Глава 11
На землю опускались сумерки. Владимир Ильич щелкнул выключателем, включив лампочку на рабочем столе, потом потер усталые глаза. По другую сторону стола, сидя напротив, за ним наблюдал Троцкий.
– Мы закончили, Владимир Ильич?
– Закончили, – ответил хозяин кабинета, затем встал, подошел к окну. Внизу, четко печатая шаг, шел взвод латышей – кремлевская гвардия. Ленин потянулся и устало зевнул. Ему было слышно, как за его спиной поднялся со своего места Троцкий. Владимир Ильич повернулся к нему и спросил:
– Завтра, прямо с утра, на фронт?
– Да, Владимир Ильич. Положение лучше не становится. Потеряны Царицын, Астрахань, Баку.
– Я говорил сегодня утром со Сталиным. Он во всем винит военных специалистов.
– Может, и так, но история с исчезновением военного руководителя, бывшего генерала Снесарева, какая-то непонятная. Взял и пропал. Бежал ли он с планами обороны Царицына к белым, как утверждает Сталин?
Вопрос так и остался висеть в воздухе. Ленин, не отвечая на него, с задумчивым видом сел за стол. Переложил бумаги с места на место и только потом сказал:
– Есть мнение создать комиссию, которая поможет разобраться с тем, что произошло, и решить, есть ли в этом вина товарища Сталина.
– Полностью с этим согласен, – Троцкий немного помолчал, а потом вдруг неожиданно спросил: – Вас что-то беспокоит, Владимир Ильич?
– Да. Беспокоит вопрос, как добровольцы сумели договориться с казаками и выступить при нападении на Царицын единым фронтом…
– Пока не знаю. Разлад среди генералов, их раздробленность были нам только на руку. Кстати, у меня есть сведения, что германцы помогли белым при штурме города тяжелой артиллерией.
– Даже так? Добровольцы перешагнули через офицерский кодекс чести и попросили помощи у своего врага? – удивился Ленин.
– Видно, нас они считают наиболее опасным противником, Владимир Ильич.
– И лестно, и страшно. Пусть Царицын и не самое важное направление, но его потеря означает соединение донской контрреволюции с казацкими верхами Астраханского и Уральского войска. Вы понимаете, что это значит, Лев Давидович?!
– Понимаю, Владимир Ильич. Если генералы договорятся между собой, то получится единый фронт контрреволюции от Дона до чехословаков. Нам это совсем не надо.
– Вот именно, товарищ Троцкий! Они окончательно отрежут нас от хлеба и нефти! Этого нельзя допустить!
– Не допустим, Владимир Ильич! Так я пойду?
– Идите, Лев Давидович, и помните: нам нужна только победа!
Воздух этого заведения был просто пропитан смесью табака, дешевых духов и алкоголя. Развязные манеры на гране хамства, рифмованные выкрики с претензией на стихи, пустые глаза кокаинистов и багрово-пьяные лица пролетариев. Посетители с наслаждением купались в игриво-сексуальной атмосфере кафе.
Мы шли мимо столиков, ловя обрывки разговоров.
– Говорят, какая-то банда вчера ночью взяла склады красных комиссаров! Теперь в Кремле им не до жира будет!
– Сейчас весь мир вразнос идет! Баронессы и князья папиросами и марафетом торгуют, а…
– Недавно снял мадемуазельку, вся из себя благородную корчила. Графиня, с серебра ела, шампанское каждый день пила, а на поверку что вышло? Горничной оказалась…
– Софи, ты последний номер «Синего журнала» читала? Там стихи…
В воздухе плавали клубы дыма, на стенах были непонятные рисунки, чьи-то надписи и автографы. Столик, за которым сидел Типография, стоял у стены, в пяти метрах от небольшой сцены, а с другой стороны его от остального зала отгораживала стоявшая у стены большая кадка с развесистой пальмой. При виде нас аферист приветственно помахал рукой. Мы сели, и я быстро огляделся по сторонам. В трех метрах от нас, сразу за пальмой, сидела пьяная компания. Революционный матрос с самокруткой в зубах и красным бантом на груди, две размалеванные, постоянно хихикающие девицы и бледный юноша с пустым взглядом и длинными грязными волосами, ложившимися на его узкие плечи. На столе стояла пустая бутылка, четыре чашки и пепельница, набитая окурками.
С другой стороны зала, напротив нас, сидела компания эмансипированных девиц с длинными папиросками, вставленными в такие же длинные мундштуки. Они пили разведенный спирт и рассуждали о закате истинной литературы.
– Я так понимаю, господа, у вас ко мне есть серьезное дело, в чем меня заверил уважаемый мною Абрам Моисеевич, – внимательно оглядев нас, начал разговор аферист. – Вы мне его излагаете, я говорю вам цену, которую хочу получить. Господа, предупреждаю сразу: я не купец – торга не будет.
– Петр, ты что же, другого места не мог найти? – с тихой злостью в голосе спросил его антиквар, которого сейчас раздражало буквально все. Он уже отошел от страха за свою жизнь, и теперь ему очень хотелось как можно быстрее отделаться от нас, но при этом несильно потерять в деньгах, так как знал, что оплачивать работу специалиста по документам придется ему.
– Абрам Моисеевич, вы же знаете, что я – душа чувственная и лирическая. Музыку люблю. Романсы, которые из души слезы выжимают. Так вот, сегодня Катенька Московская, моя любовь и моя красавица, будет выступать. Половина тех, кто сейчас здесь сидит, пришли ради нее. Что вы на меня так смотрите? Вы что, ни разу не слышали о ней?
– Мы здесь по делу, а не ради твоих сомнительных удовольствий, Типография, – зло прошипел рассерженный антиквар.
