Глава 15

— Свободные бригады! Ответьте диспетчеру!

Ничего хорошего такой вопль в эфире не значит. Диспетчера пытаются передать срочный вызов, хоть и не по профилю, лишь бы кому.

— Седьмая, — буркнул я в рацию.

Харченко озабоченно покосился на меня, обернулся назад в салон. Там, сидя в кресле, дремала Томилина, которая за смену сильно умаялась. Вроде и не было ничего сложного, а нервы нам потрепали. Обычная рутина, когда подвигов не совершаешь, а просто тупо ездишь с давления на сердце, а потом с живота на «всё болит», выматывает столь же неслабо. Особенно на последнем выезде, когда пришлось тащить пациента в Боткинскую. Увы, ближе никто нас не принимал. Слава богу, в восьмидесятом году знаменитых московских пробок еще нет, доехали быстро. К сожалению, в больничке к нам прицепился врач дежурного отделения и начал пить кровь литрами. Томилиной, потом мне. Не по профилю госпитализация, тут заполнено не так, а вот здесь почему нет вот этого… Чуть не врезал ему. С правой ноги. Нет, я понимаю врача. Принять пациента под конец дежурства — значит сильно усложнить себе жизнь. Надо же описать, про лечение, обследования не забыть, и всё это вручную, никаких компьютеров и благословенной копипасты. Вот и ворчат доктора, назначая виноватыми проклятых извозчиков, которые спят и видят, как бы подпортить жизнь благородным донам из стационара.

— Где вы сейчас находитесь?

— Едем по Горького со стороны Ленинградки.

— Срочно! Я повторяю, срочно езжайте в гостиницу «Метрополь». Вас встретят у главного входа, с площади Революции.

— Что там? — не из праздного любопытства спрашиваю, надо знать что брать. Всё барахло из машины придется долго носить.

— Суицид, реанимация.

— Приняли седьмая, «Метрополь» с Революции.

— Поторопитесь, пожалуйста, седьмая, спасибо.

Да уж, реанимацию в таком месте быстро пристроить — любой диспетчер благодарить будет. Потом, не дай бог, начнутся разборки, поднимут все журналы, поинтересуются, кто из бригад где был, почему не отзывались. Кому это надо? Ведь диспетчер — не телефонист, вызов принять, обработать, решить, кто поедет, много еще чего, в том числе и следить за бригадой — кто где сколько был и прочее. А тут приходится соблюдать баланс, не переусердствовать. Помнить, что по ту сторону рации тоже люди, которым надо поесть и сходить в туалет, заехать в магаз за куревом и водой. Короче, собачья работа. Даже если не считать придурков, набирающих 03 ради возможности услышать женский голос в трубке и подышать страстно.

Харченко без напоминания включил иллюминацию на РАФике, втопил педаль газа — с утра на Тверской почти пусто. Спустя пару минут мы подруливали прямо к центральному входу главной московской гостиницы. Нет, есть конечно, Россия в Зарядье, но… Метрополь — это уровень и шик. А также вековая история.

У входа нас встретили двое из ларца в серых костюмах, постоянно подгоняя, потащили на третий этаж. Бурильщики? И хоть бы одна зараза помогла тащить кислород с кардиографом. Взяли с собой почти всё кроме шин. Для показухи сгодится, надо брать по максимуму. А как же: висельник, родня, а тут еще и эти… невежливые. Ладно мне не помогают, а Томилина ящик с лекарствами тащит.

— … внучка. Госпожа Джулия Хаммер — до меня доносились лишь отдельные слова чекиста, втолковывающего на ходу Томилиной обстоятельства дела.

В самом люксовом номере с окнами с видом на Кремль толпилась куча бледного народу. Не то чтобы толпа, но охрана отечественная, плюс импортная, эти одеты в черные костюмы, даже дежурная по этажу высматривала подробности издалека.

— Дайте пройти! — рявкнул я спинам «зрителей». Народ, увидев нас, расступился. На полу головой к двери лежала худенькая костлявая девушка в джинсах и белой футболке. Ей делал искусственное дыхание лысый мужчина в очках. Рядом нажимал на грудь молодой парень в строгом черном костюме. Усердно качает, с похрустыванием. На самом деле то, что при реанимации ребра обязательно ломаются — миф, который распространяют известно кто.

