Глава 12

Утром Иван Николаевич пошел за газетой, а вернувшись, чуть ли не с порога закричал:

– Вадим Андреевич! Это что же творится! Просто какое-то кровавое безумие! Смотрите, что комиссары в своей «Правде» пишут! Вот! Под заголовком «Пусть трепещет буржуазия!» они пишут, что Петроградская ЧК в связи с убийством Урицкого расстреляла свыше пятисот человек. Как это можно?! Они же ничуть не лучше убийц и громил, которых я сажал в тюрьму! Не понимаю, это же просто какое-то зверство! Просто не могу этого понять!

– Успокойтесь, Иван Николаевич. Это же журналисты. Расстреляли пятьдесят, а написали пятьсот… – при этом я в который раз подивился душевной непосредственности бывшего полицейского агента.

«Один на один с убийцами схватывался, а переживает как институтка. Странно. Хм. А может, я не так на все реагирую?»

– Так они же в своей большевистской «Правде» пишут! Вот! А это уже у нас в Москве! Читаю прямо из газеты: «Расстрел царских министров и жандармов. 5 сентября расстреляны 29 контрреволюционеров. В том числе находившиеся последнее время в заключении царские сановники: бывший министр внутренних дел А. Н. Хвостов, бывший товарищ министра внутренних дел С. П. Белецкий, бывший министр юстиции И. Г. Щегловитов, протоиерей Иван Восторгов, бывший помощник начальника московского охранного отделения ротмистр Ганько и другие. Этот расстрел, как разъяснил в беседе с нашим сотрудником товарищ Крыленко, представляет собой акт красного террора, объявленного после выстрела в председателя Совета народных комиссаров В. И. Ленина и убийства товарища Урицкого. Расстрел произведен по постановлению коллегии ВЧК».

Даже зная историю России поверхностно, ничего удивительного в этих сообщениях для себя я не услышал. Впереди у страны советов были концентрационные лагеря, политические заключенные и многократные чистки неугодных большевистскому режиму людей. В моем понимании это были лишь цветочки, а ягодки еще впереди! Красные, кровавые ягодки!

Собравшись, я отправился на встречу с Петей Типографией. Войдя в трактир, нашел его взглядом, подошел к столу. Тот жадно и с аппетитом уплетал красный борщ. Кивнул мне головой. Я сел рядом. Не отрываясь от еды, в промежутках между ложками, он коротко выдавал мне информацию отдельными фразами:

– Абрам мне заплатил. Буду уходить, документы оставлю. В расстрельных списках двое Долматовых. Он и она. Екатерина Долматова. По банку…

– Хорош жрать! Екатерина Долматова? Точно?

Стоило мне услышать про смерть Кати, как неожиданно пришел на память тонкий, нежный образ молодой женщины.

– Точнее не бывает. Слушай, дай поесть. Горячего уже трое суток не видел, – и чекист-аферист снова принялся быстро хлебать борщ, бросая на меня любопытные взгляды. С чего это у крутого мокрушника интерес к мертвой дворянке?

– Когда ее расстреляли?

– Вчера.

– Давай документы, и я пошел.

– Погоди! А по банку…

– Съезжать не собираешься?

– Нет.

– Приду сам, тогда и договорим.

Забрав документы, я вышел на улицу и медленно зашагал, пытаясь понять, что сейчас произошло. Для меня Екатерина Долматова была только красивой, сильной, независимой женщиной. И вот ее не стало. Нелепая и страшная смерть. У меня давно атрофировались чувства совестливости и человеческого участия, как к отдельным личностям, так и к человеческой массе, но сейчас жестокий и нелепый конец красивой молодой женщины чем-то меня задел. При этом хладнокровие, логика и рационализм – все то, что во мне взращивали десятками лет, не давали мне понять, что же я сейчас чувствую.

«Ее чувства понятны. Она хотела отомстить… – тут мысли съехали на привычную колею, – но не сумела выполнить поставленную перед ней задачу».

Стоило мне начать мыслить в привычных рамках, как срочно понадобилась новая информация. Развернувшись, я быстро пошел назад, к трактиру. Успел перехватить чекиста Петю в тот момент, когда он уже выходил на улицу.

– Почему ее расстреляли?

– Как знал – поинтересовался. Дворяночка каким-то образом узнала о смерти мужа, после чего где-то достала оружие и пришла мстить. Ее обезоружили, бросили в тюрьму, а через сутки расстреляли. Все. Я побежал.

Я схватил его за руку, не дав уйти.

– Кому пришла мстить?

– Мартину Лацису.

– Кто это?

– Начальник отдела по борьбе с контрреволюцией.

Вырвав руку, Петр быстро зашагал по улице. Детальная разработка поставленной мне задачи – это мой конек. Естественно, что для этого я получал полный пакет информации, уже обработанной аналитическим отделом. Затем шла скрупулезная работа, с отработкой множества вариантов и ситуаций, особенно когда знаешь, что на кону стоит твоя жизнь. Теперь у меня были исходные данные для выполнения задачи, а значит, можно было начинать сбор информации, при этом я знал, к кому за ней можно обратиться, вот только до этого нужно было кое-кого навестить. Не успев подъехать к знакомому мне особняку, сразу увидел перед воротами небольшую толпу народа. Бросив извозчику: «Погоди. Я скоро», – я спрыгнул на землю и подошел к толпившимся любопытствующим обывателям.

– Что случилось? – спросил я русоволосую молодую женщину в цветастом платке.

– Да молодая девка повесилась.

– Девка? Отчего она в петлю полезла?

– Отчего лезут, отчего лезут… – сварливо отозвалась молодка. – От неразделенной любви. Мужики, что ни глянь, все сплошь пьяницы да кобели.

