Ростов · Глава 4

На полках, в тесных проходах и между скамейками сидели и стояли люди. Мешки, баулы, узлы, чемоданы и сундучки загромождали вагон, и без того забитый пассажирами.

Несмотря на то что окна были открыты, в вагоне было душно, да и сам воздух слегка отдавал помойкой. На лицах пассажиров, по большей части женщин и детей постарше, застыло напряженно-испуганное выражение. Мужчины старались держаться, но это получалось далеко не у всех. В вагонах ехали беженцы, одиночки и семьи, оторванные от привычной жизни, раздраженные и испуганные. Все они бежали от безумств нового мира, подступающего голода и разрухи. Тот мир, в котором эти люди когда-то жили, в одночасье сломали большевики, дав взамен истошно кричащих агитаторов от различных партий, мародерские погромы и обыски, проводимые новой властью, которые мало чем отличались от бандитских налетов. На домах развешаны непонятные лозунги и плакаты, на афишных тумбах – приказы новой власти, в которых пестрели слова: выдать, сдать, отдать. Ходили слухи о расстрелах в ЧК. По ночам города переходили в руки бандитов и грабителей. Как мне рассказал один обыватель, в том районе Москвы, где он жил, бандиты даже развешивали издевательские объявления типа «до десяти вечера шуба ваша, после десяти – наша». Учителя, профессора университетов, врачи, полицейские, чиновники – все они бежали из злобного и искаженного мира. Так необычно высказался один из пассажиров, ученый-правовед, профессор Московского университета, о власти большевиков. Вырвав из себя с кровью прошлую жизнь, они со страхом ждали, что их ждет в будущем. Немало было в поезде солдат, матросов и спекулянтов. Этим было проще – они жили сегодняшним днем, не заглядывая в будущее. Солдаты и матросы, в своем большинстве, ехали по домам, где их ждали родители, семьи и земляки. Их мало интересовали политические распри, раздирающие страну. Часть солдат, бывшие крестьяне, дымили самокрутками, степенно говорили о семьях и о земле, но среди них были и пьяные и наглые, которые шатались по вагонам, задирали пассажиров. Дескать, они, граждане свободной России, которая без помещиков и капиталистов, поэтому им все дозволено, а вы все сволочи, потому что дома сидели, пока они кровь за отечество проливали. Правда, когда состав приблизился к Дону, всю пьяную браваду как ветром сдуло, сразу притихли, сидя на своих местах тихо и настороженно. Спекулянты-мешочники, наглые и бесцеремонные, пили самогон и приставали к дамочкам с нескромными предложениями, предлагая отблагодарить по-царски, в их понимании, куском сала или бутылкой сивухи. Ехали и офицеры. Угрюмые и злые, все еще не понимающие, как такое могло произойти в России.

Поезд шел около недели, делая большие остановки, загружаясь где углем, где дровами. Проверки на станциях держали пассажиров в постоянном напряжении. Ведь там местные власти вылавливали своих политических врагов, потенциальных шпионов, бандитов, которых ждало расследование, а то и расстрел на месте. Скученность самых разных людей вызывала ссоры и драки. Атмосфера просто была напоена злобой и раздражением. Многие семьи ехали с маленькими детьми, которые нередко капризничали, что вызывало еще большее раздражение у пассажиров.

Я медленно шел по вагону, следом за бароном, ловя обрывки разговоров, перешагивая где через узлы и баулы, а где через ноги сидящих на полу людей, отталкивая плечом стоящих в проходе пассажиров. Люди зло смотрели на меня, но видя перед собой крепкого молодого человека с жестким взглядом, молча пропускали. Уже пройдя треть вагона, я вдруг неожиданно услышал мужской голос, который явно обращался ко мне:

– Вадим Андреевич.

Остановившись, повернул голову. На меня смотрел мужчина самой что ни есть купеческой внешности. Лысина, которую окружают густые каштановые волосы, такие же усы и борода. Лет сорок пять – сорок семь, прикинул я его возраст.

«Под глазами мешки, да и вид у него какой-то затравленный, – отметил я про себя. – Не думаю, что у офицера могут быть такие приятели. Скорее всего, шапочное знакомство».

– Увидел вас в окно, вот и…

– Мы знакомы? – перебил я его вопросом, одновременно окидывая взглядом сидящих в купе людей. Мужчина, что меня окликнул, как я сразу понял, был не один, а с семьей. Жена, пухленькая женщина, лет сорока, с испуганной гримасой на лице, и две девочки-подростка, с разницей в три-четыре года. Старшая дочь, лет четырнадцати-пятнадцати, имела уже вполне оформившуюся фигуру, мало чем отличающуюся от пышных форм своей матери. Семейство сидело по обе стороны от окна. Кроме них сидела пожилая семейная пара интеллигентов и двое мешочников. Наглые, крепкие и подвыпившие мужики. Это было нетрудно понять по тем вызывающим взглядам, которыми они меня окинули. Ничего воинственного во мне не было, да и не стал я переодеваться перед схваткой. Пиджак, рубашка, галифе и сапоги средней степени ношенности. Мне еще в спецшколе преподаватели говорили: «Саша, у тебя интеллигентная внешность. Так соответствуй своей внешности. Пусть твои враги думают, что ты спокойный, интеллигентный человек, а значит, для них совсем не опасный. Используй ее как оружие, и пусть враги умирают с изумлением в глазах».

Теперь у меня, как и в прежней жизни, была вполне симпатичная и довольно интеллигентная внешность.

