Глава 13
— Да будьте же вы человеком! Отпустите Томилину домой. Она совсем никакая после этой аварии.
— Как ты ко мне обращаешься? — Лебензон покраснел, надулся индюком — Не много ли на себя берешь? Не молод еще заведующему указывать?
— Ага, особенно такому, который подставы с переносом дежурства без предупреждения устраивает. Может, мне спросить Галину Васильевну, как вы ей поручали мне сообщить об изменении графика? Что она ответит?
Сразу после возвращению на подстанцию я пошел к Аронычу. Томилина пребывала в прострации и работать явно не могла. Даже бумаги в милиции я заполнял за нее. Но главврач уперся. Решил показать, кто тут «царь горы».
— Она больна? — Лебензон проигнорировал мой упрек.
— У нее стресс!
— Как она собирается работать на скорой, если после каждой аварии у нее будет стресс? Пусть кто-то из врачей ее освидетельствует и если она действительно не может работать — за больничным в поликлинику.
Я вышел, хлопнув дверью кабинета. Это Ароныч меня наказывает через Томилину. Вот же пень. Ладно, попробуем по-другому.
После заведующего я зашел к диспетчерам.
— Девушки, не в службу, а в дружбу — дайте следующий вызов полегче. Мы только с тяжелой аварии приехали, у Томилиной на руках ребенок погиб — не смогли откачать. Докторша сама не своя.
Девушек в диспетчерском зале не было — одни возрастные женщины и они мигом прониклись.
— Иди сюда, красавчик, — дама с высокой «бабеттой» на голове подозвала меня к себе. — Есть тут один вызов из милицейского участка. Перевозка психбольного. В Кащенко его закинете.
— А почему мы? — удивился я — У психов же своя бригада.
— Да заняты у них все. И потом — тебе же нужен длинный спокойный вызов? Можете хоть пять километров в час ехать — никто вас не потревожит.
— Все, все, понял, уже бегу! Спасибо вам!
К моему удивлению, Томилина выглядела лучше, чем могла. В ординаторской ее отпоили чаем, на щечки вернулся румянец.
— По коням! У нас новый вызов.
Лена посмотрела на меня в ужасе.
— Все нормально, просто перевозка какого-то психа. Мне сказали, он тихий.
— Почему мы?
— Не задавай глупых вопросов.
* * *
В отделении пришлось слегка поскандалить. Сначала нас долго заставили ждать — но это может даже к лучшему, Томилина окончательно отошла от стресса. Даже улыбалась время от времени. Потом пузатый капитан пытался нам втюхать клиента без осмотра:
— Да что там на него смотреть?
— Ага, а потом он начнет жаловаться, что его избили, и всех собак на нас повесят? — вопросом на вопрос ответил я — Давайте сюда вашего парня, своего представителя, будем синяки считать.
Меня проводили в «обезьянник», где в одиночестве сидел худой лохматый мужик лет сорока. На щеке у него багровел синяк.
— Били тебя? — сразу спросил я.
Клиент зыркнул на меня зло, промолчал.
— Это его комитетчики приложили при задержании, — вставил милиционер.
— Так он задержанный или больной? — удивился я.
— Этот Бобаков — известная личность — хмыкнул капитан — Не первый раз у нас. Все ходит, протестует. Прошлый раз взяли его возле памятника Маяковского. Стоял с плакатом «Свободу политзаключенным». В этот раз целый транспарант тащил со своими дружками. Вот их комитетчики и повязали у метро. Соратников на Лубянку, а этого к нам, а потом в психушку. Он у них на учете давно. У него вялотекущая шизофрения. Таких положено изолировать в психбольнице.
— Все ясно, — мне оставалось лишь тяжело вздохнуть. — А направление кто напишет?
— Да там ждут, созванивались.
Нет в природе никакой вялотекущей шизофрении. Эту «болезнь» специально для КГБ придумали будущие академики Морозов со Снежневским, чтобы не сажать в тюрьму диссидентов, а держать их в дурке. Ведь еще Хрущев сказал, что протестовать против советского строя могут только психи.
