Глава 3

После сумасшедших дней, когда почти все время приходилось бегать и стрелять, спасая свою жизнь, неожиданно наступил период затишья. До назначенной встречи оставалось около полутора часов, из кухни тянуло чем-то вкусным. Сглотнув набежавшую слюну, я прилег на застланную кровать, немного покрутился и… неожиданно расслабился, словно сжатую внутри меня тугую пружину разом отпустили.

Почти сразу пришел вопрос, который я до сих пор гнал от себя:

– Как так получилось, что я получил новую жизнь?

Некоторое время я пытался ответить сам себе на этот вопрос, но скоро понял, что мои мысленные изыскания не что иное, как гадание на кофейной гуще. В этот момент в комнату вошел фон Клюге и спросил:

– О чем задумались, поручик?

– Так, ни о чем.

Барон зевнул, сладко потянулся и сказал:

– Посплю, пока есть время. Вы не против, поручик?

– Отдыхайте, барон. Мне есть чем заняться.

Он многозначительно посмотрел на мешок и саквояж, после чего ехидно улыбнулся, затем снял сапоги, лег и сразу заснул. Сенька, как сразу сел, так и продолжал сидеть на стуле, глядя на меня тоскливыми глазами.

– Есть хочешь?

Тот не ответил, только помотал головой. Несмотря на издевки и саркастические улыбки барона, я как раз и собирался заняться инвентаризацией своих вещей, но перед этим мне нужно было сделать одно важное для себя дело. Пройдя в прихожую, я встал перед чуть потускневшим зеркалом в облезлой лакированной раме, висевшим на стене. Минут пятнадцать изучал лицо, которое хотя и носило следы побоев, но при этом было вполне симпатичным, потом снял рубаху, чтобы глянуть на тело, но поморщился от запаха своего нового тела, снова накинул рубашку и подошел к хозяйке, которая была на кухне.

– Как тут у вас насчет бани?

– Есть баня. Есть. Кстати, тут она недалеко, в Елизаветинском переулке.

– Отлично. Завтра мы ее прямо с утра обязательно навестим.

– Вадим Андреевич, вы там говорили насчет продуктов. Так как с ними?

– Я уже и забыл. Погодите, я сейчас принесу, и мы определимся с тем, что поставим на стол.

Принеся мешок, я стал выкладывать из него продукты, которые взял у Мирона. Хозяйка только глаза раскрывала все шире и шире, по мере того как я выкладывал всё на стол.

– О, боже! Окорок! Колбаса! У нас все стало так дорого, что теперь я могу только смотреть на них, не имея возможности купить! Представляете, медальный самовар, который мой покойный супруг получил за хорошую службу… – тут у вдовы сморщилось лицо и покатилась слезинка, которую она вытерла рукой. – Извините, ради бога. Так вот, намедни обменяла его на сало и муку. Как дальше жить буду, просто не представляю.

Тем временем я достал из мешка несколько коробок с папиросами и пару пачек табака.

– Это можно продать или обменять?

– Конечно. Конечно! – скорбь с лица вдовы мигом исчезла, судя по всему, сейчас она просчитывала комбинации с обменом. – Вы сами пойдете?

– Нет. Если вам нетрудно…

– Нет. Совсем нетрудно. Я знаю человека…

– Погодите, это еще не все. Что вы скажете насчет этих трех рулонов ткани?

– Вы их тоже хотите продать? – с явным волнением в голосе спросила хозяйка.

– Да. Что за них можно получить?

– Много чего. Хм. Может, какое-то желание особое у вас есть? – у хозяйки на лице появилось льстиво-приторное выражение.

– Там посмотрим. Что с нашим столом будем делать?

Хозяйка на какое-то время задумалась, потом сказала:

– Хотя время уже позднее, но курицу достану. Огурцы, зелень. Можно… еще жареной картошечки на сале приготовить, с лучком. Еще ваш окорок, колбаса. Стол, я вам скажу, очень даже неплохой получится по нынешним временам.

Когда хозяйка ушла, я задумался. В эту жизнь я еще не вписался, так как нет более четкой и развернутой информации, но в целом неплохо получилось. Денег нет, зато есть вещи для обмена, так что с едой у нас проблем не будет. Вон хозяйка сказала, что сейчас особо ценятся у крестьян швейные иголки и шпульки ниток, а из бакалеи – сахар и чай. То и другое у меня было.

«Теперь эта девушка. Таня. Беклемишев бросил ее в Москве, а потом хотел к ней вернуться. Не она ли нужная мне цель? Найти, спасти. Что в ней такого особенного? Если дело обстоит так, то мне сейчас нужен поезд на Москву. Опять неопределенность. Ну как можно решать задачу, не имея исходных данных?»

За этими размышлениями прошло время, а в половину девятого вечера я разбудил барона.

– Как насчет баньки, господин штаб-ротмистр?

– Прямо сейчас?

– Завтра.

– Полностью поддерживаю вашу мысль. Так что, гуляем сегодня?

– Наверно, я буду несколько странно выглядеть на этом вечере, барон.

– Согласен, но офицеры не поймут вашего отсутствия, – он объяснял мне это так, словно я пятилетний ребенок. – Не волнуйтесь, все объясним провалами памяти после побоев и издевательств над вами красного быдла, тем более что наши лица тому живое подтверждение. Как со столом?

– У нас есть водка, колбаса и половина окорока. Остальное приготовит хозяйка. Я договорился.

– Отлично.