– Вадим Андреевич, вы меня действительно не помните? – довольно робко спросил меня мужчина.

– Извините, нет. И этому есть причина. У меня в связи с пленом… и ранением появились некоторые провалы памяти, но я не…

– Какое несчастье! – воскликнула его жена, обрывая меня. – Ой! Извините меня, пожалуйста.

– Но я не прочь с вами снова познакомиться, – продолжил я говорить, не обратив внимания на эмоциональный всплеск женщины. – Меня вы знаете, так что очередь за вами.

– Погодите! А Татьяну Владимировну вы тоже забыли?!

– Знаете, я рад, что мы с вами встретились. Вот вы мне про меня и расскажете. Все что знаете.

Мешочники после моих слов переглянулись и громко засмеялись. В следующее мгновение у меня в руке оказался кольт, направленный в лоб одному из спекулянтов. Смех резко оборвался. Лица спекулянтов вытянулись и начали бледнеть.

– Что, весело?

– Мы это… Мы ничего такого…

Я убрал пистолет и повернул голову в сторону своего знакомого незнакомца.

– Вы так и не представились.

– Нетлин Семен Евграфович. Служу старшим приказчиком у батюшки Татьяны Владимировны. Понимаете… много я вам не расскажу, так как мы с вами виделись всего пару раз и то мельком.

– Вадим Андреевич! – раздался громкий голос барона из другого конца вагона. – Где вы там?!

– Извините, мне сейчас надо идти, но потом я подойду к вам. Если что… – я бросил многозначительный взгляд на мешочников, которые сразу отвели глаза, – не стесняйтесь, обращайтесь.

Не успел я так сказать, как сзади почти вплотную ко мне подошел грузный мужчина. Привычка отслеживать и анализировать все вокруг себя дала мне эти сведения, как и то, что это был еще один мешочник. Меня обдало сивушным запахом и луком:

– Ты хто такой храбрый будешь?!

Судя по тому, как напряглись его подельники, они сейчас выжидали, как будет развиваться ситуация. Оружия у них не наблюдалось, но ножи за голенищем наверняка имелись. Получить нож под ребро мне никак не хотелось, а значит, надо было быстро и эффективно разрешить сложившуюся ситуацию. Драться в небольшом пространстве намного сложнее, поэтому приемы должны отличаться максимальной скоростью, точностью и эффективностью. Резкий удар затылком в лицо противника заставил его вскрикнуть и отшатнуться. Правда, своей воинственности здоровяк не растерял и попытался с размаху врезать мне своим кулачищем. Вот только бил он уже в пустое место, зато мой кулак стремительно врезался ему в живот. Мужик согнулся пополам, побагровел и широко раскрыл рот, пытаясь вдохнуть. Удар коленом в челюсть поставил точку в нашем поединке, опрокинув мешочника на грязный, заплеванный пол вагона. Я резко развернулся к его продолжавшим сидеть приятелям. Не знаю, что они увидели на моем лице, но невольно подались назад, при этом автоматически выставили вперед руки, как бы защищаясь. За моей спиной тяжело ворочался, оглашая воздух стонами, их подельник – пример того, что этот мужчина, несмотря на свой благопристойный внешний вид, скор на расправу.

– Знаете, чего мне хочется? – спросил я их.

– Как мы могем такое знать, господин хороший? – услужливо-заискивающий тон чуть ли не патокой разлился в их голосах.

– Устроить для вас, мужики, пролетарский суд, без суда и следствия, – при этом я снова выхватил пистолет, заставив спекулянтов мелко задрожать, – но так как я человек тихий, спокойный, с тонкой душевной организацией, то убивать вас прямо сейчас не буду. Сейчас уйду, а когда приду снова и увижу вас здесь, то… Надеюсь, вы все хорошо поняли?

– Да, господин! Все, как есть, поняли, ваше благородие! Сичас уходим! Прямо сичас! Не извольте беспокоиться, господин! – зачастили спекулянты.

Развернувшись, чтобы уйти, я увидел, что избитый мешочник встал на четвереньки. Сильный удар ногой по ребрам снова опрокинул его на бок, заставив дико взвыть.

Вернулся я уже спустя полтора часа. Несмотря на то, что народ в вагоне сидел на узлах и мешках, а то и на полу, места сбежавших мешочников никто не решился занять. Сейчас семья Нетлина и пожилая пара сидели, очевидно, как и прежде, пока их не потеснили спекулянты.

– Господа и дамы, извините меня за то представление, что я тут устроил. Только по-другому с этой породой граждан разговаривать бесполезно.

– Вы все сделали правильно. Хамов так и надо укрощать, – высказался пожилой мужчина, затем он встал. – Честь имею представиться. Надворный советник Гоголев Илья Васильевич. Моя супруга – Елизавета Яковлевна.

Я щелкнул каблуками и в свою очередь представился:

– Очень приятно. Вадим Андреевич Беклемишев. Поручик.

– Вы присаживайтесь, господин поручик. Мы немного потеснимся.

– Спасибо. Семен Евграфович, – обратился я к приказчику, – я вас слушаю.