В этот момент к столику подошел молоденький официант с воровато бегающими глазами.
– Что изволят господа-товарищи?
– Что есть?
Когда официант перечислил весьма скудный ассортимент предлагаемых блюд, Петя Типография сразу заявил, что любая работа требует смазки, поэтому заказали бутылку спирта и закуску, а Абраму Моисеевичу – стакан сладкого чая и пряники. Меня удивило, что в местном меню есть еще одна позиция – несладкий чай, который стоил на шестьдесят копеек дешевле, и именно им здесь запивали спирт. Не успел официант отойти, как аферист сразу спросил:
– Так что вам нужно?
– Мне нужны надежные документы. Одни – под чекиста, другие – под чиновника-железнодорожника. Это первое.
– Я берусь – я делаю. Вот только позвольте вас спросить: кто из вашей компании будет за это платить? Вы мне не знакомы, поэтому доверия к вам пока нет, господа, – обратился аферист ко мне и Воскобойникову.
– Плату возьмете с известного вам Абрама Моисеевича, – со здоровой долей ехидства сообщил я аферисту.
– Не может быть! На моей памяти это первый раз, когда этого старого еврея поддели на крючок. Ха-ха-ха!! – Петя засмеялся во весь голос.
– Чего ржешь, как стоялый жеребец! – вконец разозлился антиквар. – По делу говори!
Аферист, не обращая внимания на рассерженного антиквара, продолжал смеяться, пока вдруг сам неожиданно не замолк, а потом спросил:
– Погоди-ка! А как Кистень на это смотрит?
Старый еврей при его вопросе нахмурился, но отвечать не стал, сделав вид, словно ничего не слышал.
– Если только с того света, – ответил я. – Еще вопросы есть?
– Как с того света?! – удивился Типография. – Вы его что… под нож? А Каторгу вместе с кодлой?
– Хватит удивляться. У нас еще к тебе дело есть. Нужно все, что можно узнать по вкладам купца Табунщикова. В каком банке хранил? Может, там какие-то особые условия?
– Хм. Слышал я как-то, что наследник объявился… – но наткнувшись на мой взгляд, сразу перевел разговор на другую тему. – Честно говоря, даже не знаю, что тут можно сделать.
– Берешься или нет?
– Берусь, но пока ничего обещать не буду. Тут вот какое…
Подошел официант с подносом и стал расставлять на столе тарелки, стопочки, затем поставил бутылку, а за ней – стаканы с чаем.
– Вот этот с сахаром, – показав на отдельно стоящий стакан, предупредил он нас, перед тем как уйти.
Типография проводил его взглядом и только после этого продолжил говорить:
– Я что хотел сказать… Вы разумные люди и понимать должны, что за такие сведения людям платить надо. И хорошо платить. Это кроме моего процента. Да вы и сами…
– Надо, значит, заплатим, – оборвал я его. – Сколько?
Аферист посмотрел на меня, потом на еврея и сказал:
– Пятьдесят тысяч.
– Сколько?! – вскинулся Абрам Моисеевич. – Да за эти деньги…
– Заплатишь. Или ты считаешь, что твоя жизнь столько не стоит?
Антиквар только бросил на меня короткий злой взгляд, но говорить ничего не стал и сразу опустил глаза.
– По рукам? – спросил меня Типография.
– По рукам, – подтвердил я нашу сделку.
– Раз дело сладилось – обмыть надо, – неожиданно сказал до этого молчавший Воскобойников.
Не успели мы выпить по стопочке и закусить, как неожиданно раздались крики, заставив нас повернуть головы в сторону входа.
– Катенька! Ласточка наша! Просим к нам!
– Катька, мать твою, я тебя хочу!
– Просим к нашему столику, Екатерина Дмитриевна!
В окружении трех музыкантов к сцене шла девушка. Изящная фигурка, мягкие черты лица, большие черные глаза.
– Она прелестна, господа. Не правда ли? – тихо сказал аферист, не отводя взгляда от певички.
В девушке не было утонченной и изящной красоты Екатерины Долматовой, зато в избытке хватало очарования девочки-женщины. Коротко подстриженные пышные волосы, чуть раскосые большие глаза и пухлые губы рисовали в мужском воображении девочку-подростка, но стоило взгляду скользнуть по глубокому вырезу на ее высокой груди или крутым бедрам, как мысли сразу приобретали греховную направленность. Я проследил за ней взглядом до сцены: девушка производила впечатление. Пока музыканты настраивали инструменты, парочка крепких официантов защищала сцену от проникновения наиболее горячих поклонников певички. Так как эти посетители были уже в достаточной степени пьяны и не агрессивны, официанты легко оттеснили их дальше в зал и рассадили по местам. Спустя пять минут на сцену вышел управляющий этим заведением и громко объявил:
– Наконец вы дождались своего часа, господа и дамы, товарищи и пролетарии! Для вас сейчас будет петь Екатерина Московская!
Кафе снова разразилось аплодисментами и криками:
– Соловушка ты московская!
– Катька, будешь моей – озолочу!
– Радость и печаль души моей! Катенька, пой!
– Девка, пой, рви мою душу неприкаянную!
Не успела девушка выйти вперед, а музыканты начать играть, как дверь кафе распахнулась, и вошли четверо бандитов в черных рубашках с маузерами в руках.
«Прямо боевой бандитский отряд. Может, у них еще флаг есть?» – ехидно подумал я при виде бандитов.
В зале разом установилась мертвая тишина. Двое бандитов сразу разошлись в стороны и встали в шаге от входа, контролируя зал. Вторая пара медленно пошла по проходу между столиками. Своей важной неторопливостью они словно говорили: мы здесь хозяева, а вы мусор под нашими ногами! Только пикните – получите пулю в лоб.
