Глава 12

— Там Фролов из Московского горкома приехал! — инструктировала меня секретарша по дороге. — Поздравлять тебя.

— Кто такой Фролов? — поинтересовался я.

— Личный помощник Гришина!

Ого! Гришина я помнил. Глава горкома — настоящий хозяин Москвы. Да еще и член Политбюро. Его вместе с Романовым прочили в преемники Брежнева, но не срослось. Сначала власть взял глава КГБ — Андропов. Потом, после «парада катафалков» руководителя Ленинграда очень технично отцепили от «паровоза», задержав в зарубежной командировке во время голосования в Политбюро. А Гришина пнул от Черненко не кто иной, как Чазов, который перестал пускать лидеров государства к больному в ЦКБ. За исключением кого? Правильно. Горбачева и Громыко. Последний собственно и придумал сделку — пост генсека в обмен на кресло Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

— Владимир Иванович на тебя очень сердит! — продолжала просвещать меня Виктория.

— Чем я прогневил ректора?

— Он узнал о твоем подвиге из газет.

В кабинете ректора сам Петров и какой-то седой мордатый мужик вели светскую беседу. А между ними на столе лежала «Комсомолка». На ней на первой полосе я с Томилиной позировал в белых халатах возле РАФика.

— О, а вот и Панов.

Я поздоровался. Сначала поднялся грузный, в очках, Владимир Иванович Петров. Подошел ко мне, испытывающе посмотрел в лицо. Потом медленно пожал руку:

— Поздравляю. Почему не сообщил?

— Как? — удивленно спросил я. — Записаться на прием? Да и неловко как-то про себя докладывать.

Петрова я знал больше не как ректора, а как заведующего кафедрой госпитальной хирургии. Простому студенту в его кабинет не попасть, не тот уровень. А я вот сподобился.

— Присоединяюсь к поздравлениям, — теперь уже встал Фролов, похлопал меня по плечу. — Отрадно, что институт воспитал таких героических докторов.

— Я не врач, фельдшером пока.

— Ну станешь, — отмахнулся помощник Гришина. — Тебе один курс осталось учиться?

— Два.

Меня пригласили за приставной столик, Петров вызвал секретаршу и попросил для всех кофе. У ректора это серьезная дама, лет сорока, не то что по деканатам, в основном непоступившие девчонки.

— Мне тут бразильский ученики передали. Прямо диппочтой из посольства, — ректор открыл незаметную дверцу в одном из шкафов — там стоял набор бутылок и рюмок.

— Как насчет коньяка? Погода намекает.

С утра в Москве и правда сильно похолодало, опять пошел мелкий, противный дождь.

Фролов согласился пропустить рюмочку. Я отказался.

— Ну и правильно, — покивал Петров. — Береги печень. На Западе уже научились ее пересаживать, у нас что-то все тянут.

Помощник Гришина вручил мне красиво оформленную грамоту, еще раз поздравил. Поинтересовался, чем МГК мне может помочь.

— Давай организуем путевку в Золотые пески? Успеешь в Болгарии бархатный сезон захватить.

— Евгений Александрович, ну какие пески? — возмутился ректор. — Ему учиться надо.

Вот гад! Фролов вроде бы позитивно настроен — выбил бы из него и вторую путевку. Эх, махнули бы на недельку с Леной на море. Или с Лизой? Обе хороши, но каждая по-своему. Лиза страстная, красивая, фигура — загляденье, любит меня. Из минусов — родаки. Лена начитанная, тоже симпатичная… Блин, не о том я думаю.

Фролов что-то прочитал на моем лице, опять похлопал по плечу:

— Давай что-то другое. Видишь, руководство института тебя не отпускает!

Ректор нахмурился, посмотрел на меня осуждающе. Вот же гад… сами тут Хеннесси трескать собираются, а мне по съемным хатам ютиться.

— Тогда попрошу разрешения вступить в жилищный кооператив института, — я нагло посмотрел в глаза Петрова. Ну что? Съел?

Ректор покраснел от гнева, но сдержался, даже вежливо мне ответил:

— Откуда знаешь про кооператив?

— На кафедре преподаватели болтали, что на 1905 года достраивается институтский дом.

— Панов, у нас даже не каждый декан в очередь попал!

Фролов успокаивающе подмигнул мне:

— Насколько я знаю, никакого запрета вступать в кооперативы у студентов нет.

— Евгений Александрович, ну какой кооператив! — Петров всплеснул руками — Однушка четыре с лишним тысячи рублей стоит! Откуда у него деньги…

— … на двушку — закончил я за ректора. И тем самым вбил гвоздь в гроб терпения хозяина кабинета.