– Да я совсем немного знаю. В первый раз вас увидел, когда…

Любовная история, которую мне рассказали, была стара, как мир, вот только теперь она касалась меня лично. Жил в России очень богатый купец-промышленник Ватрушев, о таких людях пролетарии позже придумали стихотворную фразу: «…владелец заводов, газет, пароходов», которая со временем стала крылатой, и было у него две дочери. Старшая, Татьяна Владимировна, как-то встретила поручика на балу, куда он получил приглашение после выписки из госпиталя. Как оно бывает, между молодыми людьми внезапно вспыхнула любовь, вот только на Таню у ее отца были совсем другие планы. Девушка, будучи чистой и невинной, долго не решалась убежать с любимым мужчиной, но когда царь отрекся, начались брожения в народе, Ватрушев решил на время уехать из России, забрав с собой семью. Близкий отъезд и, возможно, навсегда расставание с любимым придали девушке уверенность. Таня и Вадим укрылись на даче его тети, проживавшей в Москве. Отец начал ее поиски, но тут в народе начались волнения, которые постепенно перешли в вооруженные столкновения, участились случаи мародерства и уголовных преступлений. Ватрушев, понимая, что каждый следующий день может стать для него последним, забирает жену и младшую дочь и уезжает. Когда любовный дурман схлынул, Татьяна решила навестить отчий дом, но приехав, вдруг узнала об их отъезде от привратника, оставленного охранять хозяйский дом. Девушка очень испугалась и огорчилась, узнав, что осталась одна, и по совету привратника поехала в дом Нетлина. В этот раз ее сопровождал любимый мужчина – поручик Беклемишев.

Старшего приказчика, им и был Нетлин, хозяин оставил, чтобы завершить все оставшиеся дела, но главное, чтобы продолжал поиски его дочери. Для этого он выделил ему немалую сумму. Вот только полиция уже ничем не могла помочь, так как ее практически не существовало, а к кому еще можно обратиться в этом сошедшем с ума городе – он просто не знал. Когда Таня пришла, Нетлин очень обрадовался ее приходу, так как теперь у него были развязаны руки, и он мог уезжать с чистой совестью. Как ему было приказано хозяином, он отдал порученные ему деньги девушке в руки и предложил посадить ее на пароход, пока есть такая возможность. Таня сама видела, что тот привычный мир, в котором она жила, исчез. Одни из знакомых, кого она знала, бросая все, бежали либо на юг, либо за границу, другие приняли революцию и теперь заседали в каких-то комитетах, произносили речи, а одна из ее лучших подруг даже пошла бойцом в красный отряд. Каждый день новости становились все хуже. Среди людей пошли слухи, что народ, разделившись на белых и красных, уже где-то начал воевать, но здесь в городе было не менее страшно. Громили склады, взламывали магазины, грабили квартиры буржуев. На улицах стали находить раздетые трупы. Уголовники, после того как большевики упразднили полицию, открыто начали грабить и убивать, так как отряды наспех сформированной народной милиции, ничего не понимая в розыске преступников, могли только тупо патрулировать улицы. Тане было страшно, и она очень хотела выбраться из этого хаоса, вот только Вадим, неожиданно встретив кого-то из своих боевых товарищей, загорелся идеей войны с большевиками. Он стал много говорить про защиту родины и почти не слушал доводы девушки, предлагавшей уехать ему в Швецию, к ее отцу, тем самым отдаляя ее от себя. Когда на следующий день Беклемишев ушел на какое-то тайное собрание, она отправилась к Нетлиным. Ей хотелось, чтобы ее пожалели, проявили участие, но только она вышла на улицу, где находился дом старшего приказчика, как у его входа остановились две пролетки, из которых вылезли вооруженные люди и зашли к Нетлину. Таня испуганно ждала, когда те уедут, но прошло не менее двух часов, когда они вышли из дома с саквояжами и узлами и, наконец, уехали. Превозмогая страх, она осторожно, с оглядкой зашла в дом, где ее встретило дрожащее от страха семейство. Был ли это бандитский налет или пролетарская конфискация, Нетлин на этот счет ничего вразумительно сказать так и не смог, будучи в шоковом состоянии. Впрочем, граждане нового мира, перед тем как ограбить, представили несчастному главе семейства бумагу-мандат с синей печатью и заявили, что изымают все ценности, нажитые нечестным трудом, в пользу молодого большевистского государства.

– Впрочем, так как нас с женой только били, выпытывая, где золото, и при этом никого не насиловали, то вполне возможно, что это приходили большевистские комиссары с конфискацией. Бог мой, мне второй раз это не пережить! – рыдающим голосом воскликнул хозяин дома, при этом хлюпая разбитым в кровь носом. Его лицо с правой стороны посинело и опухло.

Вдруг неожиданно заговорила до этого молчавшая жена Нетлина:

– Татьяна Владимировна, так вы решились?! Больше мы здесь не выдержим! Вы же видите, что здесь творится? У нас дочери! Невинные девочки! Ведь следующий раз могут прийти другие, более жестокие злодеи…

– Да мне самой очень страшно, поэтому я твердо решила уехать! Прямо сейчас пойду собирать вещи! Захочет Вадим ехать или нет, но я все решила – уезжаю! Прямо сейчас иду, забираю вещи, а потом приеду к вам.

– Идите! Если все будет хорошо, то завтра днем мы уедем поездом из этого страшного города! Храни вас Бог, Татьяна Владимировна!

Вот только она не вернулась, а вместо нее вечером появился Вадим Беклемишев, который хотел увидеть Татьяну, перед тем как уехать с группой боевых товарищей. Тогда он еще сказал, что вчера поссорился с Таней и очень хотел бы попросить у нее прощения, потому что любит ее как прежде, но долг и честь офицера призывают его к борьбе. Узнав, что Таня не у них, страшно перепугался и кинулся на ее поиски, а утром следующего дня они, так и не дождавшись никого, уехали.