Офицеры пришли втроем. На них была серая форма, покрой которой мне еще при встрече с сотником показался необычным. Впрочем, мы еще тогда выяснили, чтобы отдать дань украинским традициям, верхняя часть офицерской формы шилась, как жупан, а из-за мышиного цвета формы их дивизию неофициально называли серожупанной. В самом начале вечера знакомство происходило чинно, по всем правилам хорошего тона. Приятель фон Клюге, сотник Всеволод Буйницкий представил своего заместителя, значкового Владимира Козицкого и сотника Сергея Казимировича Мирского. Я сразу про себя отметил, что лица двух офицеров-кавалеристов были загорелые и обветренные, движения резкие, голоса громкие, а у Мирского, очевидно, штабника, было незагорелое лицо человека, проводящего свое время за письменным столом. Вот только взгляд у него был слишком цепкий, внимательный и настороженный для штабной крысы, да и не пригласили бы его с собой просто так эти рубаки.

«Разведка или контрразведка. Впрочем, ты-то мне и нужен».

Господа офицеры принесли с собой две бутылки коньяка подозрительного разлива, а когда мы выставили казенную водку, явно обрадовались, как и домашней колбасе с окороком.

– Господа, где тот магазин с такими деликатесами?! – воскликнул значковый Владимир Козицкий. – Отменный окорок, право слово! Уже не помню, когда такой и ел! Помню, отмечали мы в ресторане…

– Погоди, Владимир! Нам больше другое интересно: как эти два героя, не побоюсь этого слова, господа, бежали от красных, при этом покрошив целый отряд чекистов! Вадим Андреевич, Михаил Генрихович, мы хотим услышать от вас рассказ!

– Да, господа! Поведайте нам о вашем рейде по тылам красных! – сразу подхватил Козицкий, который судя по всему, был, как пишут в книгах, добрым гулякой, бабником и отменным рубакой. – Только давайте сначала, господа, выпьем! У меня тост! Выпьем за нашу молодость, за девушек, которых мы любили, за наши разгульные пьянки! Выпьем за то, что безвозвратно ушло и больше уже никогда не вернется!

Некоторое время за столом было молчание. Все дружно закусывали. Но стоило сотнику Буйницкому открыть рот, как его снова перебил значковый:

– Всеволод, погоди! Дай нам как следует настроиться! Всем налить водки! У меня тост!

Его слова все встретили дружным смехом. Было видно, что этого офицера здесь любили.

– Господа! – Козицкий поднял стопку. – Давайте выпьем за нашего гетмана! Именно он сплотил нас для святой борьбы с красной голытьбой, когда у многих просто опустились руки! За гетмана, господа офицеры!

– За гетмана!

– Смерть красным ублюдкам!

Потом барон кратко рассказал о жизни в захваченной большевиками Москве. Офицеры забросали его вопросами. Как я понял, у них у всех в Москве кто-то остался из друзей, родных или соратников. Я молча сидел и с удивлением наблюдал искренние чувства, проявляемые офицерами. Не успел барон закончить говорить, как хозяйка принесла горячее: жареную картошку с курицей. Козицкий душевно поблагодарил хозяйку, а когда она вышла, демонстративно потянул носом:

– Просто божественный аромат! Господа, нам просто необходимо выпить! Вадим Андреевич! Что вы все время молчите? Скажите тост!

– За нашу удачу, господа! Пусть эта капризная госпожа никогда нас не оставляет!

Затем снова начал рассказывать фон Клюге, давая мне изредка вставлять и дополнять его рассказ. Гости бросали на меня сочувственные взгляды в тех местах повествования барона, где он мельком упоминал о моей частичной потере памяти. Пришлось отвечать на уточняющие вопросы Мирского. Временами наши гости выходили покурить компанией. Я выбрал момент, когда Мирский вышел один, и присоединился к нему. Тот, похоже, не удивился моей компании, скользнул по мне взглядом, затем медленно раскурил папиросу и стал ждать, что я ему скажу.

– Сергей Казимирович, у вас что, такая отличная память, надеетесь все запомнить? – спросил я сотника.

– Вы это к чему, Вадим Андреевич? – хитро усмехнувшись, спросил контрразведчик.

– Если остальные офицеры интересовались и сопереживали нашим приключениям, то вас интересовали только точные сведения. Названия сел, фамилии, численность возможного противника и тому подобное. Контрразведка?

– Контрразведка, – спокойно подтвердил сотник. – Естественно, заинтересовался вами обоими, после того как Буйницкий рассказал о вашей встрече. Ваши рассказы отчасти можно соотнести к сведениям разведчиков, посланных в тыл противника.

– У меня есть к вам одно дело, – сказал я и с удовольствием увидел, как в глазах сотника проступило удивление, а после изложенного мною плана действий во взгляде его проявилось нечто похожее на уважение.

– Не ожидал от вас, поручик, подобного предложения. Даже как-то странно, при частичной потере памяти… Впрочем, это ваше личное дело. То, что вы предложили – чрезвычайно нам интересно. Этот так называемый атаман у нас давно поперек горла стоит. Да что тут говорить. Значит, этот паренек и есть сын того самого Мельника, правой руки Грушницкого, – последний раз затянувшись, сотник затушил папиросу в пепельнице. – Вот только ваш план никак нельзя осуществить. Та станция, про которую вы мне сказали, скажем так… вне нашей ответственности. Сорок верст не такое большое расстояние для полуэскадрона, но подобные военные действия надо согласовать с начальством, которое вряд ли даст свое согласие. Ведь в банде, по нашим данным, от шестидесяти до восьмидесяти сабель, да еще с десяток тачанок. Это уже на настоящий бой потянет. А если это ловушка? К тому же вы сами толком ничего не знаете, это только ваши предположения. Да и кто вы сами такой?

Мирский как бы с усмешкой, но в то же время цепко и жестко посмотрел на меня.

– Да еще если к вашим подозрениям прибавить мою временную потерю памяти, – усмехнулся теперь я, – то очень подозрительный тип получается. Просто вылитый агент большевиков.

