Глава 16

— Неужели вырастили?

Шишкин-старший неверяще рассматривал протокол опытов, что я ему подсунул в кабинете. Попасть домой к Лизе — не составило труда. Достаточно было поддаться ее напору, покивать на тираду, что «все могут ошибаться и моя мама тоже». После чего еще раз покивать, соглашаясь с предложением прийти на повторный обед на выходных и дать возможность родакам все исправить. У меня даже поинтересовались, что конкретно я бы хотел откушать в воскресенье и чем запить. На высказанную идею про фуа-груа в малиновом соусе с трюфелями и шампанским «Кристалл» был нещадно бит и изгнан на кухню — чистить картошку. А профессор вообще проникся уважением, когда узнал, что я не повеса какой-то, а всерьез занимаюсь наукой, причем, под руководством заместителя директора Института питания.

— Вышло даже легче, чем ожидали.

— И что говорит Морозов?

Николай Евгеньевич дочитал протокол, закурил трубку. Причем целым ритуалом. Сначала каким-то хитрым приспособлением вычистил ее в пепельницу, потом набил табаком, утоптал. Достал импортную зажигалку с горизонтальным соплом…

— Я не помешаю, если покурю?

— Вы у себя дома, — пожал плечами я, удивляясь такой вежливости. — А Морозов говорит, что если удастся доказать взаимосвязь бактерии и язвенной болезни — это Нобелевка по физиологии и медицине. Но нам ее не дадут.

— Это почему же? — Шишкин раздраженно пыхнул трубкой.

— Потому что за всю историю, из наших премию по медицине дали только Павлову и Мечникову. И было это до революции. Советских медиков и ученых шведы ни разу не премировали.

— Политика, — вздохнул отец Лизы, еще раз посмотрел на протокол. — Хочешь я поговорю с Чазовым?

Ого, это уже уровень.

— Насчет Нобелевки?

— Нет, — Шишкин засмеялся. — Мы можем устроить клинические исследования на базе ЦКБ.

Бинго! Это я и планировал. Только впрямую переть не хотелось. А теперь Шишкин как бы сам, по собственной инициативе вписался.

— Не перехватят тему? Желающие то найдутся. Небось еще какие-нибудь именитые…

— Если Чазов поддержит — побоятся. Потом: кто первый пошлет статью в научный журнал — у того и приоритет!

— Да нечего еще слать. Надо сначала на животных опробовать, потом уже к клиническим испытаниям подходить.

— Ладно, как будете готовы — дай знать. — Шишкин затянулся трубкой. — Тут не только награды и премии. Это приоритет в науке. Он дорого стоит. Новые лекарства, методы лечения…

— Иностранные конференции и симпозиумы, — подхватил я. — Выезды за рубеж…

— Ты умный парень. Я сразу это понял. Аня тебя почему-то невзлюбила… Но мы это исправим. Пойдем в столовую, пора отметить твой успех.

* * *

За обедом я старательно поднимал тосты, подливал дамам вино, Шишкину — коньяк. Кроме протокола опытов, мне до зарезу нужно было подпоить Николая Евгеньевича и выведать у него насчет Хаммера и его дочки. Не может быть, чтобы не знал об этом случае — врачи еще те сплетники. Особенно «придворные».

— Трудно на скорой работать? — спросил Шишкин, после того, как уже и выпили, и закусили, и наступил тот трепетный момент между основным приемом пищи и десертом, когда люди пытаются развлечь друг друга.

— По всякому бывает, — ответил я. — Иногда грустно, чуть реже — весело.

— И что там может быть смешного? — полюбопытствовала Анна Игнатьевна. Наверняка три бокала португальского портвейна, которые она выдула за обедом, чуть смягчили ее сердце, и сейчас она смотрела на меня уже не с глубокой пролетарской ненавистью, а с легким аристократическим презрением.

