Глава 10

Силантий ушел, а я еще раз прокрутил в голове события сегодняшнего дня. Еще на сходке я отметил, что Терентий Нож все время молчит и держится как бы в стороне, хотя сидит за одним столом с главарями. В чем причина такой отстраненности, догадаться было несложно: старый вор ушел на покой и передал полномочия своему подельнику Силантию, с которым он сидел вместе.

Отойдя от дел, Нож занялся хозяйственной деятельностью, если это можно так назвать. Наладил канал поставок через заезжий двор к лесным бандам. Вскоре оттуда через Антипа Дорохова потекли золото, меха, награбленные вещи, еще Терентий пристраивал к делу лесных бандитов, которые по тем или иным причинам уходили из леса. Когда в полную силу вошел НЭП, Терентию подыскали нужного человека, Коромыслова, через которого можно было заняться торговлей. Банда продолжала заниматься налетами, но теперь часть вещей шла не барыгам, а напрямую продавалась в лавке. У Силантия под рукой был десяток лихих ребят, но когда было нужно, к «работе» присоединялись Сеня Биток и Кирьян Мясник, подручные Терентия.

Утром встал, как обычно, с рассветом. Сделал зарядку, после чего привел себя в порядок и торопливо зашагал в трактир завтракать. Несмотря на высокие цены, когда я оказывался поблизости, то ходил есть сюда. Меня здесь уже считали постоянным клиентом, а обслуживал меня каждый раз Василий. По утрам, когда было совсем мало клиентов, хозяин смотрел сквозь пальцы, если Вася задерживался у моего стола, чтобы поболтать.

– Доброго здоровьичка, Егор.

– И тебе доброго, Вася.

– Горяченького? – я кивнул головой, усаживаясь за стол. – Уха нынче отменная, суп по-крестьянски…

– Суп давай.

Половой уже знал, что второго я на завтрак не беру, поэтому сразу начал с перечисления закусок:

– Пирожки, ветчинка свежайшая со слезой, осетрина с хреном, буженина с зеленью…

– Порцию буженины и чаю горячего.

– Хрен, горчица к мясу?

– Горчицу и черного хлеба, а к чаю дай сладкую булку.

Съев буженину, я приступил к супу, при этом отметил краем глаза, что Василий принялся протирать стоящий рядом со мной чистый стол. Судя по взгляду, брошенному на меня, половому явно хотелось со мной поговорить, но подойти к клиенту без вызова он не смел. Мигом штраф получит.

Время до начала работы оставалось прилично, поэтому я поманил его пальцем, а затем негромко спросил:

– Какие новости? Снова кого-то зарезали?

– Ты как в воду глядишь, Егор! Утром вышел из дому, глядь, Колька, сосед мой, только домой заехал. Ну, я с ним словом перебросился, так он мне все и рассказал про ночной разбой.

– Колька – он кто? – спросил я и продолжил есть.

– Так он извозчик! Раньше в «голубчиках» ходил, а вот теперь себе патент выправил.

– В «голубчиках»? Это как?

– Так ранее как было? Подзывали-то их: эй, голубчик! А он не просто так, а постоянным извозчиком работал, зимой и летом, а также место свое имел на извозчичьей бирже. Все чин по чину. Вот «лихачи», скажем…

– Дальше, – прервал я словоохотливого полового. – Что он рассказал?

– В Николаевской слободе, в самом разбойничьем вертепе, бойню устроили. Сказывал, что грохотало там страшно и трупов навалили немерено. Никого там не щадили. Ни мужиков, ни баб. Только непонятно: между собой стрельба шла или кто со стороны напал?

Я сделал большие глаза, прибавил в голосе удивления и отреагировал как нормальный обыватель:

– Да что же такое на белом свете делается?! Вот времена наступили! Люди совсем забыли о страхе божьем и о любви к ближнему!

– Правильно, Егор, говоришь! О вере народ забывать стал, о том, что господь нам завещал. Отвернулся народ от церкви, а Антихрист тут как тут! Ловит души человеков…

Слушая полового, я допил чай, отсчитал деньги, дал ему десять копеек сверху и искренне поблагодарил. Хоть и дороговато, но уж очень вкусно было.

– Егор, ты заходи! Мы тебя всегда ждем!

Идя по улице, я думал о наглой до предела банде, появившейся в городе. Расстрелять воров на их малине. Зачем? Какой им толк от этого расстрела?