– Видите, вы сами признаете, что подозрительны, но вы у нас проездом, а значит, мне не интересны. Если что за вами и есть, то пусть с вами в Ростове добровольцы разбираются, – контрразведчик помолчал какое-то время, раздумывая, потом продолжил говорить: – Вот только ваш план по уничтожению банды мне действительно интересен. Да и то, что этот парнишка сын Мельника, все меняет. С вашего разрешения я заберу его прямо сейчас с собой. Мне есть о чем с ним поговорить, а заодно проверю ваши показания.

– Забирайте, господин сотник.

Мы с ним вернулись к столу, но уже спустя десять минут Мирский, сославшись на службу, ушел, забрав с собой парнишку. После ухода контрразведчика разговор пошел живее и откровеннее. Так я узнал, что отряд в двести штыков и полуэскадрон в шестьдесят всадников являлись не столько воинской силой, сколько напоминанием, что у власти на Украине стоит гетман Скоропадский. Воинского отряда только и хватало на охрану станции, которая являлась важным узловым пунктом. Усиленные конные разъезды далее десяти верст в глубину степи не заглядывали. Кроме крупной банды атамана Грушницкого в здешних местах были еще две банды рангом помельче, в пятнадцать-двадцать клинков. Кроме бандитов в этих краях болтался еще бронепоезд анархистов, состоявший из бронеплощадки и теплушки. Приедут на какую-нибудь станцию, выстрелят из пушки, дадут пару очередей из пулеметов, после чего требуют дань, иначе всех покрошат в винегрет. Зверствами не отличались, но если кто-то пытался встать у них на пути – убивали. Короче, станция представляла собой своеобразный форпост власти гетмана, так как полностью распространить свою власть на всю территорию Украины у Скоропадского просто не хватало сил. Если бы не немцы, он бы и месяца не продержался. Офицеры это признавали, при этом сетуя, что набор в армию идет из рук вон плохо. В бандиты люди идут, а к гетману – чуть ли не силком тащат.

К двенадцати часам ночи гости, попрощавшись, ушли. Барон сразу лег спать, а я, несмотря на выпитый алкоголь, чувствовал себя довольно бодро. Пришло время проанализировать полученную информацию. Уже по одному факту можно было понять, что я провалился не только во времени, но и в пространстве: Николай II с семейством после отречения и провозглашения Временного правительства благополучно отбыл в Швецию. А вот дальше произошло то, о чем до сих пор пишут в учебниках истории в моем мире.

Правительство недолго продержалось в Петрограде. Большевики подняли бунт, и Керенский был вынужден бежать. Кровавое пламя мятежа стало быстро разгораться, захватив центральную часть России. Польша отделилась. На Украине хозяйничали немцы. Именно они поддерживали гетмана Скоропадского. Казачество заняло нейтральную позицию, пытаясь сформировать свое правительство и требования, но пока выходило у них это плохо, так как разногласия были не только среди простых казаков, но и среди старшин.

Вся моя прошлая жизнь состояла из получения приказа и его выполнения. Постепенно приказы становились сложнее и ответственнее, но тем больше удовлетворения я получал от их выполнения. Все было в моей жизни. Прошел через десяток войн в разных точках планеты. Сейчас у меня тоже был приказ, который мне надо было выполнить, после чего заслужу право жить своей жизнью. Отчего я так решил? Я ничего не решал, а просто знал. Осознание этого факта пришло вместе с новой жизнью. Вот только мое новое задание не имело четких указаний, как и основной цели. Почему? Этого я тоже не знал.

«Значит, ты должен самоопределиться, найти те факторы – вешки, которые определят твой путь. Одна – ты белый офицер. Вторая – девушка Таня, возлюбленная Беклемишева. Задача: поиск девушки? Где ее искать, если я даже не знаю, как она выглядит? Россия – страна большая, да и сама Таня могла уже выехать в любую сторону. Фактов нет – одни только предположения. Нет, это не дело. Надо спать».

С самого утра мы с бароном отправились в баню, а после нее в парикмахерскую, после чего разделились. Он отправился к своему приятелю, а я решил, наконец, заняться хозяйственными делами. Расспросив хозяйку о том, где можно купить одежду, отправился смотреть новый для меня мир, ведь за то время, что здесь пробыл, мой культурный досуг составляли перестрелки со всякого рода бандитами, изучение тактико-технических характеристик раритетного оружия и экскурсии по степи. Теперь мне хотелось восполнить этот пробел. Я бродил по поселку, разглядывая людей, читая вывески и приказы, наклеенные на афишных тумбах. Привлекло меня наклеенное на тумбу обращение гетмана Скоропадского: «Грамота до Всього Украiнського Народу». На некоторое время задержался, изучая, но не найдя для себя ничего интересного, пошел дальше.

Мне были непревычны широкие и длинные до щиколоток юбки женщин, картузы и сапоги у большинства мужчин, идущих по улице. Разбавляли однородную толпу гетманские патрули, солдаты-фронтовики и крестьяне в домотканой одежде. Вывески магазинов обещали колониальные, бакалейные и гастрономические товары, вот только половина из них была закрыта. Прошел мимо заколоченного досками крест-накрест небольшого кавказского ресторана, который когда-то предлагал отведать настоящий грузинский шашлык и запивать его лучшими кахетинскими винами. К моему удивлению, работал винный магазин, на вывеске которого помимо бессарабских, кавказских и крымских вин предлагали чай, сахар и кофе. Зашел ради интереса, спросил, какая цена на чай, на что продавец скривился и сказал:

– Извините, господин хороший, но поставок ни чая, ни кофе у нас уже три месяца как нет. Сейчас мы просто распродаем то, что осталось от запасов вина, а потом будем закрываться. Могу посоветовать вам хорошее столовое вино…

– Спасибо. Не надо.