— Ну вот недавно было, — чуть повспоминав, начал я. — Послали нас на отравление таблетками. Реаниматологов не было свободных, вот мы и поехали. Медикаментов наглоталась девочка лет пятнадцати, ей не то мама гулять с мальчиком запретила — в этом месте Лиза заулыбалась, глядя на хмурую маму — не то с уроками какая-то трагедия случилась. Путались они в причинах. Ладно, раз такое дело, надо, извините, промывать желудок. Ну вот, я пока готовлю всё необходимое: зонд, таз мама притащила…

— Мне делали эту ужасную фиброгастроскопию, помнищь, Коля? — влезла с воспоминаниями хозяйка. — Я так мучилась тогда.

Ого, какое вино хорошее. Надо срочно налить еще бокальчик буржуинского партейного, Анна Игнатьевна в этом остро нуждается!

— Да, очень неприятная штука, — поддакнул я, заодно вспоминая, что в самом обозримом будущем мне предстоит не одна такая «веселая» процедура. — Так вот, пока готовился, померили давление, пульс посчитали — всё в порядке. Врач наш спрашивает: а какими таблетками отравилась? Ей показали упаковку, потом вторую. Смотрю: что-то не то, доктор начинает потихоньку улыбаться. А сколько же выпила таблеток? — пытается узнать она. — Одну вот эту, и две вот этих, — признается девочка. — Остальные в унитаз выбросила, побоялась, что плохо станет. Оказалось, что она выпила таблетку анальгина и два драже аскорбинки, а мама подумала, что всю аптечку.

Первая история зашла на «ура», народ попросил продолжения.

— Поехали мы на вызов — болит голова. Поднимаемся в квартиру — а там у мужика белая горячка. Вот натуральная — и мух ловит, и с друзьями в углу комнаты разговаривает. Спрашиваем: сильно ли пил товарищ? Вообще не пил, отвечают. Трезвенник.

— Так может, он просто с ума сошел? — влезла в рассказ хозяйка. — Мало ли что случается?.

— Да он таким перегаром дышал, что я боялся, спичку зажжет кто-нибудь, — объяснил я неожиданному эксперту в наркологии. — Как же, удивляемся, вот и запах, и всё остальное, и трезвенник? Да что вы говорите, возмущаются родственники. Он заслуженный человек, тридцать лет на одном месте, дворником, ни одного прогула, только благодарности. Что он там пил? На завтрак стакан самогона, в обед, и после работы. А чтобы как пьянь, под забором — никогда. Это свояк приехал, так они три дня отмечали просто, вот заболел.

— Ста…а…а…а… — Николай Евгеньевич в самом буквальном смысле слова сползал под стол. — Аня, мне срочно… а-ха-ха… надо взять на вооружение… Видишь, человек совсем не пьет… а-ха-ха!!!

В отличие от профессора, Анну Игнатьевну рассказ развеселил чуть меньше. Видать, она считала, что в жизни ее мужа присутствуют некоторые излишества. Да я бы с такой женой бухал без просыпу.

Мама с дочкой ушли на кухню готовить всё к чаю, а я решил закрепить успех и рассказал Николаю Евгеньевичу мужской анекдот. Наклонившись к нему, я вполголоса поведал:

— Отмечают пятнадцатую годовщину свадьбы. Дата круглая, позвали гостей. Все выпивают, поздравляют. Жена думает: «Нормальный мужик оказался, и зарабатывает, и по дому помогает. Жаль, конечно, то в гараже с друзьями, то на рыбалке нажрется. Но всё равно повезло». А муж: «А ведь если бы убил в первый день, как раз сегодня вышел».

Шишкин опять захохотал, вытирая слезинки из уголков глаз.

— Спасибо, жизненный анекдот, — поблагодарил он. — Надо запомнить, коллегам расскажу. — он помолчал немного и вздохнул: — Ох, работа эта… Мало своих, так еще и импортные… Привезли вон, в реанимацию, консультировать ходил, — он почти шепотом на ухо мне продолжил: — Американку, внучку друга самого, — он закатил глаза, — Хаммера такого… Повеситься хотела… Спасли еле-еле.

Я покивал, сочувствуя тяжелой судьбе консультанта таких сложных пациентов.

— И что? Выжила? — как бы между прочим поинтересовался я.

— Да, очухалась, — сказал профессор — Прокапали как положено. Уже через день, погрузили в самолет и увезли, — он повернулся к жене, которая заносила заварник: — Рассказываю про американку.

— Ох, бесятся уже с жиру, эти богачи, — чуть переигрывая, вздохнула Анна Игнатьевна. — И чего ей, спрашивается, не хватало? Всё есть, живи да радуйся — и муж миллионер, и отец, а про деда и говорить нечего. Вы видели этот Совинцентр на Кутузовском? Это же сколько у человека денег! А эта дура — в петлю…

— Но вообще-то история, — встрепенулся Николай Евгеньевич, и на этот раз не только закатил глаза, но и показал пальцем на люстру над собой, — не для распространения…

— Всё прекрасно понимаю, могила! — пообещал я, вызвав у хозяйки слегка пренебрежительную усмешку своим просторечием. Вот прямо уверен, она точно в туалет не ходит. Есть, пьет, а наружу ничего кроме запаха фиалок.

— А давайте поиграем во что-нибудь! — вдруг влезла в беседу молчавшая уже минуты полторы Лиза. — Андрей, предлагай!

— В «крокодила», может? — брякнул я и тут же получил ответочку.

— Вот еще, буду я кривляться, — презрительно отвесила Анна Игнатьевна. Да, не ту стезю дама в жизни выбрала. ей бы в дипломаты податься. На самых сложных переговорах, когда все аргументы исчерпаны, выпускали бы ее. И говорить ничего не надо — вот так бы посмотрела, и нужный результат достигнут. Возможно, Анну Игнатьевну внесли бы в список запрещенных приемов.

— Ну мама… — проныла Елизавета.

— Предлагаю «скрэббл», — торжествующе улыбнулась хозяйка. — Вы английский и в школе учили, и в институте. Неужели какие-то трудности возникнут?

О, как тут всё запущено… Я представил себе как семья Шишкиных, положив с одной стороны словарь Мюллера, а с другой — десятикилограммовый том Oxford English Dictionary, составляет иноземные слова и мне чуть не стало плохо. На слабо ведь берет, анидаг. Но я не пацан, на такое не ведусь. По крайней мере, не в этот раз.

— Я пас, — встал я. — Мои знания английского, конечно, чуть лучше, чем «май нэйм из Вася» и «Ландэн из зы кэпитэл ов юнайтыд киндэм», но именно что чуть. Боюсь испортить вам всё удовольствие.

При этом я старательно произнес школьные фразы без отечественного акцента. Может, и не идеально, но надеюсь, достаточно, чтобы кое-кто понял: ни хрена вам здесь не обломилось бы.

Вечер оказался скомканным. Мы грустно все вместе посмотрели программу «Время», где «весь советский народ готовится дружно отпраздновать день Конституции» и «умер видный деятель рабочей партии США Эрик Хасс», который кстати, аж 4 раза пытался стать президентом Штатов. Последняя новость меня окончательно вогнала в уныние — нет, вы подумайте, сам Хасс преставился! — и я откланялся. Лиза на лестничной площадке пыталась опять сгладить впечатление от мамы и даже была готова ехать ко мне, но в прихожую вышла маман, громко позвала дочку домой. И над совместной ночью пролетела большая птичка «обломинго». И ведь Томилину тоже к себе не позовешь! Это получается уже уровень выше обломинго — «фанера над Парижем».

* * *

Пошел я из метро не домой. Что там делать? Настроения не то что никакого, но какое-то оно… слегка упавшее. На грязный, заплеванный пол. Значит, надо завалиться в общагу, а уж там с Давидом придумаем что-нибудь. И ведь как назло, комната пустая, хотя ушел мой товарищ совсем недавно: кружка с чаем стоит, теплая еще. Может, в гости к кому пошел?

Вышел в коридор, двинулся на кухню. Там всегда народ трется, даже среди ночи найдется кто-нибудь, кому внезапно захотелось сварганить яишенку или поджарить картохи. Но и здесь ничего, в смысле информации. Давида видели, но давно, о планах не знали. Ерунда, сейчас минут десять постою, кто-нибудь еще нарисуется.

И точно, в дальнем блоке открылась дверь, грохнув из комнаты вездесущим «Распутиным», и в коридоре появилась Жанка Ильхамова, наша одногруппница. Похоже, у них там праздник: юбка очень мини, блузка расстегнута… сильно. Жарко, наверное. И раскраска боевая, с такой только с бледнолицыми врагами сражаться.

— О, Пан, привет! Какими судьбами? Давно не было тебя, не заходишь., — она подошла ко мне вплотную, упершись бюстом в мою грудь. Обдала запахом вина и духов — Засмущался, Андрюша! — засмеялась она, проводя рукой по моей щеке. — Старая любовь не ржавеет, да?

Наверняка что-то с ней у студента было, но давно, и никто из них возобновлять отношения не стремился.

— Привет, Жан! Ашхацаву не видела? — я тоже слегка обнял девчонку. Невольно пощупал попку. Упругая такая!

— Ой, какие мы активные! — девушка и не думала вырываться из объятий.

— Так что там с Давидом? — я буквально силой заставил себя отступить. Иначе это все плохо кончится. Или хорошо?

— Так у нас он. Гуляем сегодня! А то давай к нам? Или ты с Лизкой встречаешься? Она говорила, в гости к ним собирался? Колись, Пан, как там? Удалось зацепить москвичку, нет?

Чему удивляться? Жанка — лучшая подружка Шишкиной, они постоянно сидят вместе, болтают друг с другом. Так что и обо мне она знает.

— Да был я у них, — махнул я рукой. — Мама там меня любит как атомную войну. Второй поход в гости и второй облом.

— Анна Игнатьевна — тетенька суровая, это тебе не первокурсниц за задницы лапать, тут подход нужен. Ты заходи как-нибудь… в свободное время, — и она опять прижалась ко мне, — расскажу, как к ней ключик подобрать… — Жанка захохотала.

Блин, невдобняк какой, организм этот реагирует на провокации очень уж активно. Будто пацан пятнадцатилетний, разбитная деваха сиськами потерлась, и готов.

— Обязательно зайду как-нибудь, — слегка отстраняясь, чтобы не выдать свое состояние, — сказал я.

— Не, а что там с Шишкиной стряслось? Поссорились, что ли? Опять?

— С Лизой? Нет, это мать считай, выставила меня и ее со мной не отпустила.

— Ха! И всего-то? А что мне будет, если через час Лизка к тебе приедет?

— А чего хочешь?

— В «Жигули», на пиво с креветками сводишь?

— Жанка, если так, то с меня плюсом еще шоколадка!

— Иди домой. Все будет.

* * *

Специально время засекал. Пятьдесят две с половиной минуты. Наверное, такси взяла. Это я по пролетарски езжу, на общественном транспорте. Не баре. Ну всё, звоночек прозвенел, часы можно с руки снять. Зачем они мне? Только мешать будут. На пороге ожидаемо стояла моя подруга. Она толкнула меня в грудь, зашла в прихожую и повернула ключ в двери.

— Сволочь ты, Панов, — сказала она, начав расстегивать пуговицы на моей рубашке. — Ты хоть знаешь, как я тебя хотела? — рубашка почему-то не поддавалась, что-то застопорилось, и она схватила мою правую руку и завозилась с манжетой. — А он, гад, сидит, байки травит! Да я еле вытерпела!

Зазвонил телефон, но Шишкина наклонилась и неожиданно ловко вытащила из розетки шнур.

— А не ты ли предлагала настольные игры? — сейчас в мою задачу входили не только ответы на надуманные обвинения, но и попытки при ходьбе вперед спиной не запутаться в брюках, сползших на щиколотки. — Сейчас бы сидела и пыталась составить слово из двух «зет» и одной «джей»!

— А ты бы вертел задницей, пытаясь показать паровоз с Ким Ир Сеном на борту, — ответила она, крепко схватив меня за упомянутую часть организма. Пожалуй, и синяк может образоваться.

— Давай хоть платье помогу снять, — предложил я, но Лиза толкнула меня в грудь и я упал на кровать.