Томилина встала на колени у девушки, приложила к груди головку фонендоскопа. Я открыл ампулу с адреналином. Начал набирать его в шприц. И тут мне в глаза бросилась левая рука пациентки. О, Хьюстон, у нас проблемка. Вен на горизонте не намечается. Такие «дороги» сейчас редкость, по крайней мере, у нас в стране. А уж в «Метрополе»… Куда ей колоть? При реанимации все средства хороши. Под язык — самое оно, до сердца долетит быстрее чем от руки. Можно и прямо в сердце, но это укол последней надежды.

— Кардиограф! — крикнул я Томилиной и даже подтолкнул ей прибор ногой.

Пока она разматывала провода, я оттеснил в сторону пожилого, открыл рот пошире, уколол адреналин под язык. Да уж, работал очкарик на любителя. Язык почти запал, дышал реаниматор куда угодно, только не в легкие. Что-то попадало, но так, крохи. Сейчас бы заинтубировать и посадить этого же кренделя с мешком Амбу дышать и тем самым освободить пару рук. Но фиг вам, реанимационный набор на линейной бригаде — ненаучная фантастика. Хорошо хоть какое-то подобие «амбушки» есть, и то хлеб. Так что ждем приезда спецбригады, они нас аккуратно оттеснят в сторону и продолжат работу профессионально, поглядывая сверху, а жалкие любители в нашем лице отправятся на станцию, где нам самое место.

Говорят, Питер Сафар, придумавший свой знаменитый тройной прием, под конец жизни первую часть манипуляции не поддерживал, опасаясь травмировать шейный отдел позвоночника. Но пока страховые компании не купили доктора, сделаем все по науке. Запрокидываю голову, открываю рот, выдвигаю нижнюю челюсть вперед. Вот теперь можно и работать. Быстренько салфеткой почистим полость рта, масочку на рот — и погнали. Так, пульса на сонной нет, сама не дышит. На шее красивущая странгуляционная борозда. Я оттянул веко. Зрачки узкие, мозги еще не сдохли.

— Счет? — спросил я у парня, который качал сердце. Хорошо, кстати, на прямых руках, верной дорогой идете, товарищи.

— Что? — повернул он голову ко мне.

— Считай вслух! — рявкнул я

— …Тринадцать, четырнадцать…

— Где родственники? — я повернулся к стоящему рядом с нами молодому парню, одновременно нажимая на мешок.

— Вот, дед ее, мистер Арманд Хаммер. Американец.

Лысый достал платок, вытер вспотевший лоб. Бледный он — краше в гроб кладут. Как бы он сам тут кони не двинул. Сразу два трупа будет. Иностранцев. Да мы до подстанции не доедем — нас на Лубянку сразу завернут.

— Кэн ю? — спросил я у старика, показывая на «амбушку», и он кивнул. Почему не охраннику? Надо вовлечь деда, меньше вопросов потом задавать будет.

Помог развернуть кардиограф Томилиной. Посмотрим, на каком мы свете. Ого, да девка везучая! Синусовый ритм. Редковатый, но есть. Так, что дальше?

И тут, после очередного «пятнадцать» от парня, дед ахнул — повесившаяся вдохнула самостоятельно. Красотка! Люблю тебя, сраная наркоманка! Я всех люблю, кто делает так, чтобы мне поменьше работать.

— Конгрэтс, — сказал я деду. — Шиз элайв, — и на всякий случай потряс кусочком кардиограммы.

Тут в коридоре зашумели, судя по всему, спецы приехали. К нам запустили одного врача без ничего, типа на разведку. Томилина подорвалась, быстро всё рассказала, показала. Короче, пост сдан — пост принят. Приезжий доктор важно кивал, дескать, ладно, не обосрались, всё правильно, по инструкции. Ну а мы не гордые. Пусть кремлевские врачи с кучей оборудования везут реанимированную бабу в больницу, которая положена ей по рангу, а мы тут потихонечку соберемся, да поедем.

Запустили фельдшеров, они в удивлении уставились на вены. Надо ставить капельницы, а куда?

— Под ключицу цельтесь, — посоветовал я цэкабэшным. — Там зайдет.

Позыркали на меня, послушались. А почему и не послушать, если это — врачебная манипуляция?

Сижу, собираю сумку, никого не трогаю. Слышу, подошел кто-то. Смотрю, дед этот лысый, в очках, которого я «дышать» просил.

Короче, мне был преподан урок правильного изложения огромной благодарности на английском. Понял я не всё, но мужик, похоже, искренне радовался. Вытирал платком слезы.