С уголовниками в прежней жизни мне приходилось сталкиваться, но историей уголовного мира никогда не интересовался, поэтому понятия не имел о различиях между уркаганами и жиганами.

Жиганы, более позднее поколение «новых» уголовников, являлись в своем большинстве бывшими дворянами и офицерами, лишившимися всего после революции, и имели совершенно другой менталитет. Они были образованны, имели боевой опыт, знали языки и этикет, и именно поэтому, понимая, что терять им больше нечего, не останавливались ни перед чем, проявляя крайнюю жестокость. Вскоре урки почувствовали, что имеют дело с опасным, серьезным, отчаянным противником, который просто так отступать не привык и способен на яростное сопротивление. Налеты бандитов друг на друга, устраиваемые западни, вооруженные столкновения – все это были реалии войны между урками и жиганами.

Всего этого я не знал, поэтому мои вопросы остались без ответа. Вернувшись, подпер стену в ожидании Коромыслова и от нечего делать стал рассматривать проходящий мимо народ. В основном это были мелкие нэпманы, хозяйки, подмастерья, посланные хозяевами по делам. Издалека слышался сильный и тягучий молодой женский голос:

– Молоко! Молоко! Кому молоко?

Через два дома, наискосок от нашей лавки, открылась дверь, из которой вышел крепкий мужчина в брезентовой куртке с двумя рядами надраенных пуговиц и широким поясом с множеством крючков. На голове у него был картуз, а в левой руке он нес за ремешок ярко блестевшую на солнце каску. Будучи незнакомы, но встречаясь каждое утро взглядами, мы стали кивать друг другу головами, после чего бравый пожарный важно шагал на работу.

Прогрохотала колесами по булыжной мостовой телега, за ней прошуршала на резиновом ходу пролетка с хорошо одетым нэпманом. Я уже неплохо разбирался в местной моде, поэтому смог по достоинству оценить пошитый у хорошего мастера костюм. Прошли мимо две женщины, ругая спекулянтов и красную власть, которая посадила им на шею новых буржуев. Не успел проследить за ними взглядом, как появился Коромыслов. Увидев меня, он чуть нахмурился. После того, как я стал общаться с урками напрямую, Прохор, а особенно Ленька, стали сторониться меня, и разговоры на посторонние темы почти прекратились. Впрочем, мне было все равно.

Поздоровались, открыли лавку и склад, стали ожидать Леньку. Не успел тот появиться, как у лавки остановилась телега, и сразу послышался крик: – Эй, лавочники! Выходь на улицу!

«Семен? Какого черта его принесло в такую рань?»

Мы с Ленькой выскочили на улицу и стали разгружать продукты, а Прохор – вешать и делить. После того как аккуратно погрузили заказы обратно в телегу, Семен пропустил Коромыслова вперед, а сам неожиданно повернулся ко мне и тихо сказал:

– На всякий случай присматривай тут, – после чего быстро вышел из лавки. Связать слова полового и Битка было несложно: воры выходили на тропу войны. Сразу поднялся к себе, достал кольт и сунул его в бумажный пакет, который положил у себя на столе, рядом с чернильницей и накладными. Для маскировки рядом положил половинку пряника, чтобы обозначить для постороннего взгляда содержимое пакета. Воевать за бандитские интересы я не собирался, но и умирать просто так не хотел. Судя по двум подобным налетам, эти жиганы представлялись мне полными отморозками, убивающими всех без разбора.

А тут, как назло, один за другим повалили покупатели. Пришлось достать кольт из пакета, встать сбоку от входа на склад, заложить руку с пистолетом за спину и вести визуальный контроль. Со стороны ничего особенного, стоит крепкий парень, которому явно нечего делать, и от скуки с этакой ленцой разглядывает покупателей.

Спустя пару часов приехал Прохор Петрович и с растерянным лицом объявил нам, что мы должны к часу дня закрыть лавку.

«Как в воду глядел. Военное положение ввели», – подумал я, а внешне пожал плечами, дескать, мне все равно. Ленька, как ребенок, открыто радовался неожиданному отдыху. Коромыслов догадывался, что я в курсе происходящего, иначе как понять бросаемые на меня взгляды, в которых стоял вопрос: что случилось? Бывший приказчик явно боялся, что с лавкой может что-то произойти, а ему очень не хотелось лишиться своей работы.