– В городе просто невозможно было оставаться. Нас ограбить и убить могли каждый час, каждую минуту. Я сделал все что мог! Меня никто не может упрекнуть!

Даже сейчас, в поезде, в его глазах таился страх, а проскакивающие в его голосе истеричные нотки говорили о том, что ему даже сейчас страшно. Я задумался. Из его рассказа можно было сделать только один вывод: я еду не в ту сторону, но это только в том случае, если ее поиски – моя цель. А если нет? Да и где ее там искать?

– Вы не могли бы мне описать внешность Татьяны Владимировны?

Супруги при моих словах смущенно переглянулись, но тут же чуть ли не в два голоса стали описывать девушку. Вот только полученный образ Тани никак не совпадал с той прекрасной женщиной из моего посмертного видения. Я задумался.

«Может, это не конкретная девушка, а обобщенный образ? Опять догадки. Правда, появилась конкретика, вот только понятнее задача не стала. Хотя… может, передо мной стоят две задачи? Одна для бывшего хозяина тела, а другая для меня?»

– Вадим Андреевич, – неожиданно пробился сквозь мои мысли голос Нетлина.

– Я слушаю.

– Перед тем как уехать, за двое суток, я дал телеграмму в Ростов, на главпочтамт, а перед самым отъездом получил ответ. Так вот, в Ростове меня должен ждать доверенный человек Владимира Тимофеевича, а может даже хозяин сам приедет. Если у вас есть желание, то вы сможете с ним поговорить. Ведь может так быть, что о Татьяне Владимировне уже есть новые вести, ведь мы едем почитай уже пять дней. Она за это время вполне могла сообщить о себе по телеграфу, я ей говорил о такой возможности.

Я прекрасно понимал старшего приказчика. Если он явится с виновником несчастья, случившегося со старшей дочерью, то весь гнев отца падет на голову поручика, а гроза над головой Нетлина может пройти стороной. Именно поэтому от него поступило это предложение.

– Хорошо. Где вы собираетесь остановиться?

– Еще не знаем, но хорошо бы нам не потеряться по приезде, Вадим Андреевич.

– Что-нибудь придумаем, а теперь разрешите откланяться.

Когда я вернулся в свое купе, там шел разговор о долге русского офицерства перед Россией. Меня попытались втянуть в пьяные разговоры, но я извинился, сказав, что устал и хочу поспать. От меня отстали, только барон бросил на меня многозначительный взгляд, но спрашивать ни о чем не стал. Какое-то время я слышал споры офицеров и понял, что даже в этой небольшой группе были и монархисты и демократы, которые хотели парламентских свобод. Но при этом все они дружно ругали Керенского, а также эсеров, меньшевиков, социал-демократов. Причем каждая из этих партий в свое время претендовала на власть, а главное они знали, что большевики готовят вооруженное восстание и считали, пусть так будет. Большевики не жильцы на политической арене России, так думали многие политики. Ну, месяц, ну два, а там они сами растворятся в том дерьме, откуда вылезли. Так нет! С каждым днем их власть крепнет, и все постепенно стали склоняться к мысли, что их теперь можно убрать только вооруженным путем. Вот только время упущено и центральная часть России уже под их властью!

«Все, как всегда, одни слова, а дела…» – подумал я, засыпая.

Паровоз, заскрежетав, дернулся, а затем, лязгнув железом, остановился, окутанный паром. Пассажиры, с нетерпением ожидавшие приезда в Ростов, радостно загомонили и стали протискиваться к выходу, с шумом волоча чемоданы, саквояжи и мешки. За эти сутки, пока поезд медленно тащился, мне наконец удалось полностью расслабиться.

Продуктами перед поездкой я основательно запасся, поэтому нужды в еде мы не испытывали, а трехлитровая баклага со спиртом, которую мне удалось сохранить, обеспечила нашей офицерской компании относительно веселое времяпрепровождение. При прощании с офицерами я получил пару предложений встретиться, но ответил неопределенно, а вот с фон Клюге у нас состоялся короткий разговор. Тот хотел еще раз встретиться со мной, но после того, как я сказал, что ничего обещать не буду, просто протянул мне листок с адресом, где можно будет его найти.

Поехал я с приказчиком, а не с бароном, потому что на данный момент моей целью была Татьяна. Мне нужно было понять: есть ли между девушкой и мной, а не тем Беклемишевым, какая-либо связь. На данный момент это стало моей целью, а я не привык отступать.

Сев во второй пролетке в компании с чемоданами, я спросил извозчика:

– А где ваш хваленый красивый город? Мне все уши в поезде прожужжали о его неповторимой красоте.

– Так вы здесь, барин, видели только вокзал со складами и лабазами, да заводы наши, а сам город по другую сторону реки. Темерника, так она называется.

– Темерника? А где тогда Дон?

– Так река эта сама и впадает в Дон, ваше благородие, – с усмешкой ответил извозчик.

Экипаж вскоре переехал по мосту через речку и покатил мимо очередного завода, но стоило пролетке подняться в гору, как я, наконец, увидел город. Да, Ростов был красив!

Город удивил меня не только красотой, но также роскошью и размахом. Ничего удивительного в этом не было. В той жизни я насмотрелся всякого, но вот только в этом мире, кроме степи и большой узловой станции, мне пока ничего не доводилось видеть.