– Заткнись, дура, коли не знаешь, – зло буркнул мужчина в косоворотке. – Ейного отца расстреляли, а сестра куда-то пропала. Тоже, видать, сгинула. Вот барышня от большой тоски в петлю и полезла.

– Ты-то откуда это знаешь?

– Знаю, так как я в этой семье до последнего времени кучером служил. И вчерась здесь был, когда горестная весть пришла.

Я почти не знал обеих сестер, но так уж судьба сложилась, переплетя линии наших жизней. Неожиданно возникшее внутри меня чувство несправедливости по отношению к обеим сестрам лишь подтвердило мое решение: выполнить задание, которое не смогла осуществить Екатерина Долматова. Больше мне здесь делать было нечего.

Вернувшись на квартиру к Воскобойникову, я первым делом внимательно изучил полученные от Типографии документы.

«Так. Что тут у нас? Сергей Николаевич Степанков. Фото. Печать. Удостоверение сотрудника ЧК. Стоп. Петроградская ЧК? А это что? Бланки командировочных удостоверений. Десять штук. С печатями и подписями. Только даты вставляй. Умно. Молодец, Петя. Тут у нас что? Чиновник Министерства путей сообщения Тавридов Николай Сергеевич. Удостоверение выдано еще при царе-батюшке. Все правильно».

Спустя час я постучался в дверь квартиры под номером двенадцать. Мне открыл дверь худощавый мужчина с невыразительным лицом, лет тридцати пяти.

– Вам кого? – голос его был нейтрален, как и его выражение на лице.

– Тут проживает Андрей Мефодьевич Старгородский?

– Так он год как съехал. А вы кто ему?

– Племянник по матери.

– Заходите, племянник, – усмехнулся хозяин квартиры. – Проходите в гостиную. Я сейчас.

Спустя пару минут передо мной поставили кувшин с холодным квасом и кружку.

– Сегодня жарко. Пейте. Узнал почти сразу. Мне вас хорошо описали. Зовите меня Сергеем, так как мы с вами почти ровесники. Как вы предпочитаете называться?

– Вадим.

– Как устроились?

– Квартира и документы у меня есть.

– По полученному нами сообщению, вы уже как три недели в Москве. Впрочем, в том же сообщении предполагалось, что уедете обратно в Ростов, но вы остались. То, что вы пришли сюда, предполагает, что вам что-то нужно.

– Все правильно. Судя по всему, вы получили сведения от…

– Извините, но не надо называть никаких имен. Вы, я так думаю, имели в виду барона.

– Его. Мне нужны сведения по Московской ЧК. Все, какие только можно найти. Фамилии. Привычки. Адреса. Чертежи здания. Расположение кабинетов. Короче, все.

– Акция возмездия?

– Хм. Слишком заковыристо звучит, но суть верна.

– Честно говоря, весьма удивлен… Хм. Давайте, Вадим, мы сделаем так. Сейчас я вам ничего не могу сказать, но если подойдете к четырем часам, то мы сможем продолжить наш разговор.

– Скажу сразу: не хочу, чтобы обо мне знало много людей.

– Понял и доведу до сведения.

Следующие три часа я провел рядом со зданием МЧК. Изучал как само здание, так и рядом находящиеся улицы. Были закрыты решетками только окна первого этажа, что меня не столько удивило, сколько порадовало, добавляя еще одну удобную для меня деталь к нарисованному мною варианту будущей операции. После того как большевики занялись расстрелами, врагов у них должно было солидно прибавиться, а тут такая беспечность. Подошел к входу МЧК, открыл дверь и зашел в здание. У входа был организован пост, состоящий из дежурного сотрудника и бойца, на плече у которого висела винтовка с примкнутым штыком.

– Здравствуйте, товарищи. Я приехал из Питера. Вот мое удостоверение и командировка.

Сотрудник внимательно изучил сначала удостоверение, затем командировочный бланк. Вернув документы, спросил:

– Вы по какому вопросу к нам, товарищ?

– Перевозка ценностей. Точнее сказать не могу, вернее, не имею права. Мне также нужна канцелярия, чтобы поставить отметку на командировочном бланке. И еще. Просто чисто по-человечески мне хотелось поговорить с товарищем Дзержинским.

До этого глаза чекиста были строгими, но услышав фамилию председателя ВЧК, потеплели:

– С Дзержинским… Это, друг, у тебя вряд ли получится. У него весь день расписан по минутам. Если только в коридоре можете встретить. А насчет ценностей поговорите с товарищем Трофимовым. Вот только не знаю, есть ли он на месте. Если нет, то обратитесь к его заместителю Машкину Степану Ивановичу. На втором этаже. Двадцать первая комната. Канцелярия по коридору прямо и направо. Комната номер четыре.

– Спасибо, товарищ, – поблагодарив, я неторопливо пошел по затертой ковровой дорожке в указанном направлении. Стены коридоров были увешаны лозунгами и плакатами. Из кабинетов выходили и входили люди. Косоворотки, рубашки апаш, брюки, сапоги, ботинки. Один раз конвойные провели мимо меня сгорбленного и сильно избитого человека, который медленно шел, подволакивая ноги.

– Товарищ, в сторону! – предостерег меня один из конвойных.

Пришлось посторониться, пропуская их. Спустя полчаса нахождения в здании мне был известен примерный план расположения ряда кабинетов сотрудников ЧК. Выйдя, я решил пообедать, а заодно проанализировать полученную информацию. К встрече на явочной квартире у меня уже определились общие черты рабочего варианта.

Помимо Сергея, открывшего мне дверь, на встрече присутствовало еще два заговорщика, которые поднялись со стульев, стоило мне зайти в гостиную. Первым делом я обратил внимание на темноволосого плотно сложенного мужчину, с густой, аккуратно подстриженной бородой, лет сорока, одетого как извозчик, причем от него несло натуральным лошадиным потом и навозом.