Подошло время, мы закрылись, затем попрощались и разошлись. Обойдя дом, я только открыл дверь заднего хода, как уловил боковым зрением мужскую фигуру. Рука автоматически дернулась к бумажному пакету, и только тогда я понял, что это подходит Семен. Бандит заметил мое движение и одобрительно ухмыльнулся.

– Знаешь? – коротко спросил он.

– Слышал, – так же лаконично ответил я.

– Тогда так. Собирай манатки и съезжай куда-нибудь. В гостиницу или к бабе, если завел. В городе большой шухер будет.

– Не понял. Кто меня здесь искать будет?

– Да кому ты нужен? – криво усмехнулся Биток. – Тут пока другие поживут.

– Ясно. Что с работой?

– Придешь в понедельник, как обычно.

Быстро собравшись, спустился вниз. Биток снова усмехнулся, глядя на мой полупустой заплечный мешок, но ничего не сказал. Отдал ему ключ от входной двери и ушел. Выселили меня неожиданно, поэтому искать квартиру прямо сейчас не было смысла, женщины не было, так что вариант оставался только один – гостиница.

До сих пор я к ним не присматривался, но в центре города видел несколько вывесок, а потом подумал, что там с меня сдерут бешеные деньги и лучше искать гостиницу где-то здесь. Остановился в раздумье и только тут понял, что нахожусь в нескольких минутах ходьбы от трактира. Так как еще не обедал, да и в животе заурчало, я решил совместить приятное с полезным. Поесть, а заодно узнать у половых насчет гостиницы.

После того как Василий пошептался со своими коллегами, мне предложили на выбор две недалеко расположенные гостиницы. «Сибирь» и номера братьев Жмакиных. «Сибирь» оказалась ближе. Аккуратное двухэтажное здание, выкрашенное в две краски, белое с синим, судя по всему, недавно отремонтированное. За гостиничной конторкой меня встретил, как позже оказалось, сам хозяин – нормального сложения мужчина лет сорока пяти, с расчесанными усами и аккуратно подстриженной бородой. Быстро и цепко оглядел меня, определил мое место на социальной лестнице, затем мягко улыбнувшись, сказал:

– Здравствуйте, товарищ. Номер желаете?

– Здравствуйте. Желаю.

– Алексей! – позвал он, и откуда-то сбоку, из-за лестницы, ведущей на второй этаж, появился парень моих лет. – Покажи товарищу два номера на втором этаже, 201 и 207. Вот, возьми ключи.

Мы поднялись на второй этаж. В коридоре чисто, на полу ковровая дорожка, а на стенах светильники в матовых абажурах.

«Стиль а-ля Европа, – усмехнулся я про себя. – И это радует».

Оставил за собой номер 207. На фоне моего топчана он казался очень даже приличным, однако и стоил хороших денег – рубль восемьдесят пять копеек.

Оставив вещевой мешок, я спустился вниз, к конторке для регистрации. Протянул потертую и замусоленную трудовую книжку. Хозяин небрежно и с какой-то брезгливостью взял ее, открыл, пролистал, после чего стал старательно переписывать в журнал регистрации мои данные. Закончив, он протянул мне документ, а я ему – деньги за двое суток.

Поднялся наверх, так как надо было что-то решать с оружием и золотом. Брать с собой или оставить? У меня никак не выходили из головы слова Семена об облаве.

Милиция и ГПУ в первую очередь будут потрошить воровские малины, шалманы и мельницы, затем рестораны и гостиницы. На улицах появятся вооруженные патрули, начнется проверка документов. Я не сомневался, что власти начнут действовать ближе к полуночи, когда кутеж на бандитских малинах достигнет своего пика.

«Вот только будет ли толк, если воры уже знают об облаве?» – усмехнулся я про себя, а затем решил оставить оружие и золото в гостинице.

Выйдя из гостиницы на улицу, я подумал о том, что сейчас самое время зайти в ломбард и узнать цену на золото. Цепочку я до сих пор таскал в кармане.

– Ломбард? – переспросил меня пожилой господин старорежимного вида с пенсне на носу, которого я остановил на улице. – Это вам, батенька, надо… на Дворецкую. Тут недалеко. Идите прямо, на первом углу свернете налево, а там увидите. Большая такая вывеска.

– Спасибо.

– И вам всего наилучшего.

До угла я дошел и даже налево свернул, как мне сказали, только тут мне нагло перегородили дорогу.