— Бобаков, снимай одежду, осмотрю тебя.
Мужик привычно и без всяких протестов разделся, приспустил трусы до колен, не дожидаясь команды, поднял руки, развернулся медленно спиной, потом опять лицом, продемонстрировав себя со всех сторон. Ученый, значит. Записали с милицейским сержантом все синяки и ссадины. Мне все равно, кто его оприходовал, главное, чтобы на нас не повесили. А то тут мастера рассказывать, как клиент разбил лицо, бросаясь на случайно сжатый кулак шестьдесят раз подряд.
Мы отвели «протестующего» в РАФик, я сел рядом с ним в салон. Сержант сел в кресло у двери и сразу профессионально начал подхрапывать. Проинструктированный дядя Саша вел машину неспешно. Попутно развлекая Томилину байками про свою собаку, которая, с его слов, только разговаривать не хотела. Прочувствовал водитель ситуацию — я даже порадовался, что он так ловко отвлекает Лену от горестных мыслей. Пока шофер шутил, я тихонько расспрашивал Бобакова о его жизни. И она надо сказать, была ужас-ужас. Первый раз Алексея приняли в 60-м году. Вместе с Юрием Галансковым, Эдуардом Кузнецовым и другими он был одним из организаторов регулярных собраний молодёжи у памятника поэту Маяковскому. У Бобакова при обыске нашли какие-то тезисы по демократизации ВЛКСМ, предъявили намерения развалить комсомол. Отчислили из университета, начали таскать по допросам.
В шестьдест втором ему ставят вялотекущую шизофрению и отправляют на принудительное лечение в психбольницу. На два года. Там ему колят аминазин, еще какую-то отраву, от которой человек становится тупым надолго. Самая фигня в том, что в психбольнице больного могут держать сколько угодно долго — никого приговора со сроками как в тюрьме нет. Сочли врачи, что ты «не проявляешь критику к своему состоянию» — значит, по-прежнему шизофреник. Публично покаяться и «осознать» — тоже мало. А ну как притворяешься? Давай ка еще раз, но теперь искренне. И еще раз.
Тем не менее в шестьдесят четвертом Бобакова отпускают как находящегося в ремиссии. Типа подлечили.
И что же делает Алексей? Правильно. Уже в 65-м становится одним из организаторов «митинга гласности» в защиту Синявского и Даниэля. Его опять пакуют, сразу на 5 лет.
— Чуть не сгинул там, — Бобаков показал шрам на шее. — Сажали в палату к уголовникам, которые косили. Настоящая пресс-хата. Били каждый день, отнимали вещи, пайку…
— Ну и хрен ли ты прыгаешь на власть? Ежики плакали, кололись, но продолжали жрать кактус? Мазохизм какой-то.
Вот зря я это сказал. Алексей мигом завелся, начал с пеной у рта задвигать мне про преступный характер советской власти. Как сживают со света диссидентов, как развязали войну в Афгане, ну и в целом про «тюрьму народов». Целая лекция а-ля Солженицын объясняет дуракам, какие они дураки и преступники. В финале которой предъяву получили все присутствующие.
— На таких как вы, молчащих, держится вся эта власть! Закрыли глазки, ой, ничего не вижу, ничего не слышу, живу частной жизнью!
Даже милиционер проснулся, прикрикнул на пассажира. Вон как тот глаза выпучил… Наш водитель, не ожидая команды, прибавил газу.
Но слава богу, обошлось. Как быстро Бобаков завелся, так и успокоился, остаток пути сидел и что-то бормотал себе под нос. Довезли клиента в Кащенко, спокойно сдали в приемнике. Век бы на такие вызова ездил. И чего я с ним завелся? Знал же, что ничего нового не услышу, а туда же. Соскучился по психиатрии?