– Чувствуется запах? – по его губам скользнула насмешка. – Я сначала тоже нос воротил, а сейчас даже как бы привык. Работаю извозчиком, так как лошадей всю свою жизнь люблю. Алексей.

– Вадим, – я бросил оценивающий взгляд на этого человека.

Цепкий, острый, прищуренный взгляд, но при этом открытое лицо, на котором написано большими буквами выражение благожелательности.

«Непрост дядя. Ох, непрост».

Второй мужчина лет на пять или семь моложе своего товарища, одет как ремесленник, лицо обычное, вот только взгляд особый. В глазах – словно лед намерз.

«Боевик», – сделал я предварительную оценку этого человека.

– Николай, – представился он.

– Вадим.

– Я вас как-то на вокзале видел…

При этих словах я вопросительно посмотрел на Николая.

– Встречал там человека и случайно оказался рядом возле того места, где вас чекисты брали, а затем под плотным конвоем увели. Специально тогда присмотрелся к вам. Нет, думаю, не наш. Уже когда уходил с вокзала, то слышал, как люди говорили, что белогвардеец всех своих конвоиров перебил и ушел. Я еще тогда нашим рассказал эту историю. Может, расскажете, как все на самом деле было?

– Одного чекиста убил, а второго, скорее всего, серьезно покалечил. Потом выпрыгнул в окно и убежал.

– Голыми руками убили? – невольно вырвалось у Сергея.

– Да.

– Джиу-джитсу? – проявил осведомленность владелец явочной квартиры.

– Не совсем. Извините, господа, но мы отклонились от основной темы нашего разговора.

– Мы вас слушаем. Говорите, – сказал Алексей.

– Мне нужна помощь в одном деле. Нужны обстрелянные, не боящиеся крови, люди.

– Сергей нам уже сказал о вашей просьбе. Не знаю, что вы там задумали, но чекисты сейчас постоянно настороже. Причину, надеюсь, вы понимаете? К тому же, по нашим сведениям, вы в Москве уже три недели, а пришли к нам только сейчас. Так что извольте до мельчайших подробностей объяснить, чем вызван ваш визит к нам?

– Если вы в курсе, господа, то у меня были личные дела, здесь, в Москве.

– Да. Мы знаем, что вы приезжали за дочерью Ватрушева. Но разве вы не должны были уехать с ней?

– Причиной стало задержание на вокзале. Николай был этому свидетелем. Девушка уехала, а я остался.

– Пусть так. Барон просил, чтобы мы, по возможности, помогли вам, но если вами двигают личные соображения, то мы вам тут не помощники. Говорю вам об этом сразу.

– Понял. Так я продолжу. Вместе со мной в Москву приехали сестры. Екатерина Долматова и Дарья. К сожалению…

– Погодите! – неожиданно воскликнул Николай. – Катя Долматова?! Я мужа Кати, Алексея, хорошо знаю! Мы с ним в одном училище учились! Да и Дашеньку видел. Забавная такая резвушка. Господи, так что с ними такое могло произойти?

– Муж Екатерины Михайловны и отец обеих сестер были арестованы. Продажный начальник караула согласился выпустить их за деньги. Я достал Екатерине Михайловне необходимую сумму, но что-то пошло не так. Позже мне стало известно, что ее мужа расстреляли. Она узнала об этом, где-то нашла оружие и, видно, в полном отчаянии, решила отомстить. Пришла в ЧК. Там ее обезоружили, бросили в тюрьму, а вчера расстреляли.

– Откуда у вас такие подробности?

– Один, скажем так, знакомый, работает у чекистов.

– Ненавижу. Ненавижу, – вдруг неожиданно, как заклятье, стал повторять Николай. – Ненавижу.

– Я так понял, что вы собираетесь… – начал говорить Алексей, но его перебил Николай:

– А Дашенька? Что с ней?

– Повесилась.

Наступило тяжелое молчание. Николай судорожно сжал лицо ладонями и стал медленно раскачиваться на стуле. Несколько минут прошло в полном молчании, и когда тот отнял руки, я увидел, как горе меняет человека. Лицо приняло скорбно-злое выражение, в глазах горела ненависть, а руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Он провел по нам всем взглядом, а потом сказал:

– Не обращайте на меня внимания, господа, я сильный. Я все выдержу.

Алексей бросил тревожный взгляд на Николая, потом обратился ко мне:

– Так что вы хотели, Вадим?

Я коротко изложил им свой план в общих чертах. Какое-то время все молчали, потом Алексей сказал:

– Это чистой воды авантюра. Или вы так уверены в себе?

– Не был бы уверен, не предлагал.

– А совещание?

– Это действительно самое слабое место, но я думаю, что мой знакомый не откажется помочь.

– Он что такой большой чин в ЧК, что соберет совещание? – неожиданно спросил хозяин явочной квартиры.

– Нет, но думаю, ему по силам узнать, когда и где соберется подобное совещание. У меня всё, господа.

– Скажу прямо: если бы ваш план не совпадал с тем, что мы задумали и разработали, я бы вам отказал. Теперь слушайте меня. Вы, без сомнения, уже слышали про восстание в Ярославле? Так вот, мы решили начать свой террор в ответ на расстрелы и тем самым поддержать восставших офицеров в Ярославле. Для этого мы наметили для ликвидации четырех сотрудников ЧК. Мы узнали их адреса и маршруты, по которым они добираются домой. В течение ближайших трех дней мы собирались осуществить свой акт возмездия, вот только вы вмешались в наши планы. То, что вы предлагаете, произведет намного более серьезное впечатление не только на Москву, но и на всю Россию.

– Все четверо рядовые сотрудники?