– Товарищ, ты сейчас куда идешь? – вдруг неожиданно спросила молодая девушка, отделившись от стоявшей на улице группы молодежи и загородив мне путь. Она имела плотно сбитую, плечисто-мускулистую фигуру и невыразительное круглое лицо с курносым носом и пухлыми губами.

– Куда-куда? Гуляю я тут! – делано возмутился я. – Чего надо?

– Ты комсомолец?!

– Нет.

– Все равно ты должен проявлять активное участие в новой жизни! Вот какой ты ее видишь?!

«Что за ерунда?» – подумал я и оглянулся по сторонам.

Первым, что я увидел, был большой бумажный плакат над входной дверью в подъезд дома, на котором большими красными буквами было написано «РАСКРЕПОЩЕННАЯ ЛЮБОВЬ».

– Кого я должен видеть? – прикинулся я дурачком.

– Свою жизнь!

– Как я ее могу видеть? Проживу, тогда и увижу.

– А любовь? Как ты к ней относишься? – продолжала напирать на меня крепкотелая девушка.

– Не знаю. Я еще молодой и жениться не собираюсь. Пока.

– Ты какой-то совсем несознательный! В профсоюзе состоишь? Где работаешь?

– В лавке.

– Так ты, значит, пособник эксплуататоров трудового класса!

– Сама ты такая! – громко возмутился я. – Обзываются тут всякие гражданки!

– Маруся, погоди! – вышедшая из подъезда девушка приятных форм и внешности направилась к нам. – Ты опять впереди лошади телегу ставишь! Сразу видно, что человек просто не разбирается в текущем моменте, а значит, ему надо объяснить как можно проще и доходчивее самые основы.

Я бросил взгляд на весьма аппетитного размера грудь подошедшей девушки и мысленно облизнулся.

– Вас как зовут, товарищ? – обратилась она ко мне.

– Меня? Вася.

– А меня Нина. Наша группа является молодежной агитмассовой бригадой Пролеткульта. Мы стараемся просто и доходчиво объяснить рабочим и крестьянам трудные и непонятные моменты становления советской власти. Мы, ребята и девушки, выступаем, рассказываем, поем, танцуем. Выражаем наши мысли и чаяния в стихах, в сценках, в сатирических рисунках. Вот если вы, Вася, пойдете с нами на диспут, то увидите маленький спектакль, – тут девушка заметила пристальное внимание молодого парня к своей груди. Улыбнувшись краешками губ, она подняла руку, делая вид, что ей надо поправить волосы. Белая тонкая блузка натянулась, четко обрисовывая нагло торчащие соски на крепкой груди.

«Чтоб тебя! Как бюстгальтера у тебя нет, так совести нет!»

Застоявшееся мужское либидо заржало во весь голос и стало призывно бить копытами, требуя немедленных действий. Нина в это время любовалась собой. Она любила производить впечатление на парней, заводить их, а потом оставлять с носом.

– Спектакль? А буфет будет?

– Буфета не будет, – поскучнела девушка. – Это диспут. Ну… это такое обсуждение… интересного вопроса между людьми. Вот сейчас мы собираемся спорить на тему открытой любви между советскими гражданами. Как ты относишься к свободной любви, Василий?

«Какая шикарная тема! А к ней – симпатичная девушка. Надо попробовать скрестить их между собой».

– Мы же товарищи? – спросил я ее. Девушка в ответ кивнула. – Тогда давай на «ты», Нина.

– Давай. Пойдешь с нами?

– Со всеми вами, может, и не пошел, а с тобой, Нина, хоть на край света! – горячо выдал я.

Девушка бросила на меня заинтересованный взгляд, но спросила о другом:

– Ты не знаешь, сколько времени?

Я щелкнул крышкой часов:

– Без четверти четыре.

Нина обернулась:

– Ребята! Время!

Группа агитировавшей на улице молодежи и жертвы их агитации сразу потянулись к подъезду.

Местом выступления являлась большая квартира без привычного набора мебели, расположенная на первом этаже здания. Помещение было явно нежилым, так как даже на месте люстры, которая должна была освещать этот зал, в потолке торчал только крюк. В глубине помещения стояло убогое сооружение, состоящее из деревянной рамы, занавешенной двумя свободно висящими простынями. Насколько можно было предположить, эта конструкция являлась своеобразной сценой с занавесями. По бокам от нее стояли два кресла, а перед всем этим сооружением торчали три длинные скамьи для зрителей.