* * *
На станцию мы так и не вернулись — нам вызов в дороге дали. Болит живот. Правильно, звонишь в скорую — жалуйся на боли в сердце или в животе, быстрее приедут. Поехали, чего ждать? И так пол дня за нас, считай, другие отдувались, пока мы пересказ Архипелаг Гулаг слушали.
Хрущевка, пятый этаж, любимый адрес. Дверь открывает женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, будто ночь не спала. А может, так и есть.
— Здравствуйте, проходите.
Вот видно сразу, что люди скорую ждут и подготовились. Коврик свернут, на полу газеты расстелены. Правильно, и хозяевам за чистоту полов переживать не надо, и на скорую косые взгляды не бросают, что те обутыми поперлись. Ага, пособлюдай тут приличия, когда вызовов больше двадцати в сутки.
— Что случилось у вас? — спрашивает Елена.
— Язва обострилась, — объясняет хозяйка, показывая на мужчину, лежащего на кровати. Лицо у мужика с пепельным оттенком, кажется, что он даже глаза открывает с усилием. — Рвота всю ночь. Вызвала участкового, так позвонили, сказали, после пяти ждать. А у меня уже сил нет смотреть как он мучается.
Томилина ушла в ванную мыть руки, а я меряю давление. Низковато, систолическое даже до девяноста не дотягивает, диастолическое чуть не до сорока плюхалось. И на другой руке то же самое. Самую малость — и шок. Встал, шагнул навстречу Томилиной, которая как раз вернулась.
— Тут госпитализировать надо, давление низкое. Я сейчас…
Договорить не успеваю, потому что у больного рвота. Жена привычным движением подставляет тазик, а я только радуюсь, что успел встать. Этим фонтаном меня точно зацепило бы. Наверное, литр вонючей жижи ужасного помоечного цвета, который почему-то называют «кофейной гущей».
Да уж, как начало с утра везти, так и будет прун до конца смены. Кровотечение, да неслабое. Срочно хватать и тащить в больницу, пока не похоронили. А мужик побледнел еще больше, хотя минуту назад казалось, что предел достигнут.
— Я за капельницей и носилками, — говорю я уже на ходу. — А вы найдите двух-трех мужчин, побыстрее.
— У нас носилки не пройдут, — слышу я себе вслед.
Ну да, когда хрущевки придумывали, про такую мелочь никто не подумал.
Мухой выскочил на улицу, метнулся в салон.
— Стряслось чего? — встрепенулся задремавший дядя Саша.
— Ага, вытаскивай носилки пока, везти будем, тяжелый.
Хорошему скоропомощному водиле и рассказывать больше ничего не надо. И машину задом к подъезду подгонит, и носилочки поставит лучшим образом, чтобы не обходить и не целиться, а сразу уложить — и на станок, в котором они крепятся.
А я помчался вверх, по дороге тормознув мужика с третьего этажа. Тот в магаз, похоже, собирался, судя по авоське, которую запихивал в карман куртки. Гражданин с полуслова всё понял и беспрекословно пошел за мной. А я — побежал. Мой помощник третьим оказался. И хорошо, нести легче будет.
Пока я бегал по лестнице, Лебедева, такая фамилия у нашего больного, еще раз вывернуло. Для него — плохо, для установки капалки — лучше, потому что напрягшаяся диафрагма обеспечивает венозное наполнение. Так фельдшера всегда объясняют, сам я в механизм этот не вникал никогда.
Наша теперешняя система для внутривенного введения не то что ее потомки, легкомысленные полихлорвиниловые шмакодявки, в которых надо пару пыптиков свернуть и разочек пальчиком нажать. Нет, у нас тут натуральный динозавр. Но руки помнят, а это главное. Справился быстро, и в вену попал с первого раза. Открыл сразу на полную и влил практически струйно пол фанфуря пятипроцентной глюкозы. Сам знаю, что мужику сейчас хорошо бы кровезаменитель, хоть полиглюкин какой, так кто ж его нам даст на линейную бригаду. Глюкозка и физраствор, вот и все научные достижения.