Все сидящие в зале это прекрасно понимали. Стараясь не шевелиться, опускали глаза, вжимались спиной в стулья.
Первым шел угрюмый коренастый тип с грубым лицом и неподвижными, словно стеклянными, глазами. За ним шел здоровый, под два метра ростом, с широкими покатыми плечами громила, с маленькими свинцово-серыми глазками на широком, побитом оспой, лице. В его лапище маузер казался детской игрушкой. Я тут же мысленно окрестил его «Бульдозером». Когда они остановились у сцены, шедший впереди бандит сказал замершей на сцене певице:
– Сашка Окаянный зовет тебя в гости. Поедешь с нами.
– Не поеду, – ее голос был звонкий, чистый, вот только уверенности в нем не было. – Ему надо, пусть сюда приезжает и слушает.
По залу пролетел одобрительный шумок.
– Ты, девка, не егози. Тебя пока по-хорошему просят.
– Не поеду!
– Кулак! Бери ее!
Громила, до этого стоявший у него за спиной, стал обходить своего подельника со стороны нашего столика. Стоило ему поравняться с нами, как вдруг Воскобойников соскочил со стула и всем телом, с силой, ударил в плечо проходившего мимо него бандита. Не ожидавший удара громила налетел на своего подельника, заставив того сильно пошатнуться. Если до этого у меня и мысли не было вмешиваться в ситуацию, то теперь бывший полицейский агент просто не оставил мне выбора. В тот самый миг, как он это сделал, я уже выхватил кольт из-за ремня и дважды нажал на спусковой крючок. Мне хватило секундного замешательства бандитов, чтобы прострелить головы двум стоящим у сцены головорезам. Я уже брал на мушку одного из двух стоящих у входа бандитов, как входная дверь вдруг распахнулась и на пороге возникла фигура с диким криком: «Уходим!! Чекисты!!»
Бандиты, уже и так сбитые с толку гибелью своих подельников, движимые животными инстинктами, сорвавшись с места, бросились бежать. Только один из них уже на пороге выстрелил из маузера и скрылся за дверью. В зале наступила тишина, которую спустя секунду разорвал леденящий душу вопль. Это истошно орала одна из эмансипированных дам, глядя в лицо бандита, лежавшего в шаге от нее, в луже крови. Ее крик стал своеобразным сигналом для остальных посетителей. Кафе сразу наполнилось женским визгом, сочным матом и топотом ног убегающих посетителей. Сквозь широко распахнутую дверь стали слышны где-то далеко на улице выстрелы, которые еще сильнее подстегнули разбегавшуюся толпу. Распорядитель выскочил откуда-то, как чертик из коробочки, в тот момент, когда мы уже были готовы бежать к двери:
– Господа! Вам сюда!
Музыканты, знавшие дорогу, схватив полузакрытые футляры, уже бежали в сторону кухни. Я бросил взгляд на трупы в черных рубашках, лежащие в луже крови, потом укоризненно посмотрел на Воскобойникова, который сразу отвел взгляд, и быстрым шагом пошел в сторону черного хода. Переступив порог черного хода, мы сразу оказались в темноте.
– Возьмите левее, господа, и сразу уткнетесь в проулок, – посоветовал нам напоследок распорядитель, закрывая за нами дверь.
Проскочив мимо мусорных ящиков, мы последовали его совету и спустя несколько минут вышли на какую-то улочку. Рядом с нами остановились, стараясь отдышаться, музыканты, при этом они тихо ругались, сетуя, что остались сегодня без выручки. Пока мы все пытались сориентироваться на местности, к нам неожиданно подошла девушка.
– Большое вам спасибо, господа! Не знаю, что бы я делала, если бы вы не вмешались.
– Не за что, барышня, – скромно ответил ей Воскобойников.
– Думаю, вам больше не стоит выступать в этом кафе, – добавил я к его словам предостережение.
– Господа и дамы, как вы насчет того, чтобы продолжить наше знакомство! – неожиданно воскликнул Петя Типография.
Только тут я заметил в руке у него бутылку, которую он прихватил с нашего стола. Воскобойников посмотрел на меня, потом на девушку:
– Почему бы нет, если, конечно, барышня не будет против нашей компании.
– Не буду! – с вызовом заявила певичка, несмотря на некоторую бледность лица.
– Только у нас… нет денег, – смущаясь, сообщил нам скрипач. – Собирались зарабо…
– Брось! Сегодня я плачу за всех! – гордо заявил аферист. – К тому же знаю тут неподалеку один трактир, в Троицком переулке. Кормят там очень даже недурно.
– Пусть меня извинят присутствующие, но я сильно устал, – произнес антиквар. – Мне уже хватит на сегодня приключений. С вашего позволения я еду домой.
Спустя двадцать минут мы всей компанией сидели в трактире. Половой посетовал, что с продуктами с каждым днем становится все хуже и хуже, но при этом сумел порадовать недурной солянкой и жареной курицей с картошкой. Затем он принес две бутылки разведенного спирта, приправленного какими-то корешками и лимонными корочками, а к ним селедочку, обложенную лучком. Для нашей дамы нашлась бутылка зеленого тягучего ликера. После часа сидения за столом хмельные музыканты, договорившись с хозяином, устроили концерт. У Кати действительно оказался звонкий и прозрачный до хрустального звона голос. К одиннадцати часам в трактире мест уже не было. Народу настолько пришлись по душе ее песни и романсы, что ее долго не хотели отпускать, требуя продолжения. Я заметил, что хозяин, подойдя к Кате, несколько минут разговаривал с ней. Судя по легкой улыбке, скользнувшей по ее губам, он предлагал ей работу. Первыми уехали на извозчике пьяненькие музыканты, потом мы проводили Катю, которая на прощанье нам сказала, что ждет нас всех завтра в восемь вечера в трактире, где мы ужинали. Довезя до съемной квартиры заснувшего по дороге афериста, мы с Воскобойниковым, наконец, поехали домой. Сначала меня подмывало его спросить, зачем он в герои полез, но потом решил, что сделано, то сделано. Вот только он сам пошел на этот разговор, стоило нам оказаться дома.