С крюка, где когда-то висела люстра, сейчас свисал на двух веревочках большой лист белой бумаги в рамке из тоненьких планочек, на котором была цитата Троцкого: «Любовное угнетение – главное средство порабощения человека. Пока угнетают, речи о свободе быть не может. Семья, как институт, себя изжила». На боковых стенах висели плакаты-лозунги. На левой стороне – «Мы уничтожим чувство стыда! Посмотрите на нас, и увидите свободных мужчин и женщин, истинных пролетариев, сбросивших оковы символов буржуазных предрассудков!» Перевел взгляд на правую сторону – «Каждый комсомолец может и должен удовлетворять свои половые стремления», а чуть ниже – «Каждая комсомолка обязана идти ему навстречу, иначе она мещанка».

Всегда мало интересовался историей, к тому же такого древнего для меня периода, поэтому то, что я сейчас видел, меня даже не просто удивило, а несколько.

«Свободный секс в советской России? Или это тлетворное влияние НЭПа? Хм. Хотя, насколько я понимаю, все это организовано с подачи местной власти. Как она сказала? Пролеткульт. То есть пролетарская культура. Молодцы большевики. Пропагандируют культуру, а нравы, как в борделе».

Пробежал глазами по зрителям. Вместе со мной на лавках сидело одиннадцать человек. Старого дедка и дворника, судя по его фартуку, сюда привлекли любопытство и бесплатное представление. Сидевшая на краю одной из скамеек молодая пара, судя по их смущенным лицам, боязливо шепталась. Кроме них были два разбитных молодых парня с наглыми глазами, похоже, уличная шпана, три девушки-подружки и две женщины среднего возраста. Дед и парни курили, а женщины лузгали семечки, сплевывая шелуху на пол.

Сначала вышла Нина и выдала народу короткое вступление – доклад о теме диспута:

– Мы ищем новый образ гражданина и гражданки молодого коммунистического государства, которые должны стать образцом для подражания по всему миру и доказать преимущества нашего советского строя перед буржуазным. Мы должны быть более раскрыты и раскованны, чем обыватель, показать ему то, что он считал запретным…

После ее выступления парень с девушкой сели в кресла и начали задавать разные каверзные вопросы о любви и сексе как друг другу, так и зрителям, пытаясь их втянуть в спор. Парни тупо ржали, женщины говорили, что это сплошное бесстыдство, но при этом уходить не торопились, парочка молча краснела. Девушка пару раз порывалась уйти, но парень каждый раз ее удерживал.

Я веселился от всей души, а когда меня спрашивали, глупо хлопал глазами и отвечал невпопад. Например, на вопрос о том, как вы будете строить свою жизнь, когда найдете себе попутчицу по жизни, ответил:

– Я Вася. Найду, там видно будет. А ежели баловаться будет, пинка дам, и вылетит она у меня.

Народ мою шутку воспринял как правдивый ответ и ржал до упаду. Спустя полчаса начался так называемый спектакль. Простыни раздвинули, и нашим взглядам предстала большая двуспальная кровать. По ее обоим краям сидели парень и девушка.

– Я Петр Мраморный. Комсомолец и активист, – представился так называемый актер.

– Я Татьяна Зарница. Мещанка, которая только недавно прониклась светлыми идеалами коммунизма, – кратко рассказала о себе девушка.

После короткой паузы начался их диалог, суть которого состояла в том, что Петр все свои силы отдает борьбе за светлое будущее, при этом тянет за собой свою подругу. Она хочет быть с ним рядом в его нелегкой борьбе, но их счастью мешает ее мещанское понимание жизни. Она не хочет просто так лечь с ним в кровать, ей нужна отдельная комната, фикус и пианино.

Тут повеселил всех один из парней, который посоветовал Петру дать ей в глаз, ежели будет кобениться, а потом отодрать ее, как последнюю шлюху. Тут народ разделился. Кто стал возмущаться, а кто свистел или смеялся. Кончилось это представление тем, что они, одетые, легли на кровать, взялись за руки и стали декламировать:

– Мы вместе! Отбросим мещанские взгляды и вместе пойдем к светлому будущему!