Прикрутил колесико до нуля и бросил флакон на брюхо больному, который терпеливо дожидался на одеялке. Все равно на ходу много не накапаешь, только мешаться будешь. А в машине запустим процесс заново. Лишь бы иголка из вены не выпала.
Спасибо соседям, вынесли вмиг, лавируя на тесных лестничных площадках. Погрузили, хлопнули дверьми и помчались. Дядя Саша даже сирену с мигалкой включил, хоть и не люблю я это дело. Намного быстрее не примчишься, а бока можно запросто подставить. Были случаи, и не редко. Хотя сейчас народ попроще, дорогу уступают, никто по-хамски свою задницу тебе перед лобовым стеклом не демонстрирует. Откуда потом на дороги выползло вот это жлобское и тупое болото? А кто ж его знает, не иначе, инопланетяне постарались.
По дороге мужика еще раз вывернуло. Нет, таким женам надо памятники ставить. Она не только собрала всё своему мужу для поездки в больницу, но даже додумалась взять с собой кастрюльку, которую заботливо подставила ему под рот. Ни тебе брезгливости, ни гонору. Ни на кого не надеется, всё сама, и чтобы никому не мешать при этом. А я даже не знаю, как зовут ее, всё обходился до этого универсальным «Извините, пожалуйста».
А мужику то реально хреновее становится. Задышал чаще, бледный, губы синие. Нет, Лебедев, ты держись, голубчик, живи! У тебя вон какая жена, ей же хреново одной будет!
Наверное, услышал господь мои молитвы, выгрузили мы болезного в приемник, а там только глянули, и в операционную потащили. Ну правильно, всякие анализы и по ходу действия взять можно, не это главное.
Я подошел к его жене, растерянно стоящей у стеночки, куда ее смело набежавшими медиками, взял ее за локоть. Она посмотрела на меня, и тут ее прорвало. Видать, всё боялась перед мужиком своим слабость показать. А тут — слезы ручьем, ревет в голос. Я достал из кармана носовой платок, даю ей, а она машет головой, свой вытащила из сумочки. Отвел ее к скамеечке, усадил.
— Спасибо вам, — говорит она. — Сколько неудобств из-за нас…
Что-то у меня в глазах защипало. Сентиментальным становлюсь. Это старость, наверное. Наклонился, поцеловал ее в мокрую от слез щеку.
— Молитесь. Всё у вас хорошо будет, — сказал я и поспешил к выходу.
* * *
Помощник товарища Лакобы ответил с пятого гудка. И с третьего раза, кстати. Похоже, днем его просто не бывает на месте. Я объяснил, так, мол, и так, один товарищ порекомендовал обратиться для получения помощи в одном вопросе.
— Кто номер дал? — прервал он мои словесные кружева.
— Земляк ваш. По телефону сказать не могу.
— Чиго надо? — прорезался у него акцент.
— Один человек не хочет… выполнять обещание, — нашел я эвфемизм для своей проблемы. Кто его знает, насколько плотно пасут этого парня наши органы. И какие, тоже немаловажно. Да хоть и никто, если есть вероятность — зачем рисковать? Вот и мой собеседник придерживался того же мнения.
— Завтра в два возле касс ипподрома стой с земляком. Тогда встретимся. Не сможешь — больше не звони сюда.
А кто обещал, что будет легко? Надо бежать в общагу, искать Давида. А ведь он очень не хотел светиться перед земляками. Но с другой стороны, присутствие рекомендателя — это как гарантия. Кто привел, тот и отвечает. Вряд ли эти ребята столь наивны, что поверят любому, кто просто позвонит по телефону.
Давид, к счастью, никуда не пропал, сидел в общаге. Вернее, лежал, и читал журнал «Новый мир».
— Что пишут? — спросил я для завязки беседы.
— Да вот, какой-то «Альтист Данилов», девчонки присоветовали. Про демона, который стал на Земле музыкантом. Представляешь, в советском журнале такое выдают?