– Думаете, почему я так сделал? Да потому что я русский человек, Вадим Андреевич! Большевики и бандиты народ хотят в страхе держать, потому что им так проще управлять! Не думайте, я не один такой! Просто сейчас мы разобщены, ничего не понимаем, крутимся и мечемся в хаосе из обломков былой жизни! Скажу вам честно! И года не прошло этой суетной и непонятной жизни, а я уже устал жить! Понимаете, устал! Знаете, что меня больше всего покоробило? С какой уверенностью и наглостью эти уголовные хари шли по кафе! Они что, хозяева нынешней жизни?! Нет! Я в таких стрелял, сажал их по тюрьмам! Они нас боялись! А теперь кого они боятся?!
– Чекистов.
– Не чекистов, а других более сильных бандитов, которые сейчас стоят у власти! У них тоже разговор короткий! Раз – и к стенке! А вот вас, Вадим Андреевич, я просто не понимаю. Отсидеться решили? Я бы понял, если бы вы трусом были, так нет. Вы словно сам по себе стараетесь быть. В сторонке отстояться. Так ведь не получится!
– Так вы сами в сторонку себя определили. Придут наши, и я снова вернусь к своей работе. Ваши слова?
– Мои. Потому что я полицейский, но если придется порядок в Москве наводить, я не буду стоять в стороне. А вы, Вадим Андреевич, ведь больше можете. Вы совсем другой человек. Вас чекисты на вокзале взяли, а вы ушли. Вас Кистень пытался в оборот взять, а где он теперь со своей кодлой? Ой, как непросты вы, Вадим Андреевич. Я что хотел…
– Все. Спать ложитесь. Выпили, поговорили, пора и честь знать.
Под храп заснувшего Воскобойникова я разобрал и вычистил кольт. Только после этого лег спать.
Утром встал относительно поздно, если не совсем бодрым, но при этом чувствовал себя отдохнувшим. Пока приводил себя в порядок, мылся и брился, проснулся Иван Николаевич. Услышав в гостиной звон стеклянной посуды, я усмехнулся. Войдя в комнату, застал бывшего полицейского в компании с графинчиком и стопкой.
– Похмеляемся, Иван Николаевич?
– Вчера лишку выпил. Со мной это бывает. Вы как?
– Я не сильно налегал на спирт, поэтому довольно бодро себя чувствую. Я договорился с Петром встретиться в том самом трактире…
– Понял. Пойду с вами.
– Зачем?
– Вы метко стреляете, Вадим Андреевич, да и кулаками машете – будь здоров, вот только в разговоре с уголовным сбродом я получше вас буду. Уж кто-кто, а я их подлую натуру насквозь вижу.
– Вчера хотел спросить, да не стал. Кто такой Сашка Окаянный?
– Краем уха слышал, что он из новых. Вроде как бывший офицер. Месяца три-четыре как в Москве объявился. У меня теперь столько стукачей нет, как прежде. Что мне расскажут, за то и спасибо.
Не успели мы выйти на улицу, как почувствовали атмосферу крайнего напряжения. Где-то вдали разрывали воздух фабричные гудки. Люди, идущие по улице, были чересчур возбуждены.
– Белая сволочь! Контра! – раздавались чуть ли не крики со всех сторон. – Эти гады за все ответят! Давить всех золотопогонных, как вшей!
Даже не спрашивая, по отрывкам фраз стало понятно, что случилось: вчера было совершено покушение на Ленина. Я разъяснил, как мог, ситуацию все еще не понимающему, что происходит, Воскобойникову. Тот слегка поразмыслил и выдал на редкость здравую мысль:
– Господи, да сейчас большевики стрелять начнут. Не будут разбираться, а просто стрелять.
В подтверждение его слов, проходя мимо одного из дворов, услышали злобные крики и стенания.
– Контра!! Сука!! Лакейская морда!!
– За что?! Пощадите!!
Там явно кого-то били, а во двор уже стекался возбужденный и жаждущий крови пролетариат. На ближайшем перекрестке какой-то оратор в пенсне и гимназической фуражке кричал о красном мщении врагам революции, которые осмелились пролить кровь вождя всего мирового пролетариата. Его слова были затасканными, напыщенными, а в тоне слышались истеричные нотки. Собравшиеся вокруг него два десятка мужчин и женщин криками и матом поддерживали оратора.
Нетрудно было заметить, что хозяева заведений в растерянности, не зная чего ожидать от возбудившихся пролетариев. Впрочем, некоторые из них, как, например, владелец парикмахерской, мимо которой мы сейчас шли, торопливо закрывали свои заведения. Хозяин трактира, здоровый мужчина, стоявший у входа с парой половых, с тяжелым раздумьем смотрел на злой и возбужденный народ. Рядом с ним находился закрытый, причем давно, судя по потемневшим доскам, которыми был забит вход и окна, большой магазин. Судя по сбитой вывеске, этот магазин имел рисунок в виде герба Российской империи или надпись «поставщик двора Его Величества». Как мне пояснил в свое время Иван Николаевич, в прошлом году наступило страшное время, когда пьяные толпы, уподобившись дикарям, бегали по городу, уничтожая все то, что имело отношение к Российской империи.