– Двое из них заместители начальников отделов.

– Хм. Над этим стоит подумать, – я какое-то время обдумывал, что мне сообщили заговорщики, потом сказал: – Давайте сделаем так: я постараюсь сегодня навестить своего приятеля, чекиста, а завтра вам сообщу, что узнал. Только больше мы не будем встречаться в этой квартире. Алексей, вы по роду своей работы должны знать трактирчик, за биржей на Суконной.

– Знаю. Во сколько мне туда подъехать?

– Часов в… десять утра.

Выйдя из дома, я начал петлять по улицам, неоднократно проверяясь, пока окончательно не убедился, что за мной никто не следует. Я снова перешел в боевой режим. Во-первых, у меня было задание, а во-вторых, произошла встреча с совершенно незнакомыми людьми. На первый взгляд, вроде все они порядочные люди, но кто знает, что у них в душе. Предатели тоже хорошие артисты. Особенно предатели фанатики, слепо верящие в утопию, как большевики. Убедившись окончательно в отсутствии слежки, я отправился на квартиру к Воскобойникову. Его я решил не привлекать к этой операции. Он отличная, натасканная ищейка, которая хорошо берет след, но при этом хватает преступника за руку, а здесь надо – за горло, да еще мертвой хваткой. К тому же большевики сейчас представляли власть, пусть и ненавистную ему, но вбитые за десятки лет привычки к уважению властей делали его уязвимым. Бандитов и убийц он не боялся, а вот чекистов опасался и то только потому, что те являлись на данный момент представителями власти. Приехал я на квартиру только для того, чтобы оставить второй комплект документов. Так как проверку удостоверение чекиста прошло, то я решил, что ближайшие несколько дней буду им пользоваться. Ивана Николаевича дома не было. Какое-то время я сидел и думал, как заполнить временную пустоту. Когда я оказывался не при делах, например, в отпуске или в перерывах между заданиями, то обычно не знал, куда себя деть. Сидеть в ресторанах или вечерами читать книги – это не для человека, чья натура требовала физического напряжения, риска и адреналина в крови, но при этом, когда нужно было для дела, я мог выжидать свою жертву сутками.

«Надо ждать позднего вечера, а уже потом навестить Петра. А сейчас… можно прогуляться в порт и узнать насчет билетов. Кстати, почему бы не пригласить на эту прогулку Катю?»

Вот только с намеченной прогулкой у меня ничего не получилось. Девушка, встретив меня в прихожей, смутилась и обрадовалась одновременно. Взгляд ее глаз был теплым, доверчивым и… зовущим.

– Вы ко мне? Машенька ушла на работу, я… тут одна.

– К вам, Екатерина Дмитриевна. Я хотел…

Сдержать дистанцию не удалось. Ее взор манил и обещал. Как-то неожиданно для себя я поддался ее обаянию, мягко обнял, а затем впился в ее губы. В первые несколько секунд она попыталась оттолкнуть меня, затем на какое-то мгновение замерла, после чего чуть выгнулась, всем телом вжимаясь в меня. Горячие объятья и жаркие поцелуи сделали свое дело, заставив тело девушки подрагивать от прикосновений мужских рук, которые становились все настойчивее. Не выдержав, она чуть слышно застонала.

Несколько часов любви пролетели как одно мгновение, и вот мы снова стоим в прихожей. Девушка, прижавшись ко мне всем телом, обняла и поцеловала меня, потом отстранилась. Увидев мой жадный взгляд, упавший на голое тело под распахнувшимся домашним халатиком, инстинктивно запахнула полы и сказала чуть смущенно:

– Иди, Вадим, иди. Машенька вот-вот придет.

Улыбнувшись, я сказал:

– Жди меня, и я вернусь.

Неожиданно для меня она как-то серьезно, глядя мне прямо в глаза, сказала:

– Я всегда буду ждать тебя, Вадим.

Выйдя на улицу, я шел и какое-то время думал над ее словами. Мне никогда никто ничего подобного не говорил. Ни люди, которые заменили мне родителей, ни женщины, с которыми у меня были романы. Нет, слова, похожие на эти, возможно, говорили, но так, как они были сказаны сейчас, по заложенному в них смыслу и тону – никогда.

«Расслабился. Все потом. Сначала надо выполнить задание».

Дома Петра не оказалось, и мне пришлось ждать его около полутора часов, пока тот не вышел из-за угла, вместе с каким-то человеком. Они шли занятые своим разговором, не обращая ни на кого внимания. У дома, где жил бывший аферист, а ныне чекист, остановились, прощаясь.

– Сделаю, как обещал. До свидания, Семен Тимофеевич.

– Очень на вас надеюсь, Петр Иванович. Всего вам наилучшего, – собеседник Пети Типографии чуть приподнял шляпу, после чего зашагал по улице дальше.

– Мое почтение, Петр Иванович.

Аферист нервно и резко обернулся, но при виде меня сразу расслабился.

– Черт тебя возьми! Что подкрадываешься, словно зверь? Нормально подойти не можешь?

– Успокойся. У меня к тебе есть простое, но весьма денежное дело.

– Простое. Так я тебе и поверил, – Петя Типография усмехнулся, – но раз пришел – излагай.

– Мне нужно знать, когда ваше высокое начальство соберется на какое-нибудь совещание.

Тот какое-то время смотрел на меня, потом покачал головой и тихо сказал:

– Ты все-таки из офицерского союза или боевой группы заговорщиков. Я так и думал. Есть в вас что-то такое… Пробовал вытащить из Абрама хоть что-то про тебя, но тот молчит, как рыба, и я его очень хорошо понимаю, ведь ты Кистеня вместе с его кодлой прямо на его глазах замочил. По Москве до сих пор слухи ходят… Все! Все, я понял. Послезавтра будет такое совещание. Председательствовать будет заместитель Дзержинского, Яков Петерс. Будет излагать какой-то там план борьбы. Подробностей не знаю, но что соберутся все начальники отделов, это точно. Под это дело даже чекисты из Питера будут. Это устроит?

