертна.

Он вдруг схватил меня за подбородок и приблизил к себе.

— То дура, то невероятно умная, то нежная, то упрямая как ослица. Кто ты, Альшита? Боишься чужой боли и в то же время обрекаешь на боль себя саму. Иногда мне кажется, что ты притворяешься и мне хочется вскрыть тебе голову и достать твой мозг.

Гладит большим пальцем мою нижнюю губу, а я пытаюсь не обращать внимание и шить.

— Потом я вспоминаю, что ты можешь умереть и мне становится жаль с тобой расставаться.

Он говорил ужасные вещи вперемешку с изысканными комплиментами, прекрасное и в тоже время мерзкое.

— Когда-нибудь я тебе надоем, и ты со мной все равно расстанешься.

— Скорей всего именно так и будет.

Я закончила шить и замерла с иголкой.

— Я все.

В эту секунду в его руке блеснул нож, и я задержала дыхание, а он протянул его мне.

— Обрежь нитку.

Я с недоверием посмотрела на лезвие и его пальцы, а потом снова ему в глаза. Он вообще понимает, что дает мне оружие и я могу им воспользоваться. Вместо того, чтобы обрезать нитку вонзить ему в шею. Медленно взяла нож и посмотрела на пульсирующую венку на горле. Если ударить сильно он тут же истечет кровью. Мне даже не нужно рассчитывать силу удара. Его руки стиснули мои бедра и придвинули меня ближе. Так резко, что я тихо охнула, почувствовав промежностью твердость внизу. Сильнее сжала нож. И в ту же секунду он жадно прижался губами к моей шее. Неожиданно, невыносимо алчно, захватывая ртом кожу, прикусывая зубами, мнет мою спину, а язык чертит мокрую дорожку от ключицы вверх к мочке уха.

— Если ударишь сильно, то возможно даже убьешь с первого раза. Давааай, — поцелуями от плеча вверх к моей скуле и снова к шее, ладонь ложится на грудь и меня выгибает от невыносимого наслаждения чувствовать его ласку снова. — второго такого шанса я тебе не дам. Хочешь убить — убей.

А сам потирает сосок, сжимает его так, что я чувствую слабость во всем теле.

— Ведь я не пожалею, Альшита, выпью тебя до дна, разжую в крошево, сожру все в тебе и…выплюну. Убей сейчас и станешь свободной.

— Значит такова моя доля. Не мне решать кому жить, а кому умирать.

Отрезала нитку и отшвырнула нож и в ту же секунду он набросился на мой рот. Меня еще никто и никогда так не целовал. Не сжирал губами, все мои поцелуи казались мне теперь жалкими попытками, какими-то совершенно дешевыми подобиями поцелуев. Никто не мог вот так: властно, дико, с каким-то исступлением, терзая, поглощая, выпивая мою волю, страх, отчаяние. Мое сердце билось тяжело под ребрами, причиняя боль каждым ударом, мне хотелось стонать, меня скручивало какой-то жуткой первобытной потребности подчиниться его губам, в мой мозг врывались такие жаркие фантазии, о которых я даже не подозревала. Не думала, что могу вот так отреагировать на поцелуй. Я представляла себе, как он перевернет меня и…я не знала, что будет потом. Точнее, конечно же с точки зрения физиологии все знала, но как именно это будет…как тогда, когда он ласкал меня?

— Правильно, маленькая снежная королева, кому жить, а кому умирать решаю яяяяя, — впиваясь снова в мои губы, вбиваясь языком глубже мне в рот, жадно сплетая его с моим, обвивая и извиваясь у меня во рту. Я целовала его вздрагивая от невыносимой чувствительности во всем теле. Не подозревая, что мое тело способна на такое безумие. Сжал мои груди, почти грубо, царапая ногтями больших пальцев соски, вдавливая их и сильно сжимая, заставляя меня взвиться от адского желания позволить ему все, стиснула его торс коленями и невольно двинулась вперед, вздрогнула от трения промежностью о его эрекцию. Меня ослепило осознанием, что я хочу его. Хочу его сильно, до исступления. И это отрезвило. Сбросило вниз с того самого аттракциона. Я ведь умру. Он даже не скрывает. Использует и убьет меня. Впилась в его волосы и отстранилась от широко раскрытого рта Аднана, избегая его мокрых и горячих губ, которыми он искал мои, привлекая меня к себе за затылок.

— Не надо, — выдохнула ему в рот.

Стиснул мои волосы, тяжело дыша, дрожа всем телом и обливаясь потом.

— Думаешь это сработает твое не надо? Или твое нет?

Всматривается мне в глаза своим темным бешеным взглядом и впиваясь в мою поясницу двигает меня по своей эрекции вверх и вниз. Заставляя млеть и цепляться за его голые и сильные плечи.

— Меня не волнует, чего ты хочешь, меня волнует, чего хочу я. А я хочу тебя трахать. И это случится быстрее чем ты думаешь случится по-хорошему или по-плохому. Случится больно или так что ты из-за оргазмов будешь согласна подарить мне даже свою боль. Ты выбираешь плакать от удовольствия или от наслаждения, а я выберу, когда, где и как.

— Это насилие, — прошептала ему в губы.

— Конечно насилие. А кто сказал, что я не буду тебя насиловать, Альшита? Кто сказал, что я не использую каждое отверстие на твоем теле так, как этого хочется мне? Ты моя. Все в тебе принадлежит мне и я могу иметь тебя самыми извращенными способами.

Толкнулся членом заставляя почувствовать его сильнее, а потом стиснул меня и проник рукой мне между ног. Это было неожиданно, особенно когда вдруг резко проник в меня сразу двумя пальцами. Одним ударом. От боли я широко распахнула глаза и зашлась в немом стоне.

— Мой член больше чем мои пальцы, Альшита. И я могу разорвать тебя на куски.

Не шевелится, а у меня от муки щиплет глаза.

— Не зли меня. Твое упрямство будит во мне зверя. Мне хочется и нравится причинить тебе боль.

Вытащил из меня пальцы, поднес их к моему рту.

— Открой.

Надавил на подбородок.

— Оближи. Пусть они станут мокрыми.

Дрожа от страха и глотая слезы от неожиданного нападения, я облизала его пальцы со своим запахом и вкусом.

— Намочи их сильнее. Давай.

И снова скользнул мне между ног, я напряглась, а он не входил только гладил вверху осторожно очень медленно, размазывая влагу по клитору и удерживая меня за затылок. Постепенно под его пальцами стало тепло. Потом горячо и я с ужасом поняла, что там нарастает покалывание, как что-то нагнетается внутри. Пальцы скользнули к входу, потерли и медленно вошли, усиливая напряжение и пульсацию, заставляя сжаться вокруг них тесным кольцом, задыхаясь от возбуждения и ненависти к себе.

— Те же пальцы, Альшита. Их два. Они могут заставить тебя кончить, а могут заставить орать от боли. Запомни — ты выбираешь.

И сбросил меня со своих колен, встал в полный рост и подхватил свою джалабею.