Я, понятное дело, встал, произнес «Донт мэншин ыт, ытс ауэ вок». Короче, порасшаркивались.

Потом очкарик пошел к Томилиной, даже приобнял ее. Засмущалась. Покраснела. И даже на меня глазками стрельнула. Смотри! Американец обжимается.

Вот так становятся героями. Кто качал девку до нашего приезда, кто будет лечить после — все будут забыты. А при нас задышала — и мы на коне. Молодцы, один укольчик сделали, командовать реанимацией начали, кардиограмму сняли. И, самое главное, принесли благую весть. Вот так всегда, по крайней мере, в медицине. И ладно. А лучше бы про нас тоже забыли. Никогда не любил именитых пациентов. От них не знаешь чего ждать. Помню, был случай, одного психиатра на вызове зарезали даже.

* * *

Праздник вокруг быстро становился чуждым нам. Спецы грузили повесившуюся на носилки, даже успели воткнуть в подключичку капалку. Лысый дед куда-то испарился, а нас заботливо под локотки повели на выход. Я притормозил еще раз проверить на случай забытых предметов, ампул, но буквально на пару секунд.

Томилина тоже остановилась и спросила у сопровождавших нас неулыбчивых клонов майора Пронина, как бы получить паспортные данные спасенной. Не любопытства ради, а для карты вызова для. Положено так: напиши на бланке, кого спасал. Ей что-то буркнули вроде «Потом узнаете» и поволокли к выходу. Ничего страшного, надпись «Неизвестная» тоже прокатит. И возраст приблизительно, а вместо адреса — место вызова.

— Пиши, Джулия Хаммер, — прошептал я на ушко Томилиной на лестнице.

— Это точно?

— Точнее некуда. Когда приехали, говорили же.

— А я и забыла, представляешь?

Из машины даже не отзванивались, поехали сразу на базу. Ибо на часах без совсем немногих минут восемь, смене конец. Елена села в салон, в мое козырное кресло, а я поехал впереди.

Уже и речку пересекли, выехали на Профсоюзную, и тут Елена меня по плечу постучала. Повернулся, а она посмотрела на Харченко, махнула рукой, мол, потом. Передумала, значит. Может, внезапно в туалет захотела?

На подстанцию мы заехали с эскортом. Оказывается, всю дорогу нас сопровождала неприметная «тройка» цвета слегка обесцвеченной бриллиантовой зелени. Из машины выбрался бравый молодец, судя по суровому виду, из той трехбуквенной организации, которая не ГАИ, и сразу обрадовал нас:

— Ни с кем не разговаривать, через минуту в кабинет заведующего. Всем, — добавил он, пристально глянув на Мишу. Потом вздохнул, вытащил красное удостоверение. Со знаменитыми буквами. КГБ СССР.

У водилы нашего, в отличие от меня, телепатический модуль работал как надо, так что он слегка смутился и был готов произнести классическое «А я чо, я ничо», но чекист умчался вперед, причем так уверенно, будто проработал здесь примерно лет двадцать. Хотя проект типовой, был на одной подстанции, считай, побывал на всех.

В сортир, кстати, ломанулся Харченко, видать, предстоящая встреча затронула какие-то тонкие струны его души. А Томилина потащила меня в пустую курилку и прошептала мне на ухо:

— Глянь!

В правой ладошке, протянутой ко мне, лежал перстень. Мужской. Вроде и простой, но очень солидный. Не специалист ни разу, но сдается мне, что золото с платиной. И камнем, белым и прозрачным. Наверняка циркон, или топаз светлый, бриллиантов такой величины поди не бывает. Я взял находку и бездумно провел по стеклу, прикрывавшему пожарный щит. Раздался скрежет и я понял, что испортил казенное имущество царапиной. Мысли в голове сразу приобрели исключительно матерное содержание, а память угодливо подсовывала сюжеты фильмов, в которых люди после крупных находок попадали в еще более крупные неприятности.

— Где? — только и смог спросить я. Тоже шепотом.

— В кармане халата, после гостиницы, — ответила Елена.

— Доктора, вы где? — раздался голос Миши, обретший чрезвычайно довольный оттенок. — Зовут нас там.

— Молчи, — успел я шепнуть Томилиной.

Мы выбрались из курилки и пошли наверх. Сумку с кардиографом я оставил возле аптеки, предупредив, что потом сдам, и бросился догонять свою начальницу.