– Пять тысяч рублей.

– С тобой приятно иметь дело. Совещание начнется ровно в час дня, в кабинете Петерса.

– Мартин Лацис?

– Тоже будет.

– Сколько всего будет человек?

– Семь-восемь. Не больше, но точно не скажу.

– Значит, обойма.

При этих словах, сказанных будничным тоном, битому жизнью уголовнику стало как-то не по себе. В моих словах не было ни угрозы, ни ненависти или дикой злобы, а только холодное равнодушие и уверенность в том, что всех, кто там будет на этом совещании, я просто расстреляю и уйду.

Аферист посмотрел в глаза до сих пор непонятному для него человеку и сразу пожалел об этом, так как во взгляде собеседника он чуть ли не физически ощутил приставленный ко лбу ствол. Ощущение было настолько схоже с реальностью, что заставило его чисто непроизвольно заверить этого страшного человека в своей честности:

– Никому ничего не скажу. Зуб даю.

– Завтра передам тебе деньги, а ты еще раз уточнишь время, место и количество участников, – я прикоснулся к козырьку фуражки. – Доброй вам ночи, Петр Иванович.

Петя Типография какое-то время смотрел вслед своему недавнему собеседнику, потом негромко спросил сам себя:

– Знать бы еще, из какого ада вылез этот дьявол?

Операция была расписана по минутам. Войдя в здание на Лубянке без пятнадцати час, я направился к дежурному, веснушчатому, рыжему парню с веселыми и быстрыми глазами, который сейчас внимательно проверял документы у мужчины. За спиной дежурного маячил часовой со скучающим лицом и винтовкой за плечом. Проверив документы и объяснив, куда идти посетителю, он сделал шаг ко мне:

– Здравствуйте. Вам что, товарищ?

– Здравствуйте, товарищ, – и я подал дежурному уже приготовленные документы. Тот развернул удостоверение, внимательно прочитал, после чего вернул мне.

– Вы по какому вопросу, товарищ Степанков?

– Транспортировка ценностей. Позавчера я уже разговаривал с заместителем начальника транспортного отдела, осталось только кое-что уточнить и отметить командировку. И еще… Сегодня должны были приехать мои товарищи из Петроградской ЧК. Вы не знаете, где я могу их увидеть?

– Точно. Приехали. Сейчас находятся у товарища Лациса, но там будет проходить совещание, поэтому вы, товарищ, сначала решайте ваши вопросы, а они, я думаю, к тому времени уже освободятся.

Поднявшись на второй этаж, я остановился. Достал из кармана часы, щелкнул крышкой. Без четырех минут час. Еще три минуты. Отошел к висевшему на стене плакату, призывающему рабочего и крестьянина бить дракона о трех головах. Каждая из голов имела свою надпись: белогвардейцы, капиталисты и попы. Снова щелкнул крышкой. Осталась минута. Открыл дверь в приемную. За столом сидел секретарь – мужчина. Он быстро окинул меня внимательным взглядом и сразу насторожился.

– Вы кто, товарищ?! Представьтесь! – тон секретаря был резкий и недовольный.

– Из питерской ЧК. Вот мое удостоверение. Мне сказали, что здесь товарищи из Питера… – я говорил быстро, отвлекая словами его внимание и одновременно подходя к столу.

– Сейчас нельзя! Совещание… – секретарь невольно скосил глаза на мое удостоверение, которое я держал в левой руке, а уже в следующую секунду на его висок обрушился мой кулак. Отчетливо хрустнули кости. Время! Дернув дверь кабинета, я переступил порог и сразу захлопнул за собой дверь. Первое, что я увидел, это висевший в простенке между окнами большой портрет Карла Маркса. Под ним, положив на стол руки, сидел хозяин кабинета Яков Петерс, заместитель Дзержинского. В данную минуту он о чем-то оживленно беседовал с человеком, имевшим лицо аскета. Худое, длинное, костистое. Тот сидел напротив Петерса. Этого человека не было в описаниях начальников отделов. Значит, чекист из Питера. Слева от него сидел начальника отдела по борьбе с контрреволюцией Мартин Лацис, который разговаривал со стоящим рядом с ним невысоким щуплым человечком с тонкими чертами лица интеллигента. Еще один чекист сидел с другой стороны стола. Перед ним лежала деревянная коробка с маузером, а на ней лежала фуражка с красной звездой. Еще двое чекистов сидели на диване. Семь человек, четверо из них были не вооружены. На анализ обстановки ушли две-три секунды, вместе с этим кабинет автоматически был разбит на секторы, в которых находились выделенные по степени опасности люди-мишени. Чувства опасности ни у кого из них еще не возникло, только недоумение, но оно появится через пару секунд, стоит местным чекистам понять, что этот человек прошел в кабинет без предварительного уведомления секретаря. Вот только времени на это у них уже нет.