— Ты миллионер!?

— Дедушка оставил наследство, — соврал я. — Сколько первый взнос на двухкомнатную? Пятнадцать процентов?

— Двадцать пять. Тысяча восемьсот двадцать пять рублей, — мрачно ответил ректор. Похоже Петров уже мысленно кого-то вычеркивал из списка.

— Внесу в кассу в ближайшее время.

Тысяча с лишним рублей у Панова на сберкнижке. Чего им лежать мертвым грузом, ждать девяностых… Пусть лучше послужат на благо решения жилищной проблемы. Не страны в целом, а моей лично. Плюс расписка. Ее я тоже собирался «монетизировать». В заначке немного есть. Продам что-нибудь. Займу. Не важно.

— А взносы как платить будешь? Ежемесячно! — ректор не сдавался. — Шестьдесят рублей, не меньше! У тебя стипендия сколько? Сорок рублей?

— Да, повышенная — покивал я — Но есть еще скорая…

— А там сколько получаешь? Сто? Сто двадцать?

— Восемьдесят. Так ссуду же взять можно, полпроцента в год, потяну.

— А пошлют тебя по распределению в дальние края, будет твоя квартира пустая три года ждать тебя! — ректор покачал головой.

— С распределением вопрос я постараюсь решить, — заявил я. — Я в Институте питания помогаю в исследованиях, будут результаты — обещали похлопотать.

На самом деле ежемесячные платежи я не тянул. Только первый взнос. И сразу ссуда, хоть на какой срок, с ее помощью чуть ли три четверти суммы покрыть можно. СССР — это огромная касса взаимопомощи. На том, кстати, и погорел.

Дальше ректор скептическа качал головой, Фролов мягко его убеждал. Если бы не коньяк — остался бы я с голой грамотой. Которую можно повесить только в сортир — другой пользы от нее нет. Сначала ректор с помощником выпили одну рюмку. Принесли кофе. Под это дело они налили вторую… Я понял, что мне пора. Взрослые ребята свои вопросы решать будут без меня.

Зато мне сказали куда принести документы для включения в очередь на кооперативный дом на Девятьсот Пятого года.

* * *

А дальше неинтересно. Давид исчез куда-то, Баринов тем более. Наивный юноша, сколько ни бегай, только умрешь уставшим. Звонить Томилиной не буду, пусть отдохнет от меня. И хоть от вчерашней шапкозакидательской закладки остался один патрон, на который я всякий раз натыкался, когда засовывал руку в поисках мелочи.

И я пошел просто прогуляться. Времени вагон, есть не хочется, планов на сегодня никаких. Какой же я молодец! А что, сам себя не похвалишь… Вчера Морозов мои догадки одобрил. Поиграть с газовым составом воздуха сам бог велел. А профессор точно помнил, что в эту сторону они и не двигались даже. А сопутствующую микрофлору пытались убить пенициллинами. Всё не то. А с хорошим лаборантом я быстренько покажу Игорю Александровичу искомое. А его дело — дать живительного пинка аспирантам, чтобы статью готовили. Квартиру сегодня считай, из воздуха достал. Деньги платить? Не смешите. Да любой иногородний и втридорога заплатит, лишь бы в таком месте жильем обзавестись.

Надо себя побаловать чем-нибудь. А чем? Обедом в том ресторанчике? Одному идти не охота. Алкоголь? Тоже не тянет. А уж старый добрый шопинг, успокоитель нервов моих современников, в теперешней Москве только в виде репортажа по телевизору существует. Ну да, снимут очередь перед магазом в Нью-Йорке в канун черной пятницы — готовая агитка про тяжелую жизнь простых трудящихся.

Так ничего и не придумал. И ладно, вон, в парке погуляю. Который культуры и отдыха имени товарища Пешкова. Чем он хорош, что на качели-карусели ходить не обязательно, и так время провести можно. Посидеть на солнышке, наслаждаясь последними теплыми, хоть и относительно, деньками. И даже поесть мороженого. Пломбир в вафельном стаканчике. И даже пойти за второй порцией. И не потому что у него какой-то совсем уж волшебный вкус, как некоторым кажется через годы, через расстояния. На душе хорошо, вот и всё.

А возле входа из будочки звукозаписи Боб Марли радостно пел про то, что все в эту жизнь попадают с холода. Ну да, у них там на Ямайке морозы сильные. А ведь он живой еще, чертяка, черпает жизнь полной ложкой. Куплю, наверное, кассету, послушаю. Всех удовольствий восемь рублей за ТДК с записью. А на второй стороне концертник с «No Woman No Cry». И — домой.