Уже подходя к кабинету Лебензона я понял, что ювелирное изделие до сих пор проходит испытание потовыми выделениями с кожи моей левой ладони. И в последнюю секунду успел сунуть его в карман брюк… За столом заведующего сидел тот самый гаврик из «жигуля». Хозяин кабинета отсутствовал.

— Давайте знакомится. Я — лейтенант Комитета государственной безопасности Власов.

Мы так и остались стоять у двери — проходить и присаживаться никто не предложил. Власов посидел, попытался с помощью взгляда сдвинуть с места шариковую ручку, потом будто встрепенулся и сказал, показывая на стулья у стены:

— Не стойте, товарищи, присаживайтесь, — и продолжил почти сразу: — Берем ручки, бумагу, — он дал нам по листу сероватой писчей бумаги, — и пишем…

Короче, кому-то, кого впишут после, нам даже должность не сказали, мы торжественно пообещали, что ни словом, ни действием, ни мыслью не выдадим того, свидетелями чего нам пришлось быть сегодня утром. А если вдруг, то предупреждены об ответственности за разглашение… Пятнадцать лет расстрела и каждый день до смерти по три раза. Еще чекист изъял у Томилиной бланк вызова и сказал, что нигде она не была. И вообще вызова не было.

Надо было видеть лицо Елены. Она покраснела, уже открыла рот и тут я наступил ей на ногу. «Молчи, скрывайся и таи…». Томилина на меня гневно обернулась, но все-таки справилась с собой, промолчала.

Рупь за сотню, этот крендель после нас пойдет собирать не только журнал вызовов, но даже черновик, на котором диспетчера одними им понятными символами предварительно записывают сведения.

* * *

Как опытные заговорщики, мы с Томилиной после смены пошли наливаться чаем и обсуждать случившееся. Не Власова и не наркоманку, конечно, а неожиданную находку Томилиной. В ординаторской было пусто, я плотно закрыл дверь, упал на продавленный диван.

— Надо вернуть кольцо! — твердо заявила Лена.

— Ага, и потом три дня будешь писать объяснительные, как оно к тебе попало, а потом ходить к этим деятелям как на работу, доказывая, что ты не слон. А взамен они начнут требовать, чтобы ты информировала их о своих знакомых.

— Да как ты можешь? Я никогда…

Сейчас мне прилетит. Томилина просто вспыхнула от гнева.

— Ага, а после того как Власов скажет, что придется тебя годика на три посадить за попытку кражи драгоценности у ценного для нашей страны иностранца, задумаешься.

Я зачастил, но это сработало.

— Нет не так сделаем. Ты где нашла кольцо?

— В кармане, вот здесь, — она полезла в сумку и вытащила свернутый халат. — Я его в стирку несу.

— В каком?

— Правом, я еще полезла…

— Открывай, — я вытащил из «дипломата» бумажник и вытряхнул кольцо в карман халата. — Я спиртом его протер, отпечатков ничьих нет. Так что если дернут даже сейчас, скажешь, что в карманы не лазила, что там лежит, не знаешь.

— А если не… — спросила Елена и замолчала.

— То спрячешь так, чтобы никто не нашел. И пусть лежит. Нечего такую вещь пытаться продать, допустим, или в ломбард сдать. Потому что не успеешь ты отойти от ювелира, который тебя еще и обманет на оценке, как попадешь в руки ментов. Или бандитов. И неизвестно, что хуже.

— А ты у себя спрятать можешь? — спросила она. — У себя я как-то… боязно… такая вещь…

— Потом всё. Пойдем, домой тебя провожу.

* * *

Вот чем хороша работа на скорой: все трудятся, а у тебя выходной. Бывает и наоборот, но это уже не плюс. Поэтому я легко согласился, когда Томилина пригласила меня к себе. Не в первый раз, опять же. Та встреча с компанией любителей бардовской песни оказалась не единственной, мы еще пару раз заваливались к ней после дежурства. Ко мне Елена почему-то ехать не хотела. Бзик у нее был такой. Звонила, говорила как хочет встретиться, но не ехала. А к себе пригласить не могла из-за родителей. Очно я их не видел никогда, только на фотографиях. Внешне они производили впечатление людей простых и неприхотливых — везде на снимках или землю копают, или в состоянии «советский турист у брезентовой палатки». Кем они у нее работали — я не спрашивал, а Елена не рассказывала. Как и о своем неудачном замужестве тоже. Выделила меня в отдельную нишу своей жизни и никуда из нее дальше не выпускала. Меня это не обижало, наоборот, очень даже устраивало. Вот если бы начала на замужество намекать — тогда пришлось бы думать.