Хозяин кабинета только успел задать вопрос: «Вы кто, товарищ?» – как у меня в руке оказался кольт. Я уже был готов стрелять, когда на улице раздались выстрелы, затем прогремел взрыв, за ним другой. Стоило раздаться первому выстрелу, я нажал на спусковой крючок. Первым умер чекист с худым лицом, из Питера, так как сумел среагировать первым, пытаясь выдернуть оружие из-под пиджака, вторым получил пулю владелец маузера. Пытавшийся достать из ящика стола оружие Яков Петерс следующим рухнул на столешницу с простреленной головой. Два сидевших на мягком диване чекиста сделали попытку вскочить, но одному пуля попала в рот, выбила передние зубы и вышла через затылок, другому оставила отверстие на переносице. Чекист нелепо дернул головой и завалился на диван. Не успел одетый в безукоризненно отглаженный костюм Мартин Лацис вскочить на ноги, как пуля ударила его в глаз, толкнув его обратно на стул. Питерец, стоявший рядом с ним, расширенными от ужаса глазами завороженно наблюдал за тем, как ствол пистолета в руке незнакомца мгновенно сместился в его сторону. Последнее, что он увидел в своей жизни, это была яркая вспышка, блеснувшая у дула. Тело еще заваливалось на пол, когда я метнулся к двери, одновременно выхватывая из-за пояса второй пистолет. Повернул ключ. Я исходил из того, что чекисты, отвлеченные выстрелами и взрывами на улице, не сразу должны были среагировать на стрельбу в кабинете Петерса.

Стоило щелкнуть дверному замку, как на улице раздались звуки автомобильного мотора и крики. Началась последняя часть операции. Я подбежал к распахнутому окну в тот момент, когда в дверь начали стучать, причем с каждой секундой все громче и сильнее, но стоило прозвучать очереди из ручного пулемета с улицы, как чекисты за дверью перешли к решительным действиям – принялись стрелять в замок. Я замер, готовый мгновенно начать действовать, но стоило мне услышать с улицы рев двигателя, который стал быстро удаляться – это был своеобразный знак, что улица расчищена, вскочил на подоконник. Прыжок был сделан строго по инструкции: согнув ноги в коленях, при падении завалился на бок. Этот момент в моей операции был самым непредсказуемым, поскольку, как себя поведет мое новое тело, я просто не знал. Если что-то сломаю или порву связку, то мне проще будет застрелиться на месте, но все прошло благополучно. Вскочив на ноги, я изо всех сил побежал по практически пустой улице.

Вся операция состояла из трех частей. Ровно в час к входу МЧК должна была подъехать пролетка. Так и случилось. Первым выстрелом офицера, изображающего извозчика, был убит часовой, стоящий у входа, затем двое боевиков, сидящих в пролетке, начали стрелять и бросать гранаты в разбитое дверное стекло. В это время я начал стрелять. Спустя пару минут к зданию ЧК подъехал автомобиль, в котором сидели товарищи в фуражках с красными звездами и возмущенно спрашивали у высыпавших на улицу сотрудников ЧК:

– Что случилось, товарищи?! Почему стрельба?!

Нервные и возмущенные чекисты кричали в разноголосицу, что произошло нападение белых гадов, которые после своего подлого акта скрылись на пролетке, вон в том направлении. Товарищи в фуражках с красными звездочками, продемонстрировав им легкий пулемет, заверили, что от них никто не уйдет, после чего принялись расстреливать стоящих на мостовой, окончательно растерявшихся чекистов.

Подъехавшая к зданию ЧК машина была задумана как своеобразный психологический ход, который должен был легко восприняться чекистами, бывшими до этого простыми людьми – рабочими, ткачами и сапожниками. Как они могли подумать? Кто-то из их товарищей ехал мимо, услышал выстрелы и пришел им на помощь, а сообразить, что это может быть сложный комбинационный ход, тем более в стрессовой ситуации, никому из чекистов и в голову не могло прийти. То, что некоторые были бывалыми фронтовиками и готовы умереть за революцию, не давало им ни специфического опыта, ни знаний. Несколько быстрых очередей вычеркивают из списка живых еще с пяток чекистов, загоняя остальных вовнутрь здания, после чего водитель жмет на газ, и автомобиль исчезает в сплетении улиц. Естественно, что все прохожие, кто проходил мимо, быстро разбежались в разные стороны, стараясь оказаться как можно дальше от стрельбы. Извозчики и шоферы машин старались развернуть свой транспорт или прижать к обочине.

Мне нужно было пробежать восемьдесят метров по пустой улице и завернуть за угол, где меня должна ждать пролетка, вот только никогда в моей памяти ни одна из операций не проходила строго по плану. Все время вылезали разные детали, которые заставляли менять его прямо на ходу. В моем случае неучтенным фактором стал автомобиль, вывернувший из-за угла на полном ходу. Человек в кожаной фуражке со звездочкой, сидевший рядом с водителем, сразу начал в меня стрелять. В тот момент, когда я уже сворачивал за угол, мое левое плечо словно прошила огненная игла. С трудом удержав равновесие, я побежал дальше, туда, где в тридцати метрах стояла пролетка с Алексеем, ожидавшим меня. Увидев, что меня ранили, он соскочил с облучка, чтобы помочь мне забраться на сиденье. Остановившись перед пролеткой, я только сейчас увидел, что рукав пиджака залит кровью, а за мной тянется кровавая дорожка. От сильной потери крови меня начало слегка мутить.

«Сосуд задет».

– Едем… быстрее, – с трудом вытолкнул я из себя, кривясь от боли.

Только уселся на сиденье с помощью Алексея, как на скорости, с ревом, из-за угла выскочил автомобиль, и сразу раздался сдвоенный выстрел. Пули просвистели где-то в полуметре от моей головы. Я думал, что офицер-боевик сейчас вскочит на облучок, но вместо этого, словно в тире, широко расставив ноги, он выбросил руку с револьвером вперед, начал стрелять в мчащийся на нас автомобиль. Мгновенно опустошив барабан, он кинул оружие на брусчатку, а уже через несколько секунд стрелял из другого револьвера. Несмотря на режущую боль в плече, я повернулся. Расстрелянный автомобиль вильнул колесами и, перевалив бровку, проехал несколько метров с заглохшим мотором, после чего врезался в стену дома. Разбитое вдребезги ветровое стекло, струйка пара, бьющая из радиатора, и три мертвых тела… Шофер, ткнувшийся головой в руль, стрелок, сидевший рядом с ним, сейчас лежал на боку, свесив руку с оружием через дверцу автомобиля, и был еще кто-то третий, кто сейчас неподвижно полулежал на заднем сиденье. Не успел я зафиксировать в памяти эту картинку, как Алексей уже вскочил на облучок и с ходу погнал лошадей. Несмотря на рессоры, пролетку нещадно трясло, что отдавалось в моем плече взрывами боли. Холодная испарина покрыла лоб, рывки боли становились все более обжигающими, но стиснув зубы, насколько хватало силы духа, я боролся с надвигающимся беспамятством.