Свободных извозчиков на нашем пути не было, а трамваи были забиты народом. В легковых и грузовых машинах, проезжавших по улице, сидели или стояли вооруженные люди. Создавалось такое впечатление, что вся Москва вышла на улицы, вот только зачем, большая часть горожан, похоже, не знала. По принципу: все идут, и я иду. Все это я отмечал мельком, на автомате, но когда трое мастеровых, которые резко сменили направление и направились в нашу сторону, они сразу получили среднюю степень опасности. Вот только оказалось, что шли они не к нам, а к ладному, крепкому парню, шедшему впереди нас. Молодой человек при виде их остановился, бросая испуганные взгляды по сторонам.
– Глянь, братцы, это Юрасов, сволочь дворянская! Попался, гаденыш! Юнкер недобитый!
Прохожие при этих криках стали собираться в толпу. Взгляды у них, при подобных словах, становились злыми и тяжелыми. Решать надо было быстро, пока толпа колеблется.
Обойдя растерявшегося парня, я быстрым шагом подошел к троице скалящей зубы пролетариев, уже готовых кинуться на парнишку. Они даже толком не поняли, что произошло, когда перед ними встал я. Бил я не в полную силу, но им хватило, чтобы, брызгая кровью, рухнуть на мостовую, воя от боли. Толпа на миг опешила, но уже в следующую секунду на меня бросился с крепким матом и запахом перегара здоровый мужик в выцветшей гимнастерке и сразу покатился со сломанной рукой по земле, крича от боли. Я сделал шаг вперед, выхватывая из-под пиджака кольт, и сразу краем глаза заметил, как рядом со мной встал Воскобойников с револьвером в руке. Только что собравшиеся люди были единым целым, злы, сильны, готовы броситься и бить в кровь, исступленно топтать ногами, но вдруг каждый из них прямо сейчас осознал, глядя в глаза человека с оружием, что именно его он сейчас убьет. Вот прямо сейчас нажмет на спусковой крючок и выстрелит. Короткая и жесткая расправа, произошедшая на их глазах, кровь и дикие крики лежащих на мостовой людей подготовили их к этой мысли. Озлобленность схлынула, оставив страх. Именно он заставил толпу отступить на шаг, затем другой, а стоило одной из женщин, не выдержав напряжения, дико закричать: «Помогите, убивают!!» – как толпа кинулась врассыпную.
Я быстро оглянулся – парня-юнкера уже не было. Спрятав оружие, мы быстро зашагали под испуганными взглядами расступающихся перед нами людей. Спустя несколько минут, по подсказке Воскобойникова, свернули в какой-то сквер, потом прошли короткой и неширокой улочкой между двухэтажными домами, на одном из которых я заметил вывеску с красным крестом «Депо медицинских пиявок». Народу здесь было совсем немного, поэтому мы имели возможность провериться и убедиться, что хвоста за нами нет.
Видя, что творится на улицах, я уже не рассчитывал встретиться с аферистом, но тот неожиданно для меня оказался на месте. Увидев нас, замахал рукой. Мы подошли, сели за стол, причем я сразу удивился свежему виду Петра, который выглядел так, словно вчера пил только один квас. К нам подбежал, стуча начищенными до блеска сапогами, половой.
– Чего изволите?
Только он отошел с заказом, как Типография, немного замявшись, обратился ко мне:
– Слушай, у нас народ в недоумении. У Кистеня что ни человек был, то зверь лютый. На них крови…
– Лишнее говоришь, – оборвал я афериста.
– Понял. Твои документы будут готовы через три дня. Есть какие-то пожелания по имени и фамилии?
– Без разницы. Только пусть будут немудреные, – попросил я. – Что с другими моими делами?
– Не могу так быстро, к тому же вы видите, что сейчас делается, – он наклонился вперед и тихо сказал: – Сейчас у нас согласовываются расстрельные списки. Представьте, там более ста фамилий.
– Что, правда? – так же тихо спросил его Воскобойников. – Сто человек? За что?
– А то ты не знаешь? Во всех газетах уже прописали. Большевики объявили красный террор в ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина. С сегодняшнего дня начнутся расстрелы в тюрьмах.
– Фамилию Долматов в списках не встречал?
– Не присматривался, но могу глянуть. Все равно они через нас проходят.
– Сколько?
– Да за так посмотрю, все одно через меня проходят. Увидимся через три дня. Я сейчас с трудом вырвался, работы много. К сожалению, сегодня не смогу прийти и послушать нежный голосок моей певуньи Катеньки. Передайте ей мой сердечный привет. Я пойду.
После его ухода пришел половой с нашим заказом. Только взялись за ложки, как неожиданно заговорил Воскобойников:
– Барышне не резон сюда приезжать. У большевиков, по сути, траур. К тому же вы слышали, что Петя Типография сказал: красный террор начался. Как бы беды не было. Вадим Андреевич, давайте съездим, предупредим барышню. Да не смотрите на меня так, словно вам до нее дела нет. Вон как за паренька сегодня вступились… – Воскобойников помолчал, хлебнул из стакана с квасом и неожиданно продолжил: – Знаете, поражаюсь я вам, Вадим Андреевич. Там толпа человек сорок собралась. Половина под хмельком, глаза озверелые, секунда – и кинутся, порвут на клочки, а вы вышли, в морду дали, взглядом надавили, и они сразу хвосты поджали, в бега кинулись. Сила духа у вас знатная. Вот у нас был следователь…
– Ешьте, Иван Николаевич, ешьте, а то остынет.