Но вот как зашли мы в прихожую, так я сразу и понял, что сегодня всё не так. Елена, похоже, тоже. Стрельнула в меня глазками, суетливо поправила челку. Как же, не удивишься тут, если надеялся на пустую квартиру, а из кухни выходит мама. Лет пятидесяти с солидным хвостиком.

— Здравствуйте, — сказала она, ни капли не изменив приветливой улыбки. — Я — Клавдия Архиповна. А вы с Леночкой нашей работаете вместе? Очень хорошо, мойте руки, буду вас кормить.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей и мы действительно в одной бригаде на «скорой», — ответил я.

Опасная дама, такие берут в плен с помощью вкусной еды. Не успеешь опомниться, а ты уже лепишь на кухне пельмени и рассуждаешь о преимуществах петрушки над укропом. А что поделаешь? Попался, иди и ешь.

Клавдия Архиповна накрывала на стол, попутно объясняя, что буквально вчера вечером позвонила напарница и упросила поменяться сменами. А работала мама Лены сменным мастером на АЗЛК. И муж там, уже столько лет, вот и квартиру дали.

Отдавая должное домашним котлетам с картофельным пюре и признавая их преимущество перед купленными в бакалее, я честно выложил правду о незавидном с точки зрения москвичей положении. Что студент, из провинции, семья неполная, куда после института — не знаю. Нагнал жути. Ну и всякие мелочи, которые мадаму Шишкину с гарантией привели бы к инфаркту миокарда. Вообще не подействовало. То есть никак. Кремень, а не женщина. Улыбается, подкладывает добавки, кормит огурцами, такими хрустящими, что слушать этот звук хочется как музыку, приглашает заходить почаще и даже зовет в поход на лыжах зимой, когда снег устоится. Дескать, гарантирует незабываемые впечатления. Нет, я понимаю, картошку на даче копать за еду, но в поход, да еще и с обещанием выделить лыжи и подходящую одежду — так не бывает. Это ведь стопроцентно какие-то инопланетяне замаскированные. Сидит, прекрасно понимает, зачем мы с ее дочкой домой приперлись вместе — и слова против не скажет. А Елена только ела нехотя, да краснела, когда смотрела на свою спальню. Надо срочно убегать, пока не усыпили и не отправили на орбиту Юпитера!

— Эх, жаль отца нет, в первую смену сегодня, — искренне пожалела Клавдия Архиповна. — Сейчас бы по рюмочке за знакомство! А то давай налью?

— Спасибо огромное, но мне еще в пару мест заехать надо, никак нельзя, — с трудом отказался я от соблазна.

Уже прощаясь с Томилиной после того как ее мама тактично скрылась с горизонта, я шепнул ей:

— Халат только не стирай пока.

* * *

Хоть глаза и слипались, от Томилиной я поехал в Институт питания. Если честно, я сюда уже как на работу ходил. Если день пропускал, допустим, на дежурстве — не очень хорошо себя чувствовал, будто не хватало чего-то. С Афиной я даже чай пил. Она с «Юбилейным» печеньем очень любит. Вот и сейчас, когда я пришел, она чем-то занималась, но услышав мое «Здравствуйте», тут же включила электрочайник.

— Ну что, посмотрим? — спросила она. — Пятый день, семь процентов кислорода, десять — углекислого газа. Ванкомицин с полимиксином для подавления вторичной флоры.

— Давайте, — кивнул я.

— Ну вот, Андрей, — показала она мне чашку Петри через минуту, — ваши хеликобактеры. Видите, какие красавчики?

Это насколько же надо любить свою науку, чтобы считать красивыми эти белесые, почти прозрачные мелкие капельки? Но я точно знаю — это она. Та самая бактерия. Сейчас на стекло, покраска — и под микроскоп.

— Наверное, надо позвать Игоря Александровича? — мой голос внезапно стал хриплым.

— Конечно, звоните, — кивнула Афина Степановна на телефон и добавила как ни в чем ни бывало: — На чувствительность к антибиотикам сразу ставим? Кстати, печенье не забыли? Вы обещали, я помню.