Спустя час после операции я лежал на кушетке в гостиной и блаженствовал. Сильная ноющая боль в моем плече не шла ни в какое сравнение с той, что мне пришлось испытать при бешеной поездке. За столом, напротив меня, сидел врач и медсестра, помогавшая ему при операции. Оба входили в число членов боевой офицерской организации. Доктор, Иван Севастьянович Чернышев, с густыми курчавыми волосами, тронутыми сединой, и с бородкой клинышком, выглядел лет на сорок пять. Очки в золотистой оправе и доброе выражение полного лица делали его в моем воображении похожим на доктора Айболита. Медсестра Надежда Николаевна, миловидная женщина лет тридцати, с живыми, веселыми глазами, глядела на меня с радостно-заботливой улыбкой, совсем как мать смотрит на выздоравливающего малыша. Усталые, но довольные собой и успешно проведенной операцией, они пили чай и говорили о том, какие бедствия России принесла власть большевиков. Продуктов нет, лекарств нет, керосина нет.

– Представляете, бутылка спирта на рынке стоит сто шестьдесят рублей! – возмущался доктор. – А взять тот же трактир! Самое дешевое блюдо сейчас от пятнадцати рублей идет!

– Полностью с вами согласна, Иван Севастьянович, – поддакивала ему медсестра. – Мыла, самого простого, сейчас днем с огнем не найдешь!

Под их разговор я незаметно для себя заснул. Разбудили меня звуки и чьи-то голоса, идущие из прихожей. Еще толком не проснувшись, только сделал движение рукой, по привычке потянувшись к пистолету под подушкой, как плечо рванула резкая боль, которая сразу дала мне понять, где я нахожусь. Стиснув зубы, я сел на кушетке, и в эту самую секунду в гостиную вошли Алексей и Николай, сопровождаемые врачом и медсестрой. Все четверо были веселы и возбуждены.

– Как чувствует себя наш раненый? – сразу поинтересовался у меня Алексей.

Не успел я что-то ответить, как раздался заботливый голос врача:

– Голубчик! Зачем вы встали? Вам лежать и лежать надо!

– Спасибо, доктор. Мне уже намного лучше.

– Лучше не лучше, а вашему плечу покой нужен. Неделю, не меньше.

– Хорошо, Иван Севастьянович, но я устал лежать и с вашего разрешения посижу.

– Голова не кружится? – на вопрос доктора я отрицательно покачал головой. – Ну, хорошо. Посидите.

– У нас сегодня большой день, Вадим, – торжественно произнес Алексей, подходя ко мне. – Нет, это даже праздник! День начала освобождения России-матушки от красной нечисти!

– Спасибо вам, Вадим! – поблагодарил меня в свою очередь явно возбужденный Николай. – Свершилась святая месть!

Мне даже стало немного неловко от их высокопарных слов.

– Может, мне кто-нибудь расскажет, как все прошло?

– Знаете, кто был третьим в машине? – вдруг вместо ответа на вопрос неожиданно спросил меня Алексей.

– Откуда я могу знать? – уже чуть раздраженно спросил я.

– В той машине ехал главный палач красных! Сам Дзержинский! Из Кремля ехал к себе на Лубянку!

– Так это вы его… Повезло!

– Это все благодаря вам, Вадим!

– Вы бы видели, что сейчас на Лубянке делается! – подхватил разговор Николай. – Солдаты кругом стоят. Не меньше роты. Только что они там сейчас охраняют, совершенно непонятно. Шесть или семь машин стоит. Какое-то начальство приехало. Все кругом бегают, суетятся. Когда я уже уходил, в грузовую машину трупы начали складывать.

– Как у нас с потерями? – резко спросил я Алексея, потому что видел, что у здешних боевиков от неожиданного успеха скоро начнется звездная болезнь.

– Есть. Погиб подпоручик Дмитрий Потапов, – тихо и печально сообщил Алексей. – Светлая ему память.

– Его смерть не была напрасна. Мы жестко отомстили комиссарам. За Долматовых, за Дашеньку, за Потапова, – победно и негромко сказал Николай. – За всех.

В гостиной на какое-то время воцарилось торжественное молчание. Прервал его врач:

– Господа, давайте выпьем за нашу святую Русь!

Только сейчас я обратил внимание, что на столе стоит графинчик, бутылка вина и закуска.

Потом был долгий разговор об обустройстве России, о ее будущем, после чего начались споры о том, как все лучше устроить. Даже сейчас у сидящих за одним столом и делающих по сути одно дело, не было единства, не было общих, прямых целей. Съев тарелку супа и выпив за процветание новой России стаканчик разведенного спирта, я снова прилег и незаметно для себя уснул.

Наутро я проснулся почти здоровым, ноющая боль в плече была не в счет, и очень голодным. В комнате пахло чем-то вкусным.

– Наш больной проснулся! – воскликнула Надежда Николаевна, выглянув из кухни. – Сейчас мы будем его кормить!

– Доброе утро, – поздоровался я. – А где Иван Севастьянович?