Вышел, пошел дальше. Через два дома был ювелирный магазин, так он не просто был закрыт, а заколочен намертво, так же как магазин белья и женской одежды. Неожиданно потянуло вкусным и ароматным запахом свежеиспеченного хлеба. Сквозь витрину было видно, как продавец выкладывает булки. В отличие от винного магазина, здесь были покупатели. Из случайного разговора узнал, что в городке сейчас работают только две из пяти пекарни, которые функционировали раньше. Уже подходя к вокзальной площади, я увидел работающее кафе, к тому же из слов Буйницкого вчера вечером я сделал вывод, что здесь еще работает как минимум один ресторан. Пройдя площадь, свернул к скверу. За ним, как мне сказали, располагался стихийный рынок, где продавали и меняли все, что имело хоть какую-то цену. Не доходя до него, увидел пивную. Сколоченный из досок павильончик с лаконичной вывеской «Пиво. Раки». За врытыми в землю столиками толпился народ, чему я не удивился, так как от хозяйки знал, что сегодня воскресенье. Проходя мимо, видел, как посетители поглощали пиво, закусывали таранью и раками. Впрочем, насколько я успел заметить, здесь не только пили пиво, но и самогон. Дойдя до рынка, огляделся и понял, что тот состоит из двух частей. На одной половине стояло десятка три крестьянских телег, загруженных дарами земли. Здесь было шумно, пахло сеном и навозом. С бричек степенные и практичные крестьяне торговали салом, птицей и мукой. Их окружали горожане – покупатели, которые спорили и торговались с селянами.

– У тебя совесть есть?! – услышал я, проходя мимо крестьянского рынка, громкий и возмущенный голос мужчины в фирменном мундире железнодорожника. – За фунт сала – четверть моего жалованья!

Он стоял рядом с телегой, где горкой лежали куски соленого сала, прикрытые чистым куском беленого полотна. Отходя, успел услышать еще слова крестьянина:

– Зачем мне твои гроши? Ты мне дай швейные иголки…

В метрах тридцати от селянских телег расположилась вторая часть рынка, куда люди волокли все, что когда то украшало их дома. Настенные часы с боем, граммофоны, сервизы, картины. Вот только кому, например, нужны большие настенные часы или фаянсовые фигурки пастушек, которые продавал пожилой мужчина интеллигентного вида? Или вышитые салфетки, которыми торговала женщина с грустным лицом учительницы? Кроме таких продавцов, которых вытолкала сюда крайняя нужда, здесь торговали спекулянты и местные мешочники. У этих можно было найти все, что душа пожелает. От иголок до отреза на платье. От бутылки казенной водки до золотого портсигара. Эти мелкие хищники с усмешкой смотрели на разложенные на земле остатки прежней роскоши местных жителей. Еще я обратил внимание, что у многих покупателей были с собой саквояжи, сумки и даже заплечные мешки, в которых лежали вещи на обмен. Прошелся по рядам, рассматривая ажурные салфетки, льняную праздничную скатерть, фаянсовые статуэтки, серебряную коробку для папирос и табака, различную одежду. Высмотрев продавца, стоявшего на краю импровизированного рынка и торговавшего отрезами на костюм, подошел к нему.

– Что-то интересует? – оббежав меня взглядом, спросил торговец без всякого интереса.

Тут я был с ним полностью согласен. Одежда с чужого плеча и следы побоев на лице говорили сами за себя. Ничего не говоря, я выложил на козлы образцы тканей. Он снова внимательно меня оглядел, затем какое-то время мял ткань и только потом поинтересовался:

– Как много у вас этого есть?

– Три рулона.

– Где взяли, спрашивать не стану. На что хотите менять? – голос спекулянта был делано скучный, но я видел в его глазах жадные огоньки.

– Что можете предложить?

– Значит, вы говорите, что все это у вас в рулонах?

– По-моему, я так и сказал.

– Да, вы так и сказали, но вдруг я не так понял. Хотите карбованцы? Есть немецкие марки. В Ростове они в ходу. Любой банк примет.

– Насчет марок можно подумать, а так мне нужно новое нижнее белье, немного продуктов и золото.

– Золото? Вы посмотрите вокруг! Где в нашем захолустье…

– Мне нужны царские золотые десятки.

Продавец саркастически усмехнулся, открыл рот, но тут что-то привлекло его внимание. Я повернулся. Рядом с рынком ехал конный патруль, во главе которого был значковый Владимир Козицкий, который сейчас смотрел на меня. Несмотря на красные глаза и помятое лицо, глядел он весело и дерзко.

– Вадим Андреевич, рад вас видеть! Как вы себя чувствуете?!

– В отличие от вас, Владимир Михайлович, неплохо. Судя по вашему виду, можно понять, что вы вчера еще догуливали?

– Было дело, – задорно заявил поручик. – Мы с Буйницким посчитали, что вечер без дам… не комильфо, и ступили на тропу греха. Кстати, именно так выражается наш батюшка Никодим, который был не раз замечен в борделе. Как вам сей факт?

– Не удивительно. Где еще искоренять грех, как не в главной его обители.

Значковый весело рассмеялся.

– Как насчет вечера, Вадим Андреевич?

– Обещать не буду, но лично я не против хорошей компании.

– Извините меня, но я, похоже, поторопился, выдав желаемое за действительное, – чуть погрустнел лицом Козицкий. – Совсем забыл. Начальство нас собирает по какому-то поводу. Ох, чувствую, не к добру! Еще того и гляди смотр затеют! Все, мне пора. Рад был вас видеть!

Проводив взглядом Козицкого, я повернулся к продавцу.

– Что скажете?

– Теперь, господин хороший, даже не знаю, что и сказать. Ваше близкое знакомство с господином офицером…

– Разрушило твои жульнические замыслы. Я сразу увидел по твоим вороватым глазам, что кинуть меня хочешь.