Мы ехали по большому проспекту, застроенному трех– и четырехэтажными домами, где на нижних этажах сверкали витрины роскошных магазинов. Вывески ресторанов, гостиниц и банков сверкали золотом. Из ресторанов и кафе доносились звуки веселой музыки. Прозвенел электрическим звонком проехавший трамвай и сразу вызвал презрительный плевок извозчика в сторону общественного транспорта. Также я заметил на дороге немало автомобилей и частных колясок местных богатеев. Мне уже было известно, что Ростов-на-Дону стоит на перекрестье трех железных дорог, а помимо этого имеет большой порт, что означало только одно: город представлял перекресток большой торговли, а значит, больших денег.

– Что это за церковь? – спросил я.

– Это, ваше благородие, Александро-Невская церковь, – ответил извозчик. – Зайдешь, дух захватывает, а лепота такая, что голова кружится.

Так как это был первый крупный город на моем пути, то я с интересом наблюдал за людьми на улицах. По улицам степенно выступали солидные господа, как я решил, бывшие титулярные и надворные советники. Неспешно прогуливались, поблескивая перстнями на пальцах, со своими, пышными телом, супругами купцы и заводчики, чеканили шаг коротко стриженные офицеры. Кричали торговцы-разносчики, хваля свой товар, им вторили мальчишки-газетчики, выкрикивая последние новости. Пару раз глаз замечал серую форму германских патрулей и прогуливающихся немецких офицеров. Еще несколько минут своего внимания я отдал вывескам и витринам магазинов, после чего переключился на женский пол. Светлые кофточки, длинные юбки, кокетливые маленькие шляпки с цветочками. Было много молодых женщин и девушек. Все они неспешно прогуливались, плавно покачивая бедрами, весело смеясь и разговаривая. Проезжая мимо них, я понял, что хочу женщину. До этого момента мне было не до телесных удовольствий, так как все время своего пребывания в новом мире я только и делал, что стрелял, убегал и устраивал засады, а в поезде – отсыпался и отъедался. Причем я настолько отвлекся, провожая взглядом очередную симпатичную барышню, которая шла с кавалером под ручку, что голос одного из извозчиков стал для меня неожиданностью:

– Приехали, господа хорошие!

Пролетки остановились у большого трехэтажного особняка, окруженного кованой решеткой в два метра высотой. Нетлин соскочил на землю и пошел к двустворчатым ажурным металлическим воротам с трагическим выражением лица. Оно и понятно, хозяин обязательно спросит с него за дочь, и он будет виноват. Он уже считал себя виноватым, но, несмотря на это, прямо сейчас прокручивал в голове доказательства своей невиновности. Правда, прямо сейчас они уже не казались ему уж такими убедительными, как в поезде. Остановившись у закрытых ворот, приказчик обернулся, посмотрел на свою семью, потом бросил на меня умоляющий взгляд. Я усмехнулся краешками губ, выпрыгнул из пролетки и пошел к ожидавшему меня приказчику. Не успел подойти, как Нетлин почти прошептал:

– Век вам буду благодарен, господин поручик.

Не успел он так сказать, как открылась парадная дверь особняка. Приказчик по-собачьи преданно устремил свой взгляд вперед. Я сразу подумал, что был бы у него хвост, он бы им завилял, показывая любовь и преданность хозяину. Из дверного проема сначала вышел широкоплечий молодой парень, сразу сбежавший по ступенькам, а за ним – сам хозяин. За ним появился старый и верный слуга Игнат, который, как помнил приказчик, при хозяине был не менее двадцати лет. Нетлин отлично его знал, а вот молодого парня в услужении у хозяина видел впервые. Хозяин что-то сказал молодцу, и тот рысью бросился к воротам. Открыл. Старший приказчик перед тем, как идти к Ватрушеву, заколебался, снова бросил взгляд на замершую семью. Даже извозчики, что-то почувствовав, напряженно застыли. Я понял нерешительность Нетлина, который тем самым меня подталкивал вперед, поэтому быстро зашагал к входу в особняк, а спустя десяток секунд сразу за мной раздались торопливые шаги приказчика. Поднявшись по лестнице, остановился в нескольких шагах от хозяина дома. Быстро обежал его взглядом. Крепкая фигура еще не старого человека, лет пятидесяти. Лицо грубоватое, но не отталкивающее, а вот во взгляде, устремленном на меня, явственно читались злоба и презрение. Тело напряжено, а пальцы сжаты в кулаки, от того, чтобы броситься на меня, его удерживала сила воли. Раз он меня узнал, сделал я свой вывод, значит, мы уже были представлены раньше. Только я открыл рот, чтобы поздороваться, как владелец дома резко спросил:

– Где моя дочь?!

– Не знаю. Насколько мне известно, со слов вашего приказчика, мы с ней расстались еще в Москве.

– Со слов моего приказчика?! Как это понимать?!

– У меня частичная потеря памяти. Лично не помню ни вашей дочери, ни вас. Помню только события последней недели, начиная с плена у красных.

– Что за чушь! Он потерял память! Ты совесть и честь потерял, подлец! Ты бросил мою дочь и сбежал! Он, видите ли, память, потерял! Но ничего! Я найду на тебя управу! Найду! Ты мне ответишь! Головой своей ответишь!

– Вы успокойтесь для начала, Владимир Тимофеевич. Давайте…

– Видеть тебя не могу! Митька! Выкинь его вон! Вон!!