Кати мы дома не застали, да и, судя по столпотворению на улицах, сейчас мало кто сидел по домам. Когда шли обратно, Воскобойников купил несколько газет, в которых говорилось, что Астрахань захвачена белоказаками, а в Баку произошел военный мятеж и большевики бежали из города. Эти новости все больше нагнетали и без того тревожную обстановку в городе.
– Это что же выходит, Вадим Андреевич? Если так рассудить, то скоро Добровольческая армия на Москву пойдет.
– Не так быстро, Иван Николаевич. Генералам сначала надо свои внутренние распри уладить, а уже потом военные планы разрабатывать.
– Какие распри? У всех только один враг. Большевики… – при этом бывший полицейский агент быстро огляделся по сторонам.
Я не стал отвечать, так как этот разговор был не для улицы. Наконец, увидел извозчика.
– Нам повезло, – я помахал рукой «водителю кобылы», а когда пролетка подъехала, спросил: – Подвезешь на Тихорецкую?
– Двадцать рублей, – буркнул нахмуренный извозчик, – и деньги вперед. По-другому никак не повезу.
– Это же почему нам такая немилость? – вроде бы спокойно спросил Воскобойников, но в его голосе явно прозвучало лязгающее железо.
Извозчик это тоже почувствовал, бросил на нас внимательный взгляд и испугался. Это нетрудно было определить по излишне громким и отрывистым выкрикам:
– Да меня только сейчас отпустили эти чертовы дети! Мандатами мне в лицо тычут и кричат: релюционная не… обходимость! У меня дома трое по лавкам сидят! Их обходимостью не накормишь! Тогда они достали револьверы… А! Чего душу бередить! Господа хорошие, так вы едете или нет?
– Держи! – я дал ему деньги и залез в пролетку, а следом за мной забрался Воскобойников.
– Вот так правильно, – засовывая двадцатку за пазуху, сказал извозчик. – Раз вы ко мне с пониманием, так я к вам со всем уважением. Мигом домчу, господа хорошие!
Второй раз мы приехали к трактиру в половине восьмого вечера, думая перехватить Катю перед входом. Отпустив извозчика, разделились: Иван Николаевич остался ждать на улице, а я пересек мостовую и вошел в трактир. Народу было немного. В зале сидели парочка небольших компаний и несколько одиночек.
В одной из компаний я узнал вчерашних музыкантов. Подошел к ним. Молодые люди очень обрадовались, увидев меня. В ходе короткого разговора выяснилось, что с девушкой они не виделись со вчерашнего вечера. Так как мы собирались сорвать им концерт, о чем я не стал говорить, то когда встал, положил на стол банкноту в пятьдесят рублей в качестве компенсации.
– За что? – поинтересовался у меня скрипач.
– Играете с душой.
Пока сидел, отметил столик в глубине зала. За ним сидели блатные. Новые картузы с лаковыми козырьками, штаны, заправленные в сапоги с голенищем-гармошкой, а главное – глаза, полные настороженной злобы. Вопрос заключался лишь в одном: это просто залетные гуляют или головорезы Окаянного. В тот самый миг, когда я поднялся, встали и мимо меня прошли двое из бандитов. У одного из них, коротконогого, невысокого, но плечистого мужика, была рубашка навыпуск, подпоясанная узорчатым ремешком, а на втором, худом и жилистом, с грубым лицом, словно срубленным топором, был надет пиджак. За столом оставалось еще двое бандитов. Я вышел следом за ними со скучающим видом человека, у которого полно свободного времени. Остановился в трех метрах от них, оглянулся по сторонам, словно решая, куда идти.
– Ржавый, глянь! – неожиданно произнес коротконогий бандит. – Глянь на ту сторону! На мужика в синей рубашке! Это тот легавый, из-за которого мы с Сипатым на каторгу пошли. Вот радость-то! Я все думал, ежели встречу его, так всуну ему с ходу нож под ребро, но не до смерти, а потом покалякую с ним про жизнь нашу скорбную…
– Погоди, Рваный! У нас дело! Окаянный…
– Плевать! Мне с легавым посчитаться надо!
Бандит сорвался с места и широко зашагал через улицу, прямо к Воскобойникову. Следом за ним рванулся второй бандит, но как только я его догнал, тот, словно споткнувшись, рухнул на брусчатку. Иван Николаевич не только заметил быстро идущего к нему бандита, но и понял, что происходит. Я видел, как его рука нырнула под пиджак за револьвером, но в этот момент бандит, словно зверь, почуял что-то неладное, выхватил из кармана штанов револьвер. Вот только воспользоваться им не пришлось, так как ему в спину с силой уткнулся ствол кольта.
– Не дергайся. Иди вперед.
Однако дикая злоба, накрывшая черной пеленой его мозг, не дала прислушаться к разумному совету. Он попытался с разворотом в мою сторону вскинуть оружие, как в ту же секунду его висок проломила рукоять пистолета. Все это заняло у меня не более минуты. Обойдя труп, я быстро зашагал к Ивану Николаевичу. Тот все прекрасно понял и зашагал к перекрестку, после чего свернул за угол. В этот момент у меня за спиной раздался женский вскрик и сразу затих. Если не все прохожие сразу поняли, почему споткнулся и упал на землю один гражданин, то когда у всех на виду проламывают висок второму гражданину, все становится на свои места. А значит, пора разбегаться! Поэтому когда два бандита, услышав крики, выбежали из трактира, то кроме двух трупов подельников, лежащих на улице, никого не увидели. Улица была тихая и движение на ней слабое, а те пару извозчиков, что проезжали мимо, увидев трупы, только ускорили ход, стараясь убраться как можно быстрее с места происшествия. Зато выехавший на улочку легковой автомобиль, при виде лежащих на брусчатке тел, резко затормозил. Из него выскочило три человека в фуражках со звездочками и с наганами в руках. Бандиты, до этого крутившие головами по сторонам, вдруг поняли, что оказались под пристальным вниманием комиссаров. Попытка изобразить любопытных обывателей, которые вышли из трактира, чтобы поглазеть на трупы, закончилась тем, что один из чекистов направил револьвер на них, пока двое других осматривали трупы. Мы с Воскобойниковым сделали вид, что только что вышли из-за угла и теперь с растерянным видом стояли, глядя, как красные комиссары положили бандитов лицом в брусчатку и занялись обыском. Прошло несколько минут, как из-за угла выехал извозчик. В пролетке сидела девушка. До этого я не был уверен, что мне удастся отговорить ее от выступления, так как понял, что девушка с характером, но теперь у меня был серьезный повод.