Народу это не понравилось, так как они хотели более развратных действий, и стоило им понять, что больше ничего интересного не будет, зрители стали подниматься и уходить, после чего диспут автоматически свернулся. На скамейках остались сидеть три девушки (как я уже понял, эта была группа поддержки) и я. Встав, я медленно пошел к выходу, прорабатывая в голове наметившийся план.

– Ребята! Я сейчас в Пролеткульт, отчет составлю о проделанной работе, – раздался у меня за спиной голос Нины. – Здесь надо убрать, потом можете идти. Кто сегодня дежурный?

– Я! – подняла руку одна из девушек.

– Маша, дождешься меня. Приду, все проверю и сама закрою.

– Нин, ты долго? – недовольным голосом спросила ее дежурная.

– Постараюсь быстро. Часа полтора, не больше. Как только Нина вышла на улицу, я подошел к ней.

– Нина, как насчет того, чтобы провести хороший вечер? Обещаю, он будет достоин такой красивой девушки, как ты.

Девушка, судя по всему, уже составила обо мне мнение как о недалеком парне и собиралась послать меня подальше, как вдруг споткнулась о гладкие, приятные слуху и хорошо составленные фразы. Некоторое время она вглядывалась в меня, потом насмешливо спросила:

– И как это будет выглядеть, Вася?

Судя по всему, она думала, что ей будут предложены лавочка и кулек семечек, а как вершина программы – билеты в кино, но я не оправдал ее надежд:

– Сходим в кафе. Вкусно поедим. На десерт – сладкое вино, конфеты, пирожные.

В ее глазах появилась растерянность: парень неожиданно открылся ей с другой стороны. Гладкая речь, обходительные манеры, при этом сам из себя весь такой решительный и напористый.

– Я… не знаю…

– Вот и отлично. Через два часа я буду ждать тебя здесь.

– Я еще ничего не решила! – в ее голосе прозвучало наигранное возмущение.

– У тебя, Нина, есть время на раздумывание. Целых два часа.

Наконец у меня состоялось слишком затянувшееся свидание с ломбардом, но спустя пятнадцать минут, после ожесточенной торговли, я вышел оттуда и сплюнул от злости. Хозяин ломбарда давал меньше половины от настоящей цены и при этом плакался, что отдает последнее и больше его никто в городе не даст за эту побрякушку. Больше у меня дел не было, поэтому все остальное время я потратил на поиски какого-нибудь близлежащего кафе с приятными ценами.

Придя без десяти семь, бросил взгляд по сторонам, потом на подъезд. Была мысль купить цветы, но потом решил, что они могут считаться признаком мещанских пороков, поэтому решил не рисковать.

«Время есть. Ждем».

Пять минут восьмого девушка вышла из подъезда. Подошла. Короткая прическа очень шла к ее большим карим глазам.

– Что ты так смотришь? – кокетливо спросила она.

– Ты очень красивая, – сказал я, и мой взгляд остановился на широком вырезе блузки.

Девушка чуть-чуть покраснела.

– Кто-то говорил про ужин?

– Я. Васька, – при этом сделал придурковатое лицо.

– Я уже поняла, что ты у нас большой шутник. Вот только где ты так гладко научился говорить?

– Отец землемером был, погиб в войне с германцами. Мать – сельская учительница, сгорела от чахотки. Тетка по матери меня забрала, а потом я уже сам. Сейчас в лавке работаю. И хватит разговоров. Пошли кушать, а то я голодный как… зверь. Надеюсь, ты не собираешься талию беречь?

– У меня, как ты, наверно, заметил, с фигурой проблем нет, – с ноткой игривости заметила она. – Куда идем?

– Тут недалеко есть кафе «Париж». Как тебе?

Она уже более внимательно посмотрела на меня.

– Что не так, Нина? Или надо было предложить лавочку и кулек семечек?

Мне хотелось добавить к этой фразе «и душевную беседу об истинном пути молодого строителя коммунизма», но с этим здесь не шутили. При нынешних простых нравах меня легко могли записать в контрреволюционеры (хотя согласно заведенному на меня делу, я и так был каэром), потом вывести на задний двор и засадить пулю в затылок.

– Ты хорошо зарабатываешь? – вдруг спросила меня девушка.

– Шестьдесят рублей, – гордо заявил я.

– Хорошие деньги, – одобрительно отметила она, затем согласно кивнула головой. – Ладно, уболтал. Пошли в кафе, кавалер.