– Что же вы меня так сразу в жулики записали? Я, может быть…

– Если мы с тобой сейчас договоримся о нормальной цене, то я, возможно, смогу тебе предложить кое-что еще. Например, это, – и я достал из кармана пачку табака. – Есть еще и папиросы.

– Есть у нас интерес к такому товару, – вроде бы равнодушно произнес продавец, рассматривая упаковку. – «Курительный табакъ 2-го сорта». Бандеролька не тронута. Хм. Почем хотите предложить?

– Перед тем, как начнем говорить о ценах, – я расстегнул пуговицу пиджака и отвел рукой левую полу. Глазам продавца предстала рукоять М1911, заткнутого за пояс. – Если начнешь крутить, шлепну сразу, и мне за это ничего не будет.

Глаза на лице продавца испуганно округлились, а на лице появилось сомнение: стоит ли связываться с этим непонятным типом? Думал он все же недолго, жадность победила, и мы начали торговаться. Весь торг занял у меня четыре часа времени и закончился походом к местному подпольному ювелиру Моне Либерману, у которого мы произвели окончательный расчет в золоте.

Когда я подошел к дому, голодный как зверь, мечтая о настоящем украинском борще, который обещала сварить хозяйка, то неожиданно увидел рядом с парадным входом топтавшегося солдата. Судя по двум затоптанным окуркам рядом с ним, ждал он меня не менее часа. Впрочем, я ожидал этого, поэтому у меня и сомнений не было, что это посланец сотника Мирского.

– Меня ждешь?

– Здравия желаю, ваше благородие, – вытянулся солдат. – Точно не могу сказать, так как дали мне этот адрес и имя. Вадим Андреевич.

– Это я. Я так понимаю, меня хочет видеть сотник Мирский?

– Да, ваше благородие. Он хочет прийти к вам, к восьми часам вечера. Вас это устроит?

– Вполне.

– Разрешите идти?

– Идите.

Сотник сел за стол, посмотрел на остатки окорока, нарезанную колбасу и налитую в графинчик водку, усмехнулся и сказал:

– Теперь я знаю, в каком магазине вы это покупали, господа.

– Но ведь вкус мяса хуже не стал, господин сотник? – добавив в голос издевки, поинтересовался я.

– Нет, что вы! У меня нет к вам, господа, никаких претензий. Я только рад, что одной сволочью на земле меньше стало. Да и пришел я к вам совершенно по другому вопросу.

Сегодня утром я изложил начальству свои соображения, подкрепленные показаниями Сеньки Мельника и вашими, господа. Перед тем как продолжить, мне хотелось бы вас спросить: сколько вы там, у ручья, положили бандитов Грушницкого?

– Пятнадцать-семнадцать. Пятеро ушли, – ответил штаб-ротмистр. – А что, это имеет какое-то значение?

– Четверо ушли, – поправил я его. – А Сенька что, не знает?

– Ему тогда не до счета было, сказал, что голову от страха потерял. А вот полтора десятка трупов этих поганцев – просто хорошо. Даже отлично! Значит, Грушницкий вряд ли соберет в налет более шестидесяти человек. К ним еще можно добавить шесть-семь тачанок с пулеметами. Погодите, господа, сейчас поясню, к чему я этой арифметикой прямо сейчас занялся. Дело в том, господа офицеры, что мое начальство дало добро на уничтожение банды Грушницкого. Да-да! Вот только операция начнется в том случае, если ваше предположение, Вадим Андреевич, подтвердится.

– Похоже, допек вас этот атаман, – усмехнулся барон.

– Слов нет, вот только ругаться не хочу, – кисло усмехнулся сотник.

– Как там Сенька? – поинтересовался я у него.

– Мой помощник пригласил его на допрос большевика, который вел агитацию среди рабочих железнодорожных мастерских, так обоих потом пришлось водой отливать, – увидев наши вопросительные взгляды, пояснил: – Господа! Господа, это не то, что вы подумали. Его и пальцем не тронули. Мой помощник просто хотел его припугнуть, а парнишка возьми и потеряй сознание. Да и не относитесь к нему как подростку, он бандит, и вполне возможно, что на его руках есть людская кровь. Теперь сообщение для вас. Полчаса тому назад по телеграфу передали, что поезд прибудет завтра, в районе двух часов дня. Это все, господа, что я хотел сказать.

– Ну что ж, – сказал барон, – раз деловая часть нашего собрания закончена, перейдем к менее торжественной части – к ужину. Вы как, Сергей Казимирович, относитесь к яичнице с ветчиной?

– Знаете, я очень надеялся, что вы меня не прогоните и покормите, – ответил сотник под наш дружный смех.

Приход поезда собрал на перроне и вдоль путей, рядом со станцией, наверно, половину оставшихся жителей городка. Если раньше через станцию за неделю проходило до двух десятков поездов, то сейчас два проходящих поезда в неделю считали за праздник. Наконец паровоз, объятый паром, заскрежетав тормозами, остановился. Стоило составу, лязгая буферами, остановиться, как сразу вдоль него протянулась редкая цепочка солдат с винтовками. Такая же цепочка солдат выстроилась и с другой стороны поезда. Солдатам, мне об этом сказали, был дан приказ: открывать огонь на поражение, если кто-то попытается бежать. Мне уже было известно, что на местный военный отряд возложены пограничные и таможенные обязанности. Офицеры еще в тот вечер жаловались, что на военных людей возложили чуть ли не полицейские функции, что оскорбительно для их чести. Вагоны явно нуждались в ремонте, о чем говорили выбитые стекла и облезшая краска на вагонах. Кроме обычных пассажирских вагонов, в конце состава было прицеплено несколько теплушек, в которых тоже ехали люди.