– Катя! – крикнул я и помахал рукой.
Она еще не успела что-либо понять, как извозчик при виде открывшейся его глазам картины, не желая ехать дальше, сразу направил лошадь ко мне.
– Что здесь случилось? – голос ее звучал взволнованно и тревожно.
– Вам надо быстро отсюда уезжать.
– Погодите! А выступление?
– По дороге объясню, – быстро сказал я, забираясь в коляску.
Вслед за мной залез в пролетку Воскобойников и вежливо поздоровался:
– Здравствуйте, барышня.
– Езжайте туда, откуда приехали! – скомандовал я извозчику, который повернул к нам в этот момент свое бородатое лицо. Извозчик, похоже, не только оценил наше благосостояние, но и классовую принадлежность, поэтому ответил соответственно:
– Как скажете, господин.
Не успел извозчик развернуться, как Катя решительно сказала:
– Я хочу знать! Извольте объясниться!
– Барышня, разве вам мало было той картины, что вы только что видели, – стал успокаивать ее Воскобойников. – На мостовой трупы. Чекисты вяжут бандитов. Что тут еще объяснять?
– Вы забыли самое главное сказать, Иван Николаевич. Это были бандиты из банды Сашки Окаянного, – дополнил я его слова.
– Вы уверены? – теперь голос девушки звучал уже не так напористо.
– Более чем уверен, – уже ответил я девушке.
– А мои музыканты?
– Думаю, что им на вечер хватит пятидесяти рублей, которые я им дал.
– Не понимаю.
– Как только стало понятно, что эти бандиты приехали за вами, я оставил вашим музыкантам деньги, после чего мы стали ожидать вас на улице.
– Откуда у вас такая забота обо мне? Кто вы вообще такие, господа?!
– Вам не нравится, что вам дважды спасли если не жизнь, то честь?! Так мы можем расстаться. Только скажите извозчику, куда вас отвезти.
– Извините. Сказала, совсем не подумав. И не смотрите на меня так! – в ее голосе звенело раздражение.
– Я не знал, что на вас запрещено смотреть. Извините, – и я стал демонстративно смотреть поверх ее головы. – Так куда вас отвезти?
– Не знаю! Я уже совсем ничего не знаю! – сейчас в голосе девушки слышались отголоски истерики.
– Иван Николаевич, где тут поблизости можно спокойно посидеть?
Вдруг неожиданно на мой вопрос ответил извозчик:
– Ежели господа не побрезгуют, то тут сразу за биржей на Суконной, на спуске, есть трактирчик. Мы, когда при деньгах, завсегда там кушаем. Разносолов там нет, но готовят вкусно. Савелий Степанович, хозяин заведения, очень хороший человек. Уважение к людям имеет.
– Вы как? – и я посмотрел на девушку.
– Я согласна.
– Поехали. С меня ужин, господин извозчик, – так шутливо назвал я «водителя кобылы».
Извозчик обернулся:
– Не шутите, господин?
– Не шучу.
– Эй, залетная, пошла!
Иван Николаевич заказал себе зеленых щей и жареной рыбы с картошкой, а мы с Катей ограничились мясным рагу с лапшой. К водочке, в качестве закуски, мы с Воскобойниковым взяли себе селедочки, а Кате половой принес лафитничек вишневой настойки. Сначала все ели молча. Когда мы с Иваном Николаевичем сменили трехсотграммовый графинчик на второй, а у Кати закончилась настойка, разговор завязался сам собой. Человеку, который носит свои беды с собой, рано или поздно надо выговориться.
История девушки была проста. Жила одна дворянская семья. Отец, мать и дочь. Поместье – одно название. Отец был монархистом до мозга костей. Когда началась война, ходила вместе с отцом на патриотические собрания, потом неожиданно даже для нее самой записалась на четырехмесячные курсы медицинских сестер, после чего провела два с половиной года на германском фронте. Грязь, кровь, человеческие страдания. Как-то группа артистов, дававших концерты на фронте, выступала перед ранеными. Она тоже спела. Профессиональная певица высоко оценила ее голос и сказала, что талант надо развивать. Потом произошла революция, и почти сразу за ней – нелепая и страшная смерть родителей. К сожалению, до нее бабушкино письмо дошло уже поздно, родителей давно похоронили. Приехала она в Москву год тому назад, устроилась на работу в госпитале, ухаживала за бабушкой. Вот только спустя полгода пришлось уйти. Слишком уж нагло к ней приставали. Потом похоронила бабушку. Стала искать работу и чисто случайно наткнулась на ребят-музыкантов. В кафе «Бом» пела уже два месяца, до того как случился вчерашний налет.
– Только начала думать, что жизнь хоть немножко наладилась, и вот на тебе! Опять без работы, – девушка тяжело вздохнула. – Да еще эти бандиты.