Да уж, лет через десять на тебя обвалится такое количество литературы, что этот опус с домовыми и чертями тебе милой сказочкой покажется.
— Прочитал уже? — поинтересовался я.
— Нет, это третий номер, четвертый, с окончанием, в понедельник обещали.
— Слушай, дело есть. Не на миллион рублей, но доходное. К сожалению, не очень приятное.
Само собой, Давид не был рад участию в предстоящем рандеву. Начал ныть и канючить.
— Когда я на ночной смене, можешь пользоваться моей квартирой, — зашел я с козырей.
— Да ладно?!
Парень неверяще уставился на связку ключей.
— Только заведи свой собственный комплект постельного белья.
— Ой, уважил! — Давид бросился жать мне руку. — Я тут с одной девочкой познакомился. Она с родителями живет, а в общагу не проведешь… Одна вахтерша пускает, другая нет…
Распространенная проблема. Как правильно заметил Булгаков, москвичей испортил квартирный вопрос. А самое главное — продолжает портить уже новые поколения. Вот хотя бы взять Томилину. Живет с родителями в тесной двушке. Вернулись папа с мамой с дачи — куда пригласить, даже не кавалера, а просто друзей? В ресторан? Они переполнены. У самых популярных типа Метрополя или Арагви — очереди нет, просто народ знает, что соваться туда смысла нет. Ночных клубов нет, дискотеки — только «колхозные», на окраинах. Их и посещать страшно — можно легко выхватить в репу. Разве что Дом студента на Вернадского, но это как исключение. Кстати, там столовка мировая, можно туда обедать ездить. Нет, с ночной жизнью в столице натуральная беда.
— Продукты в холодильнике — не тырить, компании не приводить. Договорились?
— Само собой!
— Тогда завтра в половине второго у касс ипподрома встречаемся.
Я очень надеялся, что Давид не устроит в квартире бордель. Парень он любвеобильный, полный энергии. Но в октябре уже сдавали дом на 1905-го года и я надеялся побыстрее туда переехать. А съемную можно будет передать Ашхацаве. Это сейчас он рассказывает, что в общаге веселее и к народу ближе. Надоедает эта близость, хочется индивидуализма, и чтобы ни одна гадина в твою сковородку с жареной картошкой нос не совала. Судя по прикиду — родители у него не бедные, помогут оплачивать аренду. Или нет. Если сочтут, что сынок на отдельной хате совсем пойдет в разнос.
* * *
Не подвел Давид, ждал меня как пылкий влюбленный. Наверное, уже прикидывал, когда сможет заняться развратом. Мы поболтали о том и о сем, потравили анекдоты. Поддерживали друг друга морально, короче. Хоть теперешние авторитетные ребята не чета отморозкам в кожанках и «адидасах» из девяностых, а все равно — люди сложных характеров и причудливой логики. Не всегда угадаешь, что у них на уме.
Подошедший к нам паренек ничем из толпы не выделялся. Серые брючки, остроносые черные туфли, синяя болоньевая куртка, кепочка коричневая. Без предисловий спросил что-то у Ашхацавы на абхазском. Давид ответил на родном языке, попытался еще добавить что-то, но собеседник только махнул рукой.
— Со мной пойдем, — сказал он мне, и я двинулся за ним дальше уже один.
До бежевой «копейки», за рулем которой сидел совсем уж рязанский типаж — толстячок лет сорока, нос картошкой и губы варениками, весьма заметная лысина зачесана от уха набок. Наверное, на ветру смешно выглядит. Это у меня уже нервное, хотя и тот паренек, и этот мужик — никто: курьеры и водители. Я сзади сел, провожатый — впереди.
Ехали недолго, в какой-то переулок свернули, во дворе сталинки остановились. На четвертый этаж поднялись в древнем лифте, который тут, наверное, с момента постройки был. В котором сначала надо наружную дверцу закрыть, а потом внутреннюю. Ручками. Я бы предпочел пешком пойти.
Помощник товарища Лакобы так и не представился. И у меня имени не спросил. Хотя так себе анонимность, по крайней мере, с моей стороны: в расписке указаны мои ФИО полностью. Судя по голосу, это был тот же крендель, назначивший мне встречу. По-русски он говорил как иностранец, который уже вроде набрал словарный запас и одолел грамматику, а теперь перешел к работе над произношением. В ровную как у диктора радио речь у него время от времени влезали слова с акцентом. Я даже представил себе, как он вечером, освободившись от бандитских дел, ставит на проигрыватель пластинку с лингафонным курсом и старательно повторяет упражнения.
Вид у хозяина был именно такой, какой потом уже, к нулевым, стал стандартным для мафиози средней руки. Никаких железных зубов и наколок с перстнями. Хороший костюм, аккуратная прическа, дорогой парфюм. Только глаза людоедские. Такие, в которых клиент должен свою могилу видеть.
Я изложил проблему и даже показал расписку. Впрочем, абхазский гость на нее не посмотрел.
— Нет, — холодно бросил он, не выслушав «заманчивое» коммерческое предложение.
Конечно, золотое правило торговли — не показывать свой интерес и не соглашаться на первую цену.
— Меньше чем на пятьдесят процентов не соглашусь, — спокойно ответил я.
Хоть и далек от искусства продаж, но знаю, что торг еще не началась. Так, примеряемся. Сейчас он думает, а какие еще обязательные условия можно на меня повесить. Чем его делу может пригодиться простой студент, хоть и пятого курса? Да ничем, в принципе. Это я так считаю. Абхаз еще раз глянул на меня, не мигая. Вроде того охранника в сериале про нарковарщиков. Хороший прием, будь мне двадцать три, как студенту, испугался бы.
Что придумал хозяин, так и осталось тайной. Потому что зазвенел дверной звонок. Протяжно, беспокойно. Вот странное дело, вроде и деренчит всегда одинаково, а эмоции как-то передает. Понятно, что это не пьяный друг задумался, нажав на кнопку, а поганка какая-то стряслась.
Абхаз встал, пошел открывать. Интересно, почему он? Вроде хлопчик-провожатый остался, упорхнул на кухню. Щелкнул замок, забазарили. Хозяин недовольно и чуть встревоженно, прибывший — оправдываясь, быстро, близко к панике даже. Типа «Шеф, всё пропало», только не смешно ни грамма. Говорят на абхазском, естественно.
Через минуту что-то там зашебуршало, еще кто-то вошел, только сильно прихрамывая. Отрывисто, явно командуя, заговорил хозяин. Забегали еще двое, в ванной полилась вода. И только после этого абхаз вернулся ко мне, вытирая руки носовым платком.
— Вот что, дорогой друг, — сказал он, причем, совершенно спокойно, без эмоций — там у нас товарищ один пострадал немного. Поможешь — решим твою проблему.
А что делать? Встал, пошел смотреть товарища. Хорошо, в этой квартире ванная комната просторная, не хрущевка, где и одному тесно. Мужчина, лет тридцати. Типичный южанин, кепки-аэродрома только для полноты портрета не хватает. Бледноват слегка, держится за левый бок, сквозь пальцы кровь сочится, но не очень сильно, терпимо. Хозяин у меня из-за спины что-то рыкнул. Думаю, предупредил, чтобы тот язык не распускал.
До этого момент мой опыт в подпольном врачевании ограничивался капельницами алкашам. Про неофициальную хирургию я больше из фильмов знал. Короче, ничего. С почином, значит. Посмотрим, что там.
— Пиджак, рубаху снимайте, — начал командовать я. И, взглянув на рану, спросил: — Дома есть бинты, вата? Спиртное?
— Чача только, — подал голос паренек, который меня привел. — Больше ничего.
— В аптеку тогда пусть кто-нибудь сбегает, — сказал я. — Сейчас скажу, что брать.
И тут мой пациент побледнел, закатил глаза и начал сползать на пол.