Подскочивший ко мне здоровяк только успел меня схватить за рукав и развернуть к себе, как получил жесткий тычок в гортань, после чего схватился за горло, захрипел, выпучив глаза, при этом мгновенно потеряв ко мне всякий интерес. Я снова повернулся к хозяину дома, который уже стоял со сжатыми кулаками и был готов броситься на меня.

– Может, все-таки поговорим, Владимир Тимофеевич?

Вдруг что-то промелькнуло в его глазах, и он неожиданно ухмыльнулся:

– Поговорим! Обязательно, поговорим.

«Явно что-то задумал. Пока два варианта. Подключит к этому делу немцев или добровольцев».

Про тех и про других я уже был наслышан, именно поэтому моя догадка свелась к этим вариантам.

– Извините, но вы, похоже, так и не успокоились, поэтому давайте сделаем так. Я только что приехал, поэтому сначала приведу себя в порядок, а завтра приду к вам снова, и мы, уже спокойно, с вами обо всем поговорим. Вы согласны?

В его глазах легко читалась злобная радость, подтверждая мои мысли, а последующие слова еще больше утвердили меня в моих подозрениях:

– Жду вас завтра к одиннадцати, поручик!

Не обращая больше на меня внимания, он сердито уставился на стоящего рядом со мной приказчика и зло так сказал:

– А ты что, старший приказчик, мне скажешь?

– Владимир Тимофеевич, я сделал все, как вы приказали! Не моя в том вина! Всем чем хотите в том поклянусь!..

Выйдя из ворот, я подошел к пролетке, на которой ехал. Снял свои вещи, после чего спросил у извозчика:

– Где тут у вас поблизости нормальная гостиница?

Тот развернулся на своем сиденье, после чего показал рукой на ближайший перекресток:

– Дойдете до перекрестка, барин, а там завернете налево. Идите прямо, до кафе «Мадам Бижу», а дальше, через два дома, увидите гостиницу. Вам понравится.

– Спасибо.

Не успел я отойти и полста метров, как из ворот выбежал Нетлин и кинулся ко мне.

– Ваше благородие, постойте, прошу вас! Погодите минутку!

Остановившись, повернулся к нему. Приказчик подбежал ко мне. Глаза жалобные, как у побитой собаки. Лицо красное и потное, несмотря на платок, которым он каждые несколько секунд протирал лысину и лицо. Он только открыл рот, как один из извозчиков неожиданно крикнул:

– Эй! Господин хороший! Мы так не договаривались! За простой придется доплатить!

– Заплачу! Заплачу! – отмахнулся рукой Нетлин от извозчика, словно от надоедливой мухи. – Ваше благородие, простите меня великодушно…

– Хозяин просил вас уточнить, в какой гостинице я остановлюсь? – оборвал я его слова вопросом. – Не так ли?

– Господи, да я бы сам ни за что! Не губите, ваше благородие. Поймите, у меня семья, дети, – он перешел на тихий шепот, при этом оглянулся в сторону особняка. – Мне жить надо, семью кормить. Хозяин для меня сейчас это все. Вы же сами видите, что с нашей Россией-матушкой делается. Содом и Гоморра, по-другому никак не скажешь. Бог нас наказывает…

– Хозяин приказал поселиться вместе со мной, так?

– Да.

– Потом вы должны будете пойти к нему и доложить.

– Да. Все так, как вы говорите, – приказчик уже смотрел не на меня, а на камни мостовой.

– Хорошо, поехали.

Нетлин посмотрел на меня, все еще не веря, а потом повернулся к пролеткам, к своей семье и извозчикам. Все они сейчас, кто с тревогой, а кто с любопытством, смотрели на нас.

– Сюда езжайте! – замахал он рукой. – Едем дальше! В гостиницу!

Первые трое суток проживания оплатил за меня Нетлин, так ему хотелось хоть как-то загладить вину, которую он передо мной чувствовал. Отказываться я не стал, потому что, сыграв роль громоотвода, похоже, сильно ему помог. Придя в номер, первым делом помылся, затем переоделся в свежую смену белья и надел, наконец, ту одежду, что приобрел у торговца на железнодорожной станции. Посмотрел на себя в зеркало. Новая офицерская форма сидела на мне как влитая, только погон не было.

«Через пару дней окончательно сойдут следы побоев, опять буду красавчиком, а там и девочки на шею будут вешаться», – иронически подумал я, глядя на свое отражение.

Сунул кольт М1911 под китель, за пояс брюк, а запасную обойму опустил в карман. Снова посмотрел на себя в зеркало: прикрытое кителем оружие чуть слегка выпирало и было заметно лишь для опытного взгляда, после чего я вышел из номера. Номера с приказчиком мы получили на одном этаже, и когда я проходил мимо его комнаты, дверь оказалась чуть приоткрыта. Невольно прислушавшись, усмехнулся: супруга во весь голос ругала бедного приказчика.

Спустившись вниз, пошел к стойке портье. Молодой человек с бледным лицом, маленькими усиками и жуликоватыми глазами сейчас объяснял что-то пожилой паре, но только я подошел, как они, видно узнав, что хотели, пошли к выходу.

– Как жизнь в славном городе Ростове? – поинтересовался я.

Молодой человек от скуки, а значит, с явным удовольствием, поделился последними новостями родного города. От него я неожиданно узнал, что с приходом немцев к ним пришел порядок. Снова заработали банки и магазины. Рассказал, что когда уже слышалась канонада приближающейся немецкой артиллерии, в городе было объявлено, что все магазины и склады частных владельцев должны быть открыты. Большевики подъезжали с грузовиками к каждому магазину и забирали все, что было возможно. При малейшем сопротивлении открытому грабежу владельцев расстреливали на месте.