* * *

Так до вечера и проболтался — то стирку затеял, то вещи перебирал и в шкаф развешивал. Котлет из кулинарии нажарил, с макарохами. Вот последние, в отличие от мороженого — шлак. То они альденте до хруста на зубах, а на десять секунд отвернулся — получай переваренную массу. Только тертый сыр немного спас ситуацию. Одно расстройство. Хорошо еще на душе, а не в кишечнике.

Томилина позвонила сама. Мы с ней мило поболтали, о том и сем, у меня даже мелькнула в голове мысль — а не пригласить ли ее к себе, чем черт не шутит? Продолжим вчерашний турнир по постельной борьбе, расслабимся. Но тут Лена меня просто огорошила. Начала прощаться, дескать, надо выспаться, встретимся на дежурстве с утра.

— Как это «с утра»? — удивился я. — Наша смена послезавтра, ты ничего не попутала?

— Сама удивляюсь, Лебензон позвонил, так и так, производственная необходимость. Я про тебя спросила, он ответил, что тебе Галина Васильевна должна позвонить.

— Да? Может, забыла? Или позже напомнит?

Попрощались, а у меня внутри всё кипит. Понятное дело, что Галя сама ни сном ни духом, да и телефона моего у нее нет. Это Ароныч, поганец, мелкую подставу затеял. Прогул или опоздание организовать. Премии лишить хочет? До чего же мелочный засранец! Ну ничего, я тебе организую наш ответ Чемберлену. Вот что ему надо? За племянницу мстит? Так я же уже все объяснил. Девчонка она молодая, найдет свою судьбу. Не беременную же я ее бросил! Хотя… надо будет у Симы аккуратно поинтересоваться. А то вдруг у Панова тут уже дети образовались?

Ладно, готов спорить, заведующий завтра с утра примчит на работу в надежде зафиксировать мое отсутствие. Тем приятнее будет видеть его рожу. Не откажу себе в удовольствии, поеду пораньше.

* * *

Но первое, что меня удивило, был не Лебензон. В аптеке сидели старшая фельдшерица Галя с дефектаром, мне не знакомой, и что-то шаманили с участием штангенциркуля. Я уже хотел пошутить, что интеллектуальные мужские забавы дошли и до дам, как Галина Васильевна переспросила:

— Гавриков, еще раз скажи.

— Пятьдесят девять, шестьдесят два, шестьдесят пять, пятьдесят шесть.

— Есть! — азартно крикнула Галя.

Что они там ищут, я так и не догадался. Пошел переодеваться, только открыл шкафчик, как диспетчер гавкнул в матюгальник:

— Гавриков, в аптеку подойди.

Прошла еще пара минут, я успел переодеться, сижу, застегиваю халат, никого не трогаю. Вдруг слышу из коридора рёв раненой белуги:

— Галечка, прости, черт попутал! Не губи, Галя!!!

Сунулся в коридор за остальными, а там мужик ползает за фельдшерицей на коленях и пытается схватить ее за ноги.

— Всё, Гавриков, хватит. Объяснительную пиши и уйди с глаз моих. Сил нет на тебя смотреть, чмо гнилое!

Пошумели и успокоились в некотором недоумении. Кренделя этого я только пару раз на пересменках видел. Фельдшер, лет тридцати с хвостиком, бакенбарды, усы до подбородка, волосы чуть длинноваты как по мне. Ничего особенного.

Ладно, потом выясню, с какого перепугу он устроил перформанс «Возвращение блудного сына». Видать, накосячил по-взрослому. Ничего, сейчас кто-нибудь выяснит и расскажет.

Ответ пришел буквально через пару минут. Оказалось, что из разных стационаров поползли жалобы, мол, доставили клиента, не обезболив. А по картам вызовов — всё в порядке. Галя заподозрила, что кто-то наркоманит и запаивает ампулы, наливая внутрь физраствор. Целую неделю она сидела и втихаря мерила длину ампул с наркотиками. И вот сегодня поймала Гаврикова, который сегодня сдал две стекляшки короче, чем брал вчера.

Надо же, я таких анекдотов и не слышал никогда. Наверняка были единичные случаи, которые особо не афишировали.