Видимо, по привычке Нина попыталась наставить меня на путь истинный, социалистический, но вскоре поняла, что мне это не интересно, и мы просто начали говорить о кино, о жизни людей других стран, фантазировать на тему, как здорово будет жить в будущем.

За ужином мы пили сладкое и крепкое вино, а на десерт, как я и обещал, были вкусные пирожные. Официант собрал мне с собой «джентльменский» набор, и мы, веселые и слегка опьяневшие, вышли на улицу. Я повел девушку так, что мы скоро оказались около подъезда, где проходила дискуссия о раскрепощении любви. Остановившись перед подъездом, я предложил:

– Ниночка, радость моя, а если нам еще выпить, а затем сыграть заключительную сцену в вашем спектакле?

Девушка сделала большие глаза, словно не понимая, что я имел в виду, но при этом согласилась с моим предложением. Вторую бутылку вина мы открыли на той самой кровати, которая являлась основным и главным реквизитом спектакля.

Горячая кровь пополам с вином ударила нам в голову. Схватив ее за плечи, начал жадно целовать пухлые губы, вбирая в себя тепло и упругость девичьей груди, потом стал гладить крутые бедра, все больше задирая ее юбку.

Нина почти не сопротивлялась, только перебирала и гладила мои волосы, а затем стала тихонечко постанывать, когда мои пальцы добрались до внутренней части ее бедер. Дальше, как пишут в любовных романах, все слилось в безумстве неистовой плоти и любовных ласк.

Девушка неожиданно оказалась любвеобильной и чувствительной натурой, прикрывая ладошкой рот, она то и дело сладострастно стонала, изгибаясь всем телом, при этом возбуждая меня еще больше. Полночи мы, наслаждаясь, не могли оторваться друг от друга. Когда наконец поняли, что устали, и раскинулись, тяжело дыша, на влажных простынях, девушка тихо сказала:

– Мне никогда не было так хорошо. Ни с кем.

– Мне тоже, радость моя.

Потом мы уснули и проснулись уже поздно, около половины десятого. На завтрак у нас была половина бутылки вина, подсохшие пирожные и конфеты, после чего мы с новой силой занялись сексуальной гимнастикой.

Расстались мы с Ниной в четверть двенадцатого. Мы не давали друг другу обещаний, не назначали новых встреч. Один легкий поцелуй, и разошлись в разные стороны. Просто встретились два человека. Мне нужна была женщина, ей – мужчина.

Вернувшись в гостиницу, привел себя в порядок. Спустившись вниз, я наткнулся на взгляд хозяина. Подошел, поздоровался.

– Ничего ночью не слышали? – поинтересовался хозяин.

Я скромно улыбнулся:

– Скажем так: занят был.

– Понимаю, понимаю, дело молодое, – обозначил он губами легкую улыбку. – А вот мы с супругой плохо спали, выстрелы были слышны. Говорят, на Новослободской разбойничий притон чекисты накрыли. Утром, пока шел по улице, слышал разговор, что убитых в городе много, и даже машину с трупами видели.

– А милиция куда смотрит? – делано возмутился я. – За что им деньги платят? Куда ни посмотри, кругом жулики и бандиты! Намедни картуз почти новый украли. Поверите? Рядом на скамейку положил, чтобы волосы пригладить. На секунду отвернулся! И все! Нету!

Хозяин, видно, увидел во мне родственную душу, потому что подался вперед и негромко сказал:

– Слышал, банду беглых каторжников ищут.

– Мамочки вы мои! Банда беглых каторжников?! – округлил я глаза. – Бог ты мой! Так и на улицу сейчас боязно выйти. А вдруг…

– Да не волнуйтесь вы так, сейчас уже все спокойно, – успокоил меня хозяин гостиницы, при этом он был доволен тем, какое впечатление произвели его слова на легковерного парня. – Идите себе с богом, по своим делам.

– Хорошо вам говорить: не волнуйтесь, – пробурчал я, идя к двери.

Перед тем как выйти, бросил на себя взгляд в ростовое зеркало, висевшее перед самым выходом. Кольт под пиджаком был незаметен.

Бурная ночь мало сказалась на мне, даже, скорее, наоборот, меня сейчас переполняла рвущаяся наружу энергия молодости и здоровья. Мое новое тело совсем юное и не уставшее от жизни, поэтому ему сейчас хотелось отрываться на полную катушку: куда-то бежать, с кