Глава 8

В воскресенье я отлеживался и занимался домашними делами. Отмыл окончательно квартиру, прошел квест — постой в трех очередях, чтобы купить колбасу и сыр. Ну и остальные продукты. Олимпиада закончилась, в столице начал ощущаться привычный дефицит всего. Не такой конечно, как в регионах — с длинными очередями, но в магазинах клювом щелкать не приходится. Выкинули что-то — быстрый рывок. А еще второй — на кассу..

Где-то в обед позвонила Лиза. Попыталась, причем явно с чужих слов, провести со мной воспитательную беседу. Дескать, очень неаккуратно я высказываюсь, надо быть сдержаннее. И вообще, пока я ем — я глух и нем. Прям как с ребенком говорила. Я вспылил, предложил маман Шишкиной сходить к онкологам. И поинтересоваться, что бывает, когда больной раком идет не к врачам, а к шарлатанам. Джуна почему взлетела на кремлевский Олимп? У главы Госплана Байбакова умирала любимая жена от рака. Он перепробовал все способы лечения, но ничто не сработало. Отчаявшийся муж, схватился за соломинку — ему порекомендовали нетрадиционные методы. И Джуну. Он вызвал ее в Москву, пристроил в ведомственную клинику. Разумеется, она не спасла жену Байбакова. Но зато про Джуну написала Комсомолка. Дескать, целебное биополе, наука не все знает, такие дела… И пошла всесоюзная слава. Народ то нынче не избалованный информационным развратом. Верит почти всему, что пишут газеты.

Лиза обиделась на мою отповедь, кинула трубку.

Не успел я отойти от телефона — он опять разразился трелью. Звонила Томилина.

Елена стала расспрашивать меня, чем закончилось купание в Москва-реке. Не заболел ли я.

— Не важно, сколько ты проплыл… — пропел я в трубку переделанную рекламу Ментоса: — Со скорой свежесть ты ощутил…

— Ого! Да ты певец, — удивилась Лена. — И голос какой приятный, глубокий.

— Это ты так ко мне подкатываешь? Имей в виду! У меня будет много поклонниц-фанаток.

— И в каком же жанре планируешь выступать? — засмеялась Томилина.

— Уже купил электрогитару. Сейчас как вдарим роком по скучной советской эстраде. Сначала гастроли по Союзу, потом Штаты и Европа.

— Силен! Во вторник Лебензон тебе устроит гастроли и поклонниц с фанатками…

Трепались мы около получаса и я почувствовал после разговора какую-то легкость. Томилина была начитанной, подхватывала мои шутки…После ее звонка я сел и задумался. А что мне теперь, собственно, делать? Здесь, в прошлом. восьмидесятый год, СССР покатился под откос. Дальше гремящие девяностые, войны, экономическая разруха. Даже в Москве приятного будет мало. Я открыл паспорт Панова, еще раз посмотрел прописки. Да, Орел. Центр страны. Закончу ВУЗ я в следующем году. До распада Союза меня распределят в интернатуру какой-нибудь больницы. Лечебный факультет — это все, кроме педиатров и стоматологов. Совсем скоро придется выбрать специальность и долбить только ее.

Горбатиться в девяностых в разваливающейся областной больнице? Увольте. Это развлечение для мазохистов. Значит, надо устраиваться в Москве. Но как? Лизать задницу Шишкину, чтобы дали теплое местечко в ЦКБ? Пожалуй, Лизу, несмотря на ее маман, я смогу окрутить. И ее папа даже успеет выбить новой семье квартиру. Но что потом? Жить примаком? Противно.

Уехать зарубеж? Как только откроют границы — в Европу и Штаты рванет хренова туча моих коллег. Смогут устроиться — далеко не все. Неудачники, поджав хвост, вернутся обратно. Наши дипломы надо подтверждать, язык должен быть на высшем уровне — а ну как не поймешь пациента и неправильно составишь анамнез?

Мои размышления прервал новый звонок. Это был Давид.

— Мэн, дуй ко мне на Арбат! Тут таких цыпочек удалось подцепить!

— Да я…

— Знаю, что с Лизкой. Просто постоишь рядом, типа второй пилот. А потом разбежимся, как я подцеплю блондинку

— …а Лизуну потом настучат. Нет, Дава, давай без меня.

— А еще друг!

Ашхацава бросил трубку.

Нет, что за день сегодня такой?

Дошел до почты и купил талончик на межгород. Три минуты, больше не надо. Заодно приобрел в булочной половинку хлеба. Мне за глаза хватит, гостей не намечается. Картошки нажарю, налопаюсь — и спать. Депрессия, что ли? Или просто замахался?

Но сначала — телефон. Короткие переговоры с оператором, шипение в трубке, гудки. Женский голос, чуть усталый. Или спросонья?

— Слушаю.

— Привет, мам. Это я. У меня всё хорошо, никаких новостей…

И всё. Судя по разговору, маму Андрея беседа не то чтобы не интересовала, но была где-то на втором плане. Номер отбыли, поговорили. Сказал, что если особой срочности не будет, свяжемся недели через две. А откуда звоню? Да от приятеля. И всё. Пара уточнений про учебу, дежурные напоминания о теплых вещах. Даже стандартный вопрос всех мам «когда приедешь?» не прозвучал. И ладно. Устраивает женщина свою жизнь, пускай. Ей ведь за сорок уже, хорошо, что шанс появился. И мне об этом не думать.

* * *

В понедельник первой парой была лекция по терапии. Я сам подсел к грустному Давиду. Он был небрит, волосы взлохмачены. Такое ощущение, что не спал всю ночь.

— Ну как? Дала блондинка?

— Динамо весь вечер крутила, — мрачно отозвался друг. — Пять рублей на них потратил. Если бы ты приехал…

— Динамо бы крутили нам обоим, — резюмировал я. — И высадили бы нас на чирик. Слушай анекдот в тему. Новый.

Ашхацава оживился: — Давай!

— Едут в поезде блондинка, брюнетка и шатенка. Блондинка говорит: — Я люблю трахаться со спортсменами. Быстро прибежал, быстро трахнул, быстро убежал. — А я — говорит брюнетка — с военными. На счет раз пришел, на счет два трахнул, на счет три ушел. — А я — вступает в разговор шатенка — люблю трахаться с индейцами. Дети природы. Трахаются как звери. Тут поезд тормознул…

Я посмотрел на студентов, что повернулись к нам, на Ашхацаву. Вспомнил, что он абхаз, а не грузин. И очень обижается, когда путают.

— Падает абхаз с полки: — Разрешите представиться — мастер спорта, майор Чингачгук!

Давид рассмеялся первым. За ним все, кто сидел рядом с нами. Девушки морщились, но некоторые тоже хихикали. И тут в аудиторию зашел лектор. Посмотрел недовольно, принял рапорт от старосты. Ох уж эти полуармейские замашки, жить без них не могут.

Открылась дверь, вошла Лиза. И правда, не заметил ее с утра. Или не смотрел? В любом случае, кататься на себе не позволю. Девчонка видная, но жить с ней и постоянно чувствовать незримое присутствие ее мамы — не моё это. Пановы в неволе не размножаются.

В перерыве не пошел никуда, сел, делал вид, что пишу что-то. Не было никакого желания идти, с кем-то общаться. Что ни говори, а интересы этих ребят для меня пока не очень близки. Прожил я уже всё это.

Но попытки посидеть и пожалеть себя любимого потерпели полное фиаско. Что кто-то ходит мимо меня туда и назад, я краем глаза заметил, но голову поднимать не стал. Наконец, женские ножки остановились и замерли. А я все сижу, глаз не отвожу. От пола и тетрадки своей.

— Андрей, — позвала девушка.

Робко так, будто долго собиралась. Хотя почему «будто»? Минуты две ходила, решалась. Ба, да ведь это Серафима Голубева! Некрасиво с ней вышло, мой косяк. Но что жалеть о том, что случилось? Но сейчас мне размазывание по щекам слез видеть хочется еще меньше. Поэтому я максимально нейтрально ответил:

— Привет, Сима.

— Мне с тобой поговорить надо.

— Слушай, ну сказано уже всё…

— Я не про это, — Голубева сейчас на диво спокойна и можно даже подумать, что фурия, которая гонялась за мной у больницы — ее близнец. — Подвинься, не стоять же мне.

— Ну садись, — я отодвинул чемоданчик Давида и освободил место.

— Слушай, помнишь, когда ты устраивался на скорую, я тебе говорила, что там мой родственник работает на седьмой?

— И? — что-то смутно забрезжило на горизонте, какая-то догадка.

— Короче, я тогда пришла домой, ну, когда мы поругались… — Сима покраснела. — И мама заметила, что я немного расстроена…

Ох уж эти женские эвфемизмы! Приперлась домой вся в слезах и соплях, истерика до самого неба, и это называется «немного расстроена»! Что же тогда у нее идет за крупную неприятность? Атомная бомбардировка? Эпидемия чумы?

— И что же мама? — поинтересовался я.

— Она переживала за меня и… я ей сказала, что случилось.

Голубевой надо идти работать не врачом, а в пропаганду. Все эти хлопки и подтопления с отрицательным ростом будут нервно курить в сторонке. Ее иносказания станут предметом зависти всех говорящих голов мира.

— И мама, конечно же, поделилась этой новостью со своим родственником, — закончил я.

— Да, дядя Лёва… он тоже переживал за меня… Но ты не беспокойся, я ему скажу, что у нас все в порядке…

— Сима, — сказал я, — пожалуйста, запомни: у нас ничего не в порядке. Ты — очень хорошая девушка и мне с тобой было очень хорошо, но…

Да, прав был Тирион Ланнистер, не надо слушать то, что произносят до слова «но». Наверняка Сима расскажет об этом писателю Мартину. Потому что, судя по копящейся в ее глазах жидкости, она слушать начала только теперь. Я быстро достал носовой платок и вручил ей.

— Тушь, Сима. Маленький кусочек, попавший в глаз, вызовет неконтролируемое слезоотделение. Платок чистый. Вытирай слезы и иди на свое место. Потому что к нам идет Давид.

* * *

Теперь мне стала понятна странная любовь товарища Лебензона к моей скромной персоне. Защита семейных ценностей — наше всё. И ладно, будет возбухать — уволюсь. Не очень-то и хотелось. Портить мне жизнь на подстанции, несмотря на его должность, у него рычагов не особо много. Будет контролировать время прихода и ухода? Флаг ему в руки. Пытаться поймать меня на пьянстве? Шансы нулевые. То же самое и со звонками родственникам с целью собрать компромат о грубости, вымогании денег и даже порче имущества. Ха-ха три раза. А заставить диспетчеров посылать меня на какие-нибудь гадкие вызова вне очереди он не имеет права. И диспетчера его в этом не поддержат. Даже если им будет жаль несчастную Симу до глубины души. Ну, и в конце концов, я — студент.

Деньги население медикам, конечно, дает. Рубли, трешки, реже — пятерки. Случается это не на каждом вызове и иной раз даже не каждое дежурство. Дают — бери, ничего зазорного я в этом не вижу. Выпрашивать подачки или намекать, что есть специальный препарат, который украли прямо из-под подушки у Брежнева и ты готов уступить его за смешные денежки — я таким не занимаюсь. Мне неинтересно. Так что дядя Лева может названивать по следам наших выступлений хоть до китайской пасхи.

Вот Елену жалко. Если она будет моим постоянным врачом, то достанется и ей. Лучше уж скажу сразу, если что, пусть просит другого фельдшера.

* * *

— Видел?

Рядом плюхнулся Дава, кивнул в сторону высокого, плечистого парня с глазами навыкат и коротким ежиком волос. Одет модно, даже шейный шелковый платок повязан. За карман рубашки зацеплены черные очки. И это в сентябре, когда солнце светит уже совсем условно. Белый халат явно не в «Медтехнике» куплен. Что-то заграничное, наверное. Или местное, но для больших людей.

— Видел, — покивал я, ничего не понимая.

— Приперся и ноль внимания!

— Я уже понял. Ноль внимания на нас. А в чем собственно, дело?

— Это же Барин!

— Да ты что… — я всплеснул руками.

— Ой, все время забываю про твою амнезию, — Ашхацава тихо проговорил мне на ухо. — Это с ним ты ходил играть в покер к каким-то мажорам. И те проигрались в пух и прах.

Ага, вот оно как… Я еще раз оглядел Барина спокойно беседующего с прихлебателями — двумя мелкими парнями в плохеньких старомодных костюмах. Те угодливо посмеивались, поглядывали в мою сторону.

— А почему его Барином кличут?

— Так фамилия соответствующая. Баринов. Слушай, Андрюх, ты говорил, что мажоры тебе три сотни задолжали после игры! Расписку дали.

Немалые деньги! Но ничего такого в вещах Панова я не нашел. Спрятал? Ладно, пока морду кирпичом, разберемся. Я увидел, что в аудиторию вернулся лектор, достал конспект. Неужели опять все по-новой?!? Учеба, экзамены… Шариковая ручка в моей руке жалобно треснула.

* * *

А лектор бубнил и бубнил. Про язву желудка. Он такой старомодный, или термин «язвенная болезнь» еще не в ходу? Вот он закончил про патогенез… стоп, что-то не то. Я про такую байду и сам могу много рассказать. Полноценную лекцию после подготовки, конечно, но смогу. Потому что когда жена заведует кафедрой и тренируется в изложении материала на тебе, любимом, то ты хоть книжки читай в это время, хоть носом клюй, а в голове останется всё равно. Двадцать семь тем Катерина Владимировна готова была прочитать на выбор и без бумажки. Эх, Катя, Катя… Похоронила, небось, мою тушку уже. Вот же… на хрена только вспоминал? Мне сейчас впору самому слезы платочком промокать. Или вторую ручку ломать.

Короче, я помню про язвенную болезнь много. Не то что фармакокинетику блокатора протонной помпы от и до изложу, но ведь это… и не… главное! Есть! Вспомнил! Уоррен открыл бактерию в прошлом году, но выделить и вырастить на пару с Маршаллом они смогут только… через год! В восемьдесят первом. Вся соль в питательных средах! Нобелевская премия две тыщи пятого года! Интересно, а фрак надо специально для церемонии шить?

Я еле досидел до конца лекции. Хрен с ним с Барином, с мажорами… Тут просто клад под ногами! Пока препод вещал всякую древнюю пургу про лечение и прочую фигню, я записывал себе всё, что мог вспомнить про это дело. Вся соль в средах! Я вот прямо точно не помню, но направление известно! Да хрен с ним, найдем хорошего гипнотизера, выудим из мозгов что надо. Скорее бы конец!

— Как препода зовут? — спросил я Ашхацаву, когда лектор начал складывать свои бумаги в папочку.

— Ростислав Станиславович, не перепутай, — тщательно выговорил абхаз.

Я схватил свой чемоданчик и побежал к выходу из аудитории. Наперерез мне двинулась Лиза. Ого, какую скорость она развила! Но я успеваю!

— Панов! — крикнула она, когда поняла, что меня не догнать.

— Потом, Лиза, всё потом! Некогда! — и я припустил за скрывающимся в переходе лектором.

А он, видать, тоже куда-то торопился. Дистанция между нами сокращалась, но очень уж понемногу. А кричать ему вслед как-то не комильфо. Так, куда это он? Аааа, а я думал… В сортир человек спешил. Понятное дело, скорости это придает лучше любого допинга.

Я скромно дождался в стороне, когда препод выйдет, зажав папочку под мышкой и вытирая руки носовым платком. Ну вот, рассовал всё по местам, можно и побеспокоить.

— Ростислав Станиславович, разрешите вас на секунду?

Он остановился, посмотрел на меня с легким удивлением и столь же малозаметным раздражением.

— Вы что-то хотели спросить?

— Панов, пятый курс лечфака. Извините, а у вас нет контактов профессора Морозова? Игоря Александровича. Мне для научной работы надо задать несколько вопросов по теме одной его статьи.

Беспроигрышный вариант. Многие студенты пишут научные работы. В отсутствие интернета информацию можно накопать только в библиотеке. А если есть возможность, то просто подойти и спросить у нужного человека. Если это не что-то сверхсекретное, то сведения легко получить.

— Морозов… Морозов…, — потер лоб препод. — Надо на кафедре посмотреть. Вам срочно?

— Хотелось бы побыстрее, а то колхоз, знаете ли…

Никакой картошки у меня не предвиделось, но Ростислав Станиславович этого не знал.

— Ну пойдемте со мной.

* * *

Нашелся телефончик. Препод даже предлагал с кафедрального аппарата позвонить, но я отказался. Изобразил скромнягу. У меня вон двушка в кармане есть, из автомата звякну.

Иду по коридору, никого не трогаю. Настроение — отличное. Helicobacter pylori — это такая ракета, которая может закинуть меня в «медицинский космос»! И, что немаловажно, есть специалист, и ему эта проблема не чужда. Потому что ученые — люди не очень свободные. Есть тематика, в рамках которой надо проводить исследования. А прибежать, крикнуть «Эврика!» и заниматься гениальным озарением — так не работает. Финансирования не дадут, не говоря уж о всяких прочих проблемах.

— Здравствуйте, Панов!

Знакомый голос какой-то. Молодой, приятный, ласкает ухо. Развернулся. О, старая подруга! Лейтенант Видных. Одета в форму, мой взгляд опустился вниз. Мнда… Юбка ниже колен — это моветон. В будущем следачки начнут позволять себя больше. Ушивать под фигуру форму, ходить на каблуках…

— Здравствуйте, Анна Петровна. Какими судьбами? Всех злодеев поймали?

— Нет, несколько еще бродит на свободе, — улыбнулась дознавательница. — Вот, приходила на военную кафедру. Для очистки совести, конечно. Там у вас списано всё давно, так что если и было где-то, выяснить не удастся.

Ей, наверное, не с кем поговорить. Иначе зачем она бы сейчас стояла и рассказывала о своей работе такие подробности? Или надеется на мартини? Вроде его я ей обещал. Но поезд ушел. Не до соблазнения молоденьких милиционерш сейчас. Хотя… Кофе выпить с ней можно. Телефончик взять. Мало ли, вдруг пригодится.

— Хотите анекдот про милиционеров, товарищ лейтенант?

Насмешил — победил. Безотказное правило в общении со слабым полом.

— Не пошлый хоть?

— Нет, но мне нравится ход ваших мыслей.

— Ну рассказывайте свой анекдот, — хохотнув, согласилась Видных.

— Для повышения качества работы с населением всем постовым милиционерам раздали часы. Электронные. Но после того как посыпались жалобы, что те часто отвечают в стиле «двенадцать разделить на тридцать семь», поменяли на механику. Проводят инструктаж с экзаменом, всё как положено. Преподаватель объясняет принцип определения времени: «Когда большая стрелка на двенадцать, это ноль минут. А если на шесть — тридцать. Маленькая стрелка показывает сколько часов». Все сдали зачет. Подходит гражданин к постовому, спрашивает, который час. Тот: «Три часа, а скока минут — ишшо неизвестно».

А она красиво смеется. Не жеманничает, не кривляется. Хороший, искренний смех.

Анна Петровна промокнула платочком слезинку в уголке глаза и махнула рукой:

— Надо же, не слышала. Ишшо, — и она снова захохотала.

Где-то на краю поля зрения я заметил Баринова. Он прошел, остановился. Наверное, увидел нас. Нехорошо он как-то посмотрел. Злость, испуг и недоумение. По крайней мере так мне показалось. Что-то с тобой, паренек, нечисто. Где-то насчет Панова накосячил, и сильно. У кого там был лозунг «Не забудем, не простим»? Не помню уже. Но теперь он и мой, наверное.

Кофе дознавательница пить не захотела, сославшись на занятость. А телефончик дала. Рабочий и домашний. Вернее, ментовской общаги на Каширском шоссе, дом восемь, корпус два. Знаю я этот дом. Когда в сентябре девяносто девятого взорвали дом шесть, корпус три, чуть не вся московская скорая ездила на то, что осталось. Спасатели, разборы завалов. Да уж, еще раз на такое смотреть желания нет.

До следующей пары осталось еще несколько минут. Я вышел на улицу, зашел в телефонную будку, в которой кто-то умудрился выбить одно боковое стекло. Бросил в монетоприемник свою двушку, набрал номер. Два гудка, три, четыре… Подняли.

— Алло, — ответил женский голос. Ассистентка какая-то, наверное.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей Николаевич Панов. Могу я поговорить с Игорем Александровичем?

— Подождите, сейчас позову.

Удаляющиеся шаги после короткого стука трубки о стол, ожидание. Ну, давай, судьбинушка, не подведи!

— Морозов, слушаю вас, — ответил какой-то мужчина через пару минут.

— Игорь Александрович, здравствуйте, мы могли бы с вами встретиться? Я по поводу одной вашей старой работы… У меня пара вопросов возникла… Послезавтра? У вас, в Институте питания? В какое время вам удобнее?