– Екатерина Дмитриевна, вы сказали, что учились в институте благородных девиц, перед тем как уйти на фронт. Там разве не дают знания иностранных языков?
– Относительно неплохо знаю немецкий и французский языки, но на службу к большевикам не пойду. Умирать от голода буду, все равно не пойду! Мне до сих пор неизвестно, как умерли мои родители, но нет сомнений в том, что это рук пособников новой власти.
– Хм. Вам удобно принять от меня деньги? Не смотрите на меня так. Скажем так: вы берете в долг у хорошего приятеля, а отдадите, когда сможете.
Она с минуту внимательно смотрела на меня, потом спросила:
– Зачем вы мне помогаете, Вадим Андреевич?
– Вы красивая девушка, а я питаю необъяснимую страсть к таким, как вы, молоденьким прелестницам, – шутливо объяснил я причину.
Катя тихо засмеялась:
– Кто же так говорит, Вадим Андреевич? Без малейшего выражения в голосе, без томного придыхания и безумного огня в глазах. Вы должны были сказать… вот так! Пламя любовного пожара вспыхнуло в моем сердце, разлюбезная моя, Екатерина Дмитриевна! При этом вы стоите, склонив голову, тяжело дыша, а правую руку прижимаете к сердцу.
Иван Николаевич негромко засмеялся:
– Ха-ха-ха. Извините меня, я просто представил Вадима Андреевича в этой сцене, так очень смешно вышло.
Девушка удивленно посмотрела на меня.
– Вадим Андреевич, вы что, не любите женский пол?
– Люблю. Вот только я человек довольно циничный, так что в качестве ухажера-любовника, как вы описали этот тип, себя не представляю.
– Не верьте. Он наговаривает на себя, – влез в разговор Воскобойников, который явно симпатизировал девушке. – Вы бы видели, как он за юнкера вступился, когда на того толпа собиралась наброситься. Пролетарии, как трусливые шавки, поджав хвосты, разбежались.
– Поступок настоящего рыцаря. А подробности…
– Вы мне лучше скажите, Екатерина Дмитриевна, почему к вам липнет этот Сашка Окаянный? – перебил я ее вопросом.
– Это Александр Вероев, мой бывший жених. Красивый и отчаянный лейб-гусар его величества. Когда мама тяжело заболела, отец подумал, что она умирает, и сразу вызвал меня. Я тогда в тыловом госпитале работала, поэтому смогла довольно быстро приехать. Добралась до Москвы и тут узнала, что болезнь отступила и маме стало намного легче. Я ухаживала за ней, но при этом у меня появилось время для себя. Встретила его. Полюбила и вышла бы замуж, да только мне пора было обратно возвращаться. При прощании он мне сказал, что подал прошение для перевода его в нашу часть, но я его так и не дождалась, а спустя три месяца получила от подруги письмо, что мой гусар женится на купеческой дочке.
– Грустная история. И что дальше? – поинтересовался Иван Николаевич.
– Ничего. Как видите, пережила наш разрыв. Уже здесь узнала, что его женитьба на купчихе являлась способом вернуть карточные долги. Встретились мы три месяца тому назад чисто случайно, объяснились и разошлись в разные стороны. В сердцах хотела уехать из города, да за бабушкой надо было ухаживать. Три недели назад я ее похоронила. Все деньги, что я зарабатывала, уходили на лекарства и продукты. Господи! Зачем я вам это рассказываю?!
На глазах у девушки навернулись слезы. Мы виновато переглянулись с Иваном Николаевичем: чем тут поможешь? Спустя несколько минут вытерев слезы кружевным платочком, Катя виновато улыбнулась и сказала:
– Извините меня, пожалуйста. Просто мне надо было высказаться. Копила в душе, копила… Вот и…
– Все будет хорошо, Екатерина Дмитриевна, – попытался я ее успокоить. – Будут вам деньги, и уедете вы куда хотите.
– Мне очень неловко. Мы совершенно незнакомы, а брать деньги у едва знакомых людей, это… неприлично.
– Так вы хотите уехать или нет? – спросил я ее.
– Хочу. Для меня этот город стал чудовищем, которое пожирает людей. У меня есть дальние родственники в Ярославле, но там произошло восстание… Наверно, поеду на юг, только сейчас, говорят, что железная дорога представляет собой нечто подобное девяти кругам ада Данте.
– Тогда, милая Екатерина Дмитриевна, держитесь Вадима Андреевича, он тоже собирался уехать из Москвы, – неожиданно посоветовал ей Воскобойников.
– Правда? Если не стану для вас обузой, то я действительно хотела бы поехать с вами.
– Вы даже не спросили, куда я собираюсь ехать, Екатерина Дмитриевна. Да и сказать куда толком даже не могу. У меня есть в Москве кое-какие дела, которые думаю завершить в ближайшие дни, и только после этого мы сможем поговорить насчет отъезда. Если вас устроит такой вариант, то считайте, что мы договорились, – я залез в карман и достал деньги. – Возьмите. Здесь три тысячи, больше с собою ничего нет. Также дам совет: съезжайте со своей квартиры прямо сейчас.
– Но Вероев не знает, где квартира бабушки! Он никогда у нее не был.
– Вадим Андреевич вам правду говорит, голубушка вы наша. Тряханет он ваших музыкантов и все. Они-то знают, где вы живете?
– Знают. Как-то об этом я не подумала, – девушка задумалась, глядя куда-то в пространство, а я с удовольствием изредка бросал на нее взгляды, удивляясь, как может сочетаться в ней женское обаяние и детская непосредственность.
– Решила! Я перееду к Машеньке Растопчиной. У нее мать недавно умерла, ей одиноко, вот она и приглашала меня у нее пожить.