– Сам видел, как Казю Яхимсона расстреляли в дверях его собственного ювелирного магазина. Просто жуть, что тогда творилось в городе. Эти большевики еще те звери, хуже, чем уголовники, поверьте мне, ваше благородие.

– Что, много в городе уголовников?

– К сожалению, да, ваше благородие. Просто беда нашего города, – портье придал себе скорбный вид, но уже спустя секунду на его лице появилась хитрая улыбочка. – Не желаете марафет? Девочек?

– Марафет – нет, а насчет девочки можно подумать. И еще. Если у тебя появились какие-то нехорошие мысли в отношении меня – гони их прочь, – я добавил свое предупреждение после того, как заметил его скользкий, шарящий по мне взгляд.

– Как вы могли такое подумать, ваше благородие. Чтобы я…

– Я уже понял, что ты очень хороший и честный человек, а торгуешь марафетом и девочками только для того, чтобы прокормить стареньких родителей. Так?

– Как вы догадались, ваше благородие? – с ехидством поинтересовался портье.

– Все очень просто. У тебя, парень, самые честные глаза во всем городе. Теперь мне скажи, где тут поблизости есть банк?

Еще спустя полтора часа я вышел из банка, где оставил на хранение все свои драгоценности и золото. Немного погуляв по улицам, вернулся в гостиницу и почти столкнулся на входе с Нетлиным. Он растерялся, мгновенно вспотел. Сняв котелок, стал вытирать лицо платком.

– Как съездили, Семен Евграфович? Надеюсь, ваш отчет о делах хозяину понравился? – поинтересовался я.

– Хорошо съездил. У меня всегда дела в полном порядке. Мною всегда были довольны, – быстро зачастил приказчик. – Извините, но мне надо идти. Обещал жене…

– Только один вопрос, – только я успел это сказать, как Нетлин напрягся, а на его лице появилось мученическое выражение «за что мне все это, Господи». – Как рано встает Владимир Тимофеевич?

– Ах, это! – лицо Нетлина сразу разгладилось. – Хозяин рано встает! С петухами! Привычка у них такая, смолоду.

– Больше не смею вас задерживать, Семен Евграфович.

Рано лег – рано встал. В шесть утра я был уже на ногах. Приведя себя в порядок, я вышел из гостиницы, провожаемый недоуменным взглядом ночного портье, а затем за двадцать минут, неторопливым шагом, подошел к особняку. Подозвав Митьку, который оказался во дворе, я приказал доложить о себе. Хозяин дома принял меня в богато обставленном кабинете. На столе лежала папка с документами и на первый взгляд не представляла ничего особенного, если не считать лежавшего под ней пистолета. Только внимательный взгляд мог заметить, как выдается вверх ее средняя часть. Из массивной мраморной чернильницы торчала перьевая ручка. На левой стороне стола стояла средних размеров фотография в рамке.

– Вы рано сегодня! – ехидно усмехнулся хозяин кабинета, решив не придерживаться даже элементарных правил приличия. – Что, совесть спать не дала, поручик?!

– И вам здравствуйте, Владимир Тимофеевич. Если вы успокоились, тогда давайте поговорим как взрослые люди.

– Как я вижу, даже приоделись, – продолжил издеваться хозяин дома, – вот только в одежку с чужого плеча. А ведь раньше гоголем ходил, красавчик! Кто же тебе так физиономию разукрасил?!

– Вы кого-то ждете? – неожиданно поинтересовался я.

– Я? С чего вы решили? – при этом Владимир Тимофеевич явно напрягся.

– Да знаю я, с кем вы договорились встретиться, вот только никак не подумали, что приеду столь рано, – решил я подтолкнуть разговор. – Вот только я уйду раньше, чем они прибудут.

– Никуда вы не уйдете! – его рука дернулась к оружию и тут же замерла, так как ему в лицо смотрело дуло пистолета.

– Похоже, вы все никак не успокоитесь, но мне, собственно, все равно, в каком вы сейчас состоянии. Слушайте меня внимательно. Повторять не буду. Я действительно потерял большую часть памяти, поэтому вы будете исходить из этого, но это не говорит о том, что я потерял совесть. Я согласен вам помочь, насколько это будет в моих силах, в поисках вашей дочери. Если надо, отправлюсь обратно в Москву. У вас есть какие-то новости о ней?

Хозяин дома с минуту ошарашенно смотрел на меня, словно видел сейчас не поручика Беклемишева, а какое-то диковинное животное, в которое тот только что превратился.

– Голос и лицо его, но ведете вы себя точно не как он, – наконец, с сомнением в голосе произнес хозяин дома. – А вы точно… тот самый поручик?

– Дьявол! Я частично потерял память, а значит, часть прежнего поручика, которого вы знали, утрачена. Неужели непонятно?! – сейчас я изобразил злость, так как считал, что она наиболее уместна в переломный момент нашего разговора.

Может, хозяин заводов, домов, пароходов и был большим докой в промышленно-торговом деле, но в актерской игре он ни черта не смыслил, приняв проявление моих чувств за правду. Умение влезать в чужую душу, подтолкнуть человека в нужном тебе направлении мысли, выказать искреннюю заинтересованность, тем самым заставить поверить себе – все это необходимо для того, чтобы, находясь в невыгодной ситуации, переломить ее, повернув на свою сторону. Именно это я провернул прямо сейчас. Миллионер пару минут думал над моими словами, подкрепленными, как он думал, искренними чувствами, и потихоньку стал прозревать, то есть стал думать в том направлении, в котором я его подталкивал.