Машинист выглянул из своей будки, но спускаться не торопился, так же как и пассажиры, толпящиеся у окон вагонов. Все застыли в ожидании, пока, наконец, на перрон не вышел хорунжий с двумя бунчужными и двумя десятками солдат. Махнул рукой, и только после этого проводники открыли двери вагонов и отступили в сторону, пропуская пассажиров. Не успели первые пассажиры ступить на платформу, как по другую сторону состава бухнул выстрел, за ним – другой. Вслед ему пронесся крик: «Стой!!»

Снова раздался выстрел, за ним короткий вскрик… и наступила тишина. Люди, прислушиваясь, на несколько секунд замерли, а потом все снова пришло в движение. Пассажиры выходили только с носильными вещами. После того, как все вышли на перрон, значковый махнул рукой, и к составу с двух сторон бросились бунчужные с солдатами.

Не успели они рассыпаться по вагонам, как почти сразу в одном из них раздался крик: «Стоять! Кому говорят!»

В ответ ударил револьверный выстрел, и почти сразу за ним последовал сдвоенный залп двух винтовок. Кто-то захрипел, и все снова затихло. Из вагона, где произошла стрельба, спустя несколько минут двое солдат с потными красными лицами вытащили тело рослого мужчины в окровавленном пиджаке. После того как солдаты, один за другим, стали выпрыгивать из вагонов после проверки, вперед вышел один из бунчужных, плечистый мужчина с длинными пшеничными усами. Остановившись перед пассажирами, которые выстроились ломаной линией в несколько рядов, обежал передний ряд холодным взглядом, после чего гаркнул от всей души:

– Всем пассажирам приготовить документы!!

Люди, испуганно переглядываясь, стали вытаскивать документы. Одни пассажиры держались уверенно, другие выглядели испуганно. Бунчужный, в сопровождении нескольких солдат, пошел по рядам, пытливо вглядывался в испуганные бледные лица и, тыкая пальцем в грудь пассажирам, коротко приказывал:

– Выходи! И ты тоже выходи! Эй ты, чего харю воротишь! На выход! Семенов, Кожевный, помогли ему!

Двое гетманцев тут же кинулись к мужчине, по виду рабочему. Тот только открыл рот, как получил стволом винтовки под дых и согнулся, выпучив от боли глаза, после чего солдаты, подхватив его под руки, вытащили из рядов. Спустя двадцать минут бунчужный отобрал около дюжины мужчин, которых солдаты сразу увели. Хорунжий, командовавший оцеплением, забрал солдат, после чего на перроне воцарилась обычная суета. Кто-то из пассажиров побежал за кипятком, кто-то отправился на рынок, желая посмотреть, что предлагает местный рынок, некоторые просто прогуливались, наслаждаясь хорошей погодой. Между пассажирами по перрону заметались местные жительницы – торговки с чугунками, предлагая горячую пищу. Вареная картошка, пирожки, малосольные огурчики и домашняя колбаса составляли основу предложений.

Спустя три часа паровоз, пополнив запасы угля и воды, был готов следовать дальше. Пассажиры, не зная точного времени отхода поезда, заранее заняли свои места. Только ударил вокзальный колокол, как вдруг воздух разорвал пронзительный свист офицерского свистка и из-за здания вокзала стали выбегать цепочки солдат, а еще спустя десять минут состав оказался полностью окружен. Причем солдаты, стоявшие в оцеплении, держали винтовки так, словно прямо сейчас были готовы отражать вражескую атаку. Пассажиры, приникнув к окнам, с удивлением и страхом наблюдали, как на перроне показался уже знакомый им хорунжий с тремя отделениями солдат под командованием бунчужных, которые по его свистку рассыпались и бросились к дверям вагонов. Затем они увидели, теперь уже с недоумением, как на перрон вышел сотник, а с ним странная пара – мужчина и подросток. Сотник остановился рядом со значковым, а вышедшие вместе с ним, мужчина с избитым лицом и паренек с потухшим взглядом, не задерживаясь, сразу отправились в сторону первого, от головы поезда, вагона. Пассажиры сразу заволновались, спрашивая друг у друга, что случилось, или начинали строить самые фантастические версии по поводу происходящего, но только до того момента, пока в проходе не появлялся бунчужный с несколькими солдатами в компании странной парочки. Потом наступало гробовое молчание. Люди при виде бледного лица паренька и покрытого ссадинами и кровоподтеками лица крепкого мужчины с внимательным, цепким взглядом и их охраны пугались еще больше. Только и было слышно негромкое бормотание в вагоне: «Боже, спаси и сохрани. Господи, отведи беду, не дай погибнуть».

Я внимательно и настороженно смотрел по сторонам, не забывая бросать взгляды на Сеньку. Парню за вчерашний день сильно досталось. Когда я попробовал с ним заговорить, он не стал мне отвечать, только злобно зыркнул на меня и отвернулся, видно считая меня виновником всех своих бед. Я только усмехнулся по поводу выражения его протеста. Был бандитом, а сейчас станет предателем. Ведь прямо сейчас ему будет нужно опознать людей из банды Грушницкого среди пассажиров поезда.

Мы прошли половину первого вагона, как Сенька дернулся, стоило ему только взглянуть на человека, лежащего на верхней полке. По одежде тот выглядел простым крестьянином, вот только взгляд у него был волчий. Стоило мне коротко кивнуть солдатам в его сторону головой, как так называемый крестьянин заметил и сразу попытался сунуть руку под мешок, лежащий у него в изголовье, но в следующую секунду в его горло уткнулся штык. Бандит замер, не сводя злобных, волчьих глаз с Сеньки, а потом почти прошипел:

– Ничего, сучонок. Наши кишки тебе выпустят, и на твого папашу не поглядят. Ой, долго помирать будешь, гаденыш.