— Без сопливых обойдемся, — засмеялась она, стягивая одежду. — Конец тебе, Панов!

* * *

Следующая неделя также не принесла радости. Естественно, не так всё быстро получилось с бактерией, как думалось. Понятное дело, всё со всех сторон сфотографировали, и в чашке Петри, и под микроскопом, уже окрашенную. И всех причастных поодиночке, а потом попарно, и под конец — трио. И… поставили выращивать в тех же условиях. Понятное дело, а как еще? Ведь первый раз мог оказаться случайностью. А признают только то, что можно воспроизвести. Потом продолжим повторять в газовой смеси разного состава, чтобы определить диапазон условий для культивирования. Короче, скука полная.

Но для нашего опыта, о котором пока никто не знал, Афина Степановна поставила культуру сразу на чувствительность к антибиотикам. Надо же знать, чем лечить хеликобактер. А остальная текучка — она для статьи, чтобы статистику дать.

Уж не знаю, кому там звонил и что обещал Морозов, но под ненаписанную еще статью о незавершенном исследовании он забронировал место в ноябрьском номере «Журнала микробиологии, эпидемиологии и иммунобиологии». А что, уважаемое издание, реферируемое, за границей его читают те, кому по работе надо. Вот там и будет первая статья. Быстрее просто никак. И это, считай, мгновенно.

Поэтому я так спокойно и показывал результат Шишкину. Без лабораторных журналов это простое сотрясение воздуха. Даже захоти Николай Евгеньевич присвоить приоритет, так его свои же коллеги на смех поднимут. Как же, кардиолог у себя на кухне вырастил бактерию, культивировать которую не мог никто. А вот организовать быстро масштабное исследование по правильным методам — это он может помочь. И скорость тут важна как никогда. Ведь после статей в «Nature» и «Lancet» найдутся и другие желающие порыться на целине. Особенно при поддержке большой фармы типа «Пфайзера». А потом докажи, что любимчики Нобелевского комитета из одной страны за океаном не первые. И не сам я инициативу проявил, Игорь Александрович на то добро дал. Понятно, что и он со своей стороны похлопочет, но лишним ничего не будет.

* * *

Вот как же прав был коллега Булгаков! Испортил людей квартирный вопрос! И сильно.

Жил я себе спокойно, пока не выяснилось, что очень скоро я могу стать ответственным квартиросъемщиком. Отнес деньги, подписал бумаги, думал на этом пока все. Оказалось, что я многого не знал. Влез я в кооператив не на стадии фундамента, а совсем даже наоборот. Когда я впервые увидел то, что было за временным зеленым заборчиком, то только присвистнул. Девятиэтажный дом уже готов был. Вчерне, конечно, но коробка стояла готовая, крыша на месте, окна вставлены, даже какое-то благоустройство территории идет.

За бутылку портвейна меня провел внутрь местный работяга. Лифт еще не включили, до девятого этажа пешочком пришлось, да еще и перешагивая через чрезвычайно мажущиеся предметы строительного обихода. Но как раз это было не очень важным. Просто зайти в квартиру — двушечка в тридцать пять квадратов — дорогого стоит. Вдохновляет. И сильно. Контактик работяги я на всякий случай взял. Тот сказал, что с прорабом в хороших отношениях и решить вопрос с тем, чтобы всё было «по высшему классу», легко и почти не дорого. Пока всех затрат — бутылка «Агдама».

Дележное собрание прошло, так что мне досталась квартира из резерва. Угадайте этаж? Правильно, последний. И не страшно. Лифт работает, а нет — так здоровья пока хватает. И вообще, не понравится — обменяю квартиру на район не такой пафосный, еще и с прибылью буду.

Хороший дом. Вид из окна — на сквер «Памяти борцов революции». Метро рядом, в 5 минутах. Да что там скромничать? Это просто замечательный дом! Офигенный! Думаю, узнай про него Анна Игнатьевна, улыбка у нее сразу выросла бы до ушей, и она со мной не то что в «крокодила» — в подкидного дурака на щелбаны играть села. Орловская лимита-то хорошим «зятем» становится!