– Хм. Даже не знаю, что и сказать. Если это так… то вы на мою дочь больше не претендуете?

– Ее образ я узнал со слов вашего приказчика. Разве он вам этого не говорил? – я убрал пистолет, сунув его за пояс брюк. – Разрешите присесть?

– Садитесь…

Я сел в кресло.

– Говорил-говорил мне Семен, только я ему не поверил. Хм. Есть еще кто-нибудь, кто может подтвердить, что вы потеряли память, сбежали от красных и все такое прочее?

– Барон фон Клюге. Мы вместе с ним бежали от красных.

– Где его можно найти?

– У него в Ростове родственники. Вот адрес, – я протянул кусочек бумажки с адресом и фамилией.

Хозяин дома взял бумажку, пробежал по ней глазами, несколько секунд хмыкал, глядя на нее, потом посмотрел на меня:

– Я знаю эту семью. Даже не знаю, что и думать. Вы все как-то так повернули… Хм. Так вы сказали, что готовы поехать в Москву за моей Таней?

– Да. Я так сказал.

– М-м-м. Извиняться не буду. Тот ли или не тот, но вы, поручик Беклемишев, дочь мне вернете! Из-за вас она ушла из отчего дома, вам и ответ держать!

– У вас на столе фотография стоит. Там есть ваша дочь?

– Да. Хотите посмотреть?

– Можно?

Взяв фотографию в руки, я внимательно пробежался по лицам.

«Что мама красавица, что дочки. Кто из них? Скорее всего… эта. Выглядит постарше, да и фигура вполне созревшая».

Я вернул фотографию хозяину и спросил:

– Девушка слева от вас это Таня?

Владимир Тимофеевич, пока я рассматривал фото, изучал мое лицо, пытаясь найти в нем то, что выдаст во мне обманщика, но судя по разочарованию, написанному большими буквами на его лице, ничего не нашел.

– Она. Моя красавица. А это младшая – Настенька, – говоря это, он смотрел на лица родных ему людей, глаза его затуманились, а лицо его начало меняться, становясь мягче и добрее.

– Красивые у вас дочки. Все в маму.

Миллионер словно очнулся, секунду смотрел на меня, потом вдруг лицо его исказилось в гримасе гнева, и он неожиданно заорал на меня:

– Все ты виноват! Ты! Соблазнил мою дочь! Почему не она сейчас сидит передо мной, а ты?! Почему я должен тебе верить?!

Я молчал. Еще с минуту он покричал, после чего понял, что орать на этого непонятного поручика с каменной физиономией бесполезно, и сам себя оборвал на очередной фразе. Замолчав, начал барабанить пальцами правой руки по столешнице, не глядя на меня. Мне это надоело, и я сказал:

– Давайте продолжим разговор, Владимир Трофимович.

– Продолжим, – его взгляд был злой и тяжелый. – Я желаю, чтобы вы исправили проявленную вами подлость по отношению к моей дочери. Вы бросили ее…

– Хватит! – резко оборвал я его. – Я вас спрашивал: есть ли о ней какие-либо новости? Так есть или нет?

– Вы и, правда, поручик, стали… каким-то другим человеком. Хм. Есть. Есть новости. Два дня тому назад она находилась у своей подруги Елены Скокиной. Это мне передал человек, который занимается поисками моей дочери. Он был на квартире этой Скокиной, но никого там не застал. Но не это главное, а то, что пришла телеграмма от самой Тани.

В ней говорится, что подруга поможет ей сесть на поезд «Москва – Царицын». Я узнавал: красные действительно запустили хлебные эшелоны. Хлеб вывозят, красные сволочи, им там, видите ли, жрать нечего! Ничего! Эти краснопузые комиссары получат свое – кто с голоду не сдохнет, так от пули и шашки гибель найдет! Всех под нож пустим! Эти жидокомиссары еще в собственной крови захлебнутся! Они…

– К делу, Владимир Тимофеевич! – одернул я его.

– Ишь ты! Командует он тут! – и хозяин кабинета посмотрел на меня уже оценивающим взглядом. – Смотрю на вас, поручик, и вижу, что у вас только внешность осталась Беклемишева, а вот начинка совсем другая! И хватит сверлить меня взглядом. С вами поедут двое моих людей. Да не для надзора, как вы могли подумать. Я их и так собирался отправлять за дочкой. Вы кого-то можете взять с собой?

– Никого здесь не знаю, кроме штаб-ротмистра фон Клюге.

– Значит так, вы сейчас идете, и готовьтесь… Хотя погодите. Вам же нужны деньги и оружие. Я распоряжусь…

– Оружие у меня есть, а от денег не откажусь, – резко оборвал его я.

Хозяин кабинета окинул меня новым злым взглядом, в котором читалось: из-за тебя, подлец, все это приключилось, а ты еще здесь, в моем доме, так неуважительно себя ведешь. Вот только мне было плевать на его отношение ко мне, и он это чувствовал.

– Хм. Тогда приходите ближе к вечеру, скажем… в семь часов. Приготовлю деньги. И еще. Я дал ответную телеграмму, глядишь, может, и будут свежие новости, а заодно познакомитесь с моими людьми. Больше я вас не задерживаю, поручик.