После того как мы закончили обход поезда, на перроне образовалась группа из одиннадцати бандитов, опознанных пареньком. Как только их увели, кольцо оцепления распалось. Снова ударил вокзальный колокол, поезд тронулся, и в этот самый момент я вскочил на лесенку, ведущую в кабину паровоза.

– Матвей Пахомыч, я вас не сильно стесню?

– Да что уж там, Вадим Андреевич. Вы ведь для дела, а не для пустого баловства.

До этого на стоянке я уже подходил к машинисту знакомиться, так как решил, что паровозная бригада у нас самое слабое звено. Представил меня ему, чтобы не было лишних вопросов, официальный представитель местной власти, значковый Козицкий, который сразу ушел. Общий язык нашли быстро, так как залезть в душу человеку, а потом вывернуть ее наружу входило в число моих достоинств. Так я узнал, что у машиниста оба сына служили матросами, а когда произошло разделение на белых и красных, подались в революционеры. Еще рассказал, что младший сын, Колька, недавно приезжал к родителям, и не замедлил сразу на него пожаловаться.

– Я ему и говорю, что же вы, ироды, делаете? Зачем власть рушите? А он мне отвечает: ты, батя, самый что ни есть обыватель и политики нашей партии не понимаешь. Теперь, говорит, наша большевистская задача освободить мировой пролетариат от гнета капитализма. Тогда я его спрашиваю: а кто паровозы водить будет, если все пойдут в большевики? А он говорит, побьем… гм… врагов и тогда за мирный труд примемся. А вы как считаете? Правда в его словах есть?

– Правда, она у каждого своя, отец, поэтому и гражданская война в России идет, а кто прав, а кто виноват, время покажет.

– Время покажет? А ежели через свою дурость мои сыны за это время головы сложат? Мать чуть ли каждый день в церковь ходит, молится. Да и у самого страх в душу нет-нет да закрадывается. Ладно, это мои дела. Так что вы хотели сказать?

– Возможен налет на поезд банды Грушницкого, Матвей Пахомыч.

– Слышал про эту мерзкую гадину. Так что вы полагаете делать?

– Пока об этом рано говорить, но если все пойдет как надо, поеду с вами дальше, на паровозе. Тогда все и узнаете.

Отойдя от машиниста, я пошел к перрону и как раз застал барона, который, выйдя вперед, обратился к пассажирам:

– Господа офицеры! Обращаюсь к вам! Взываю к вашей чести, мужеству и отваге! Если они у вас есть, подойдите ко мне!

Не ожидал я от него краткой, но при этом предельно эмоциональной речи, которая, к моему немалому удивлению, возымела свое действие. Спустя несколько минут около барона собрались не менее двух десятков человек. Это были разные люди, по облику и по возрасту, но выправка и решительные взгляды говорили сами за себя. Я не подходил к ним, а поэтому не слышал, что он им говорил, но о чем шла речь, догадывался, так как разговор с ними входил в мой план.

Железнодорожный путь был перегорожен тремя большими деревянными крестами, вкопанными в насыпь. На них висели привязанные живые люди. Машинист, коротко выругался, дал долгий гудок и стал тормозить. Осторожно выглянув, чтобы не нарваться на случайную пулю, я быстро бросил взгляд по сторонам. Никакой станции поблизости не наблюдалось. Спустя пять минут паровоз, окутавшись паром, лязгая и скрежеща, медленно остановился, а уже в следующее мгновение из оврагов, изрезавших в этом месте степь, появились всадники. Пока они неторопливо выезжали и выстраивались в линию, я взял стоящую в углу будки винтовку и снова вернулся к окну. Бросил быстрый взгляд в сторону бандитов. Среди них выделялся всадник в белой черкеске и такой же белой папахе. Следом за ним выехали пять тачанок с пулеметами и три подводы, чтобы грузить награбленное.

– Митька! – позвал я помощника машиниста, который по моему приказу сейчас смотрел за степью по другую сторону состава. – Как там?!

– Уже близко скачут!

«Близко. А по времени?» – недовольно подумал я, но ничего говорить не стал. Все что мог, я сделал, оставалось только ждать.

Пару минут бандиты молча стояли, нагоняя страх на пассажиров, а потом главарь выдернул шашку и взмахнул ей над головой, и бандиты с дикими криками, нахлестывая лошадей и размахивая оружием, понеслись к поезду. Двести. Сто пятьдесят. Сто метров. Уже были видны злобные ухмылки и широко раскрытые рты бандитов, изрыгающие мат и угрозы.

«Огонь!» – мысленно скомандовал я, и через пару секунд затарахтел пулемет, а следом за ним раздался треск винтовочных выстрелов. Люди и кони падали на землю. Одни падали замертво, другие корчились, кричали от боли. Зло и радостно я улыбнулся, видя, как менялось выражение лиц бандитов, стирались с их губ злорадные ухмылки, затем недоумение стало меняться на страх. Вместо того чтобы слышать выстрелы в вагонах, слышать истошные крики перепуганных пассажиров, они вдруг увидели перед собой тупое рыло пулемета и с десяток винтовочных дул, когда вдруг резко ушла в сторону одна из дверей теплушек. Еще с полтора десятка стволов появились из окон некоторых вагонов. Не ожидавшие подобной подлости со стороны мирного пассажирского поезда бандиты на несколько секунд просто растерялись, представляя собой удобные мишени для хороших стрелков. Я взял на мушку пулеметчика одной из тачанок, плавно нажал на спусковой крючок, а спустя секунду с удовлетворением увидел, как тот качнулся и упал навзничь, на дно тачанки. Пулемет все бил не переставая, скашивая разворачивающих коней бандитов, которые только сейчас осознали, что попали в засаду. Бандиты, торопясь убежать, разворачиваясь, рвали губы лошадям с такой силой, что с удил срывалась кровавая пена. Снова прицелился, наведя винтовку на спину нахлестывающего лошадь бандита.

– Дядька! Они уже здесь! – вдруг неожиданно закричал Митька, заставив меня дернуться, и, как следовало ожидать, пуля прошла мимо. Вот только бандиту недалеко удалось ускакать, видно кто-то взял его вместе со мной на мушку. Взмахнув руками, он вылетел из седла. Я быстро обежал глазами поле схватки. На земле уже валялись не менее двух десятков убитых и раненых. Сам главарь банды, получив пулю, сейчас лежал под копытами своего коня, широко раскинув руки. Жалобно ржали раненые кони, глухо стонали, валяясь на земле, раненые головорезы Грушницкого. В следующую секунду появился гетманский полуэскадрон. Обойдя состав, он с ходу стал разворачиваться в лаву. Бандиты при виде солдат, даже не пытаясь отстреливаться, пригнувшись к гривам лошадей, гнали их в степь. Все произошло настолько быстро, что ни тачанки, ни подводы не успели толком развернуться, и теперь, когда появилась кавалерия, им больше ничего не оставалось, как бросать на землю оружие и кричать истошными голосами: «Пощады! Сдаемся!»

Вот только после того, как мимо них промчались кавалеристы, больше там кричать было некому. В степь, по моим наблюдениям, сумели уйти полтора десятка бандитов, которых сейчас по пятам преследовали три десятка кавалеристов во главе с Владимиром Козицким. Проследив за ним взглядом, успел увидеть, как значковый снял метким выстрелом из револьвера одного из убегавших бандитов.

«Полный разгром», – констатировал я завершение боя, потом, неторопливо спустившись с паровоза по лесенке на землю, пошел к Буйницкому, возле которого сейчас стоял барон с десятком офицеров из пассажиров. Нетрудно было догадаться по их возбужденным лицам и выкрикам, что фон Клюге пытается убедить своего приятеля оставить им оружие.

«Бесполезно», – подумал я.

Дело в том, что изначально был уговор: пулемет и винтовки местное командование дает нам на время операции. Не успел я до них дойти, как вдруг увидел Мирского. Стоило тому меня заметить, как контрразведчик направил коня ко мне. Ловко соскочив на землю, он подошел ко мне.

– Сегодня на редкость удачный день, поручик.

– Не спорю, – согласился я с ним. – Начальство будет вами довольно.

– Не язвите, Вадим Андреевич, это вам не к лицу. Я приехал, чтобы сказать вам спасибо.

– Не за что, Сергей Казимирович. Но это, наверно, не все, что вы мне хотели сказать?

– Проницательный вы, человек, поручик. Уж очень хотелось узнать, как так получилось, что вы могли все так сложить? Сенька, подосланные бандиты, налет.

– Привычка подмечать мелочи.

– Странно на вас, Вадим Андреевич, повлияла потеря памяти. Весьма странно. Просто чудо какое-то.

Голос сотника был спокоен, но его жесткий и холодный взгляд говорил: не верю я тебе. Совсем не верю. Кто ты такой?

– У вас появились сомнения в отношении меня, господин сотник? – спросил я его, чтобы сразу расставить все точки над «i».

– Они и не исчезали, господин поручик. Не люблю то, чего не понимаю. Ну да Бог с вами. Честь имею.

Сотник, козырнув, пошел в сторону крестов, которые убирали с дороги солдаты под надзором хорунжего, предварительно отвязав от них пленников. Сейчас все трое лежали на траве, а над одним из них склонился врач. Я быстро огляделся по сторонам, оценивая обстановку. Отдельные пассажиры, которые оказались смелее остальных, сейчас стояли рядом со своими вагонами, с любопытством вертя головами в разные стороны, но большинство людей предпочитало сидеть на своих местах, наблюдая за тем, что происходит, из окон вагонов. Солдаты тем временем не торопясь складывали трупы бандитов на повозки, собирали оружие. Стоя недалеко от меня, Буйницкий что-то сердито выговаривал бунчужному, стоявшему с виноватым лицом. По обрывкам фраз понял, что тот был недоволен его солдатами, которые прямо на глазах пассажиров добили раненых. Только собрался идти искать барона, как ко мне подошел машинист.

– Вадим Андреевич, там солдат приходил, вашу винтовку забрал.

– Бог с ним. Спасибо за помощь, Матвей Пахомыч, – я пожал машинисту руку. – А где Митька?

– Этот пострел побежал смотреть на бедолаг, которых ироды на путях оставили. Я что хотел сказать. Душевный вы человек, ваше благородие. Да не смотрите на меня так. С япошками пришлось повоевать, так что господина офицера завсегда отличу, даже в таком виде. В вагон теперь переберетесь?

– Да, только сначала найду своего приятеля.

– Вот он, наверно, к вам уже идет, – глядя мне через плечо, сказал машинист. – Всего вам доброго, ваше благородие. Так я пойду?

– Рад был с вами познакомиться, Матвей Пахомыч. И Митьке – спасибо. До свидания.

– Спаси вас Бог, ваше благородие.

Повернулся. Передо мной стоял барон.

– Ваш план удался как нельзя лучше, Вадим Андреевич, но при этом не скажу, что удивлен. Нечто подобное я от вас и ожидал. Видел, что к вам Мирский подходил. Спасибо хоть сказал?

– Сказал. И не только, – я усмехнулся.

– Сказал о своих подозрениях?

Я кивнул головой.

– Служба у него такая, да и кому сейчас верить – непонятно. Ладно, поручик, отбросим на время мрачные думы и идемте в вагон. Как вы насчет того, чтобы выпить рюмочку-другую?

– Немного можно. Ведите, Михаил Генрихович.