Но меня интересовал Лев Аронович Лебензон. Я уже и получил всё, и аппаратуру проверил, и в машине пошарил — а его нет. Неужели что-то случилось и его не будет? А нет, вон он, приехал. Скромный «Москвич» четыреста двенадцатой модели. Сейчас все на скромных ездят, самый шикардос — двадцать четвертая «Волга». Заведующий вылез из машины — и сразу к лестнице на второй этаж. Я пошел за ним, слышу — остановился у диспетчерской, спрашивает, все ли вышли на смену. Эх, жаль, не вижу его разочарованное лицо.

И не увидел. Откуда-то из дальних краев послышался голос Галины Васильевны:

— О, Лев Аронович, здравствуйте. Очень хорошо, что вы приехали. Зайдите ко мне в кабинет. Полюбуйтесь на это чудо!

Я услышал удаляющиеся шаги с легким подшаркиванием одной ногой и разговор Лебензона с самим собой: «Пьяный кто-то пришел, что ли?».

Несмотря на закрытую дверь, вскоре из кабинета старшей фельдшерицы завопили в два голоса. Похоже, добрым следователем никто быть не соглашался. В числе прочих любопытствующих я подошел поближе и между воплями послышались редкие повизгивания Гаврикова, взывавшего к милосердию и прощению. Хотя нет, добрым был Лев Аронович. В ответ на вопли Гали про милицию и тюрьму он иногда вставлял «Сами разберемся».

Вдруг после одного особо животрепещущего пассажа, когда начальственные крики слились в дуэт, послышались звон разбитого стекла и стандартные истеричные обещания вскрыться. Несколько мужиков, стоящих поближе, ломанулись в кабинет Галины Васильевны и вскоре они выволокли оттуда Гаврикова, у которого из левой руки довольно мощно кровило. Видать, придурок смог вскрыть себе не только вену, но и какую-то мелкую артерию.

Вместе со спасателями пыталась побывать в бою и Лена, стоявшая всё это время в первых рядах слушателей, но я поймал ее буквально за полу халата и оттащил назад. Нечего ей там делать. Не хватало еще чтобы ей порезали, к примеру, лицо. Косметическая хирургия у нас на высоте сейчас, как же. Сошьют щеку в три стежка — и гуляй дальше.

В несколько пар рук пострадавшего щедро забинтовали и повезли в травмпункт. На месте остались только начальники и тяжело вздыхающая санитарка, которая принялась убирать следы побоища.

Я оттащил Томилину еще дальше от двери.

— Привет, а я думал, ты не пришла. Я уже и сумку получил, и проверил всё, а тебя нет.

— Да представляешь, там сапоги зимние принесли, Финляндия. Красоты неописуемой! И всего девяносто. Сам понимаешь, пока все не перемеряли, из ординаторской никто не вышел.

— Ладно, погоди, я сейчас, на минуту буквально, — сказал я и устремился за заведующим, который решил пересидеть волнение у себя в кабинете. — Лев Аронович, на минуточку, — притормозил я его.

— Некогда мне, Панов, — буркнул он.

А тут и суровая действительность вмешалась. Матюгальник на стене начал выкрикивать номера бригад, в том числе и наш. И уже просто так докричали, чтобы выезжали, вызов позже оформим.

Такое обычно случается когда происходит что-то массовое и публичное. Чтобы времени не терять, дают только адрес. Вот и нам дали — сорок первый километр МКАД, это почти сразу после развилки с Профсоюзной. Совсем рядом. Мы и домчались чуть не первыми, меньше чем за пять минут.

Сейчас кольцевая — совсем не то, что после. Никакого разградительного отбойника и умопомрачительных развязок, похожих на многоуровневый лабиринты. Повернули — и уже на МКАД. Да уж, не блистает дороженька.

Итить-колотить, а авария из самых говенных — КАМАЗ почти в лоб с пассажирским автобусом. Грузовику, как водится, практически ничего, бок ободран только. Водила целый, сидит на асфальте и баюкает голову. Нам не к нему. А вон туда, где шоферюги со встречных-поперечных пытаются прицепить буксировочный трос к развороченной бочине пазика. Удалось с первого раза и, ухнув и качнувшись, автобус встал на колеса, хоть сильно скособоченный.

Ясен пень, двери открыть получилось только старинным отечественным способом — монтировкой с матюками. Впрочем, на это внимания никто не обращал. Первый прибывший на место экипаж гайцов мудро стоял в сторонке, не мешая специалистам. Начали вытаскивать пострадавших и через окна. Да уж, тем, кто умудрился влезть внутрь не позавидуешь — там сплошное месиво.