– Доброе утро. Врача нашего нет, уехал к больному. Как вы себя чувствуете?

– Готов встать, сесть за стол и съесть большую порцию чего-нибудь вкусного.

– Просто отлично! Вам помочь одеться?

– Справлюсь. Если что, позову.

– Завтрак будет через десять минут, – и женщина ушла в кухню.

Хотя рану разбередил, после чего она отчаянно заныла, но справился с одеждой сам, чем был весьма доволен. На завтрак был бульон из курицы и тушенная в сметане куриная печенка. Съев все с отменным аппетитом, положил вилку на пустую тарелку и поблагодарил женщину:

– Большое спасибо. Вы спасли меня от голодной смерти.

– Не за что, – проговорила Надежда Николаевна. – Теперь посидите в кресле. Может, хотите что-то почитать?

– Нет. Спасибо. Просто посижу.

– Тогда давайте просто поговорим, – обрадовалась медсестра, видно заядлая болтушка.

Только у нас с ней завязался разговор, как щелкнул замок входной двери и в комнату почти ворвался доктор, потрясая пачкой газет. Его просто трясло от возмущения.

– Вы не представляете, до чего дошли большевики! Они подлые, коварные… Я просто не могу найти для них слов! Они пишут, что будут расстреливать заложников! Понимаете, они будут убивать невинных людей!

– Успокойтесь, милейший Иван Севастьянович, этого следовало ожидать. У них нет вашего благодушия, потому что они жесткие рационалисты. Что, кроме этого, они еще пишут в газетах?

– Большевики напечатали перечень чекистов, которые, как они пишут, погибли за правое дело. Всего девятнадцать человек. Сегодня будет траурный митинг.

Доктор еще долго говорил, потом обедал, а я, сделав вид, что дремлю, для убедительности прикрыв глаза, думал, что мне еще нужно сделать.

«Задание выполнено, теперь можно заняться своими делами. Сначала навестить Воскобойникова, потом встретиться с Катей».

Я открыл глаза в тот момент, когда доктор закончил есть, и спросил его:

– Милейший Иван Севастьянович, а не найдется ли у вас какого-нибудь старого пиджака?

– Погодите, Вадим Андреевич! Вы что, куда-то собрались? Оставьте эти мысли! Еще день, а лучше два, вы должны оставаться у меня! Рана, если ее беспокоить, может воспалиться. Вы, как военный человек, должны об этом знать! К тому же обещал приехать Алексей. Он хотел с вами обязательно поговорить. А пиджак… Пиджак у меня есть. Белый парусиновый пиджак. В нем я на дачу когда-то ездил. Последний раз, дай бог памяти, это было в четырнадцатом году. Эх, славное было время. Вот помню, у меня была соседка по даче…

Воспоминания доктора длились недолго, так как приехал Алексей. Коротко обменялись приветствиями, после чего, несмотря на сопротивление доктора, я, еще раз поблагодарив его и медсестру, ушел.

Сначала мы заехали к Воскобойникову, где я взял деньги для доктора. Иван Николаевич ничего не спрашивал, но его опытный взгляд отметил раненое плечо, и, похоже, он сделал правильный вывод, соединив мое ранение и вчерашние события. Так как я поднялся к бывшему полицейскому один, то мог говорить с ним прямо и открыто:

– Иван Николаевич, нам надо разделиться. Вам сейчас надо переехать обратно к себе в квартиру. Старое дело уже никого из новых руководителей ЧК интересовать не будет, так как было основано на попытках чекистов отомстить за гибель своих сотрудников. Я, с вашего разрешения, пока поживу в этой квартире. Когда буду уезжать, верну вам ключ. Еще. Здесь, в саквояже золото и валюта, тоже возьмите с собой. И последнее. По делу Табунщикова. Деньги купца лежат в банках Лондона и Стокгольма, в английских фунтах. Насколько можно верить словам Типографии, цифры на денежной ассигнации являются комбинацией для ячеек в этих банках.

– И что теперь нам делать?

– Как что? Ехать в Лондон или Стокгольм и брать деньги. Наследников у него не осталось, так что совесть свою можете не мучить.

– Ехать? Нет-нет, Вадим Андреевич. Я человек простой, языков не знаю. Вы уж сами как-нибудь…

– Ладно. Потом с этим разберемся, а сейчас съезжайте.

– Понял. Сегодня же перееду. Еще что скажу: я очень рад, что судьба свела нас вместе, Вадим Андреевич. Благослови вас Господь.

Выйдя из дома, я сел в пролетку. Не успели мы отъехать от квартиры Воскобойникова, как Алексей неожиданно завернул в тихий переулок и остановился. Развернувшись ко мне, спросил:

– Вадим Андреевич, что вы дальше делать собираетесь?

Этот вопрос я ожидал еще вчера, поэтому ответил сразу, не раздумывая:

– Жить буду. Сам по себе. А там видно будет.

– Почему сам по себе?! Вы нужны нам! Вы отличный стратег! Разработали буквально на ходу такую замечательную боевую операцию! У нас давно не было такого успеха! Вы просто не представляете, что этим актом возмездия мы подняли боевой дух не только в нашей боевой организации, но и у всех честных и верных долгу людей во всей России!

– Вы преувеличиваете. Теперь давайте на этом закончим наш разговор. Возьмите деньги и передайте их доктору, при этом не забудьте сказать ему и Надежде Николаевне, что они оба замечательные и душевные люди. И еще. Вы не поймете, но все же скажу: мне надо разобраться в себе, а для этого нужно время.

– Действительно, не понимаю. Вы уже определили для себя, на чью сторону стать. Так в чем еще собираетесь разбираться?

– В себе. В своей душе. В этой жизни. Теперь если вам нетрудно, Алексей, отвезите меня к одной девушке. Ее адрес…