Распоряжалась всем прибывшая первой спецбригада. Они к нашему приезду уже занимались мужчиной и женщиной, которых, видимо, достали в самом начале, когда автобус еще на боку лежал. Хорошо, хоть люди и помогали и не лезли под руку одновременно. Я представил себе сто уродов с телефонами наперевес, которые совали бы носы во все щели, случись такая беда в наше время.

Нам досталась женщина с открытым переломом голени и какая-то девчонка лет двенадцати, вроде без особых повреждений. Вяловатая какая-то только. Я отдал ее Елене, пусть смотрит, а сам занялся переломом. Уколол промедол, померил давление — терпимо, сто десять на шестьдесят пять, пульс частит, конечно, за сотку, но не страшно. Протер края раны перекисью, начал бинтовать, накладывать шину. Понятно, что грязи там килограмм остался, но это уже в больнице хирурги почистят. Подбежала какая-то дама с размазанной тушью на лице, в годах уже, начала помогать. Наверное, из остановившейся машины. А хорошо бинтует, и крови не боится. Может, на войне наловчилась. Ветераны сейчас в большинстве вот в таком возрасте, лет шестидесяти, меньше даже. а мне и спросить ее некогда — коротко поблагодарил только. Да и она не за поклонами сюда прибежала.

— Она не дышит! — закричала вдруг Томилина.

Я бросился в салон, куда мы занесли девчонку. Да уж, чем тут дышать… Пока мы видели ее в курточке, вроде всё в порядке было, а оказалось, что там грудина к позвоночнику прилипла и она на последнем дыхании к нам попала. И сейчас — чем там дышать осталось? А что поделать, начали реанимацию. Прибежали спецы, бросив кого-то поломанного на своих коллег. Понятное дело — ребенок, да еще и уличная реанимация. Быстро заинтубировали, начали дышать. Качать сердце фельдшеру чуть не двумя пальцами пришлось. Считай, его и не прикрывает ничего.

Я тем временем расчехлил кардиограф, прицепил кое-как электроды на ручки и ножки, заземление к носилкам примотал. Начал писать — а там уже единичные комплексы прут. Ничего не работает, умирает организм. Покачали еще, конечно, покололи что положено. Только чудес не бывает. Или случаются, но где-то не здесь. Так что свернули аппаратуру, поделили где чье, и разбежались, напоследок сунув девочке под одежду кусок пленки из кардиографа с изолинией, нацарапав время окончания реанимации. Смотрю, у Лены глаза на мокром месте. И меня проняло, к этому хрен привыкнешь, сколько ни выгорай на работе.

Я выглянул наружу. Уже всех живых достали и увезли. Даже нашу женщину с голенью кто-то погрузил и увез. На кого теперь промедол списывать? На реанимацию придется, дескать, обезболили в целях борьбы с болевым шоком.

Фыркнув, уехала машина со спецами. На месте остались одни менты, бегающие с рулеткой и пытающиеся привязать место аварии к ориентирам для протокола. И нам пора. Смерть в машине — теперь наша головная боль. Сначала в отделение милиции, заполнить бумаги и взять направление в судебку, потом тело сдавать. Тягомотины не на один час. К обеду управиться бы.

Пока я паковал наше барахло, разбросанное по салону, пришла откуда-то со стороны Томилина, села прямо на ступеньку.

— Ты куда села? Испачкаешься же, — сказал я.

Никакого ответа. Сидит, голову опустила. Присмотрелся — плечи дрожат.

— Как же так, Андрей? Мелкая же совсем девочка, — завелась Елена. — А мы… неужели?..

Ну вот, дождались. Поздравляю, Елена Александровна. С первой истерикой вас. Ничего не сказал, конечно. Говенная работа у нас тут. Мимо похорон не пройти. Всех жалко, а детей особенно. Оттого и бухают здесь некоторые как не в себя. И не утешишь никак. Вон она, лежит, собственной курткой накрыта, пальчики с неумело накрашенными ноготками торчат. Ладно, подождем, когда докторица успокоится немного. Нам спешить уже некуда, десять минут роли не играют. Тем более, что дядя Саша, наш сегодняшний водитель, успел диспетчерам ответить по рации, что труп в машине. Буркнули «Звоните как освободитесь» и отключились.

Пока я задумался на секунду о смысле жизни и несправедливостях судьбы, Томилина полезла к водиле, выпросила сигарету и уже подкуривала ее, ломая спички. Точно, фильмов пересмотрела. Даже затянулась и теперь стояла, кашляла, согнувшись в три погибели.

Выпрыгнул из салона, отобрал у нее сигарету, бросил на землю. Затоптал окурок.

— Поплакала? Садись в машину, поехали. Нам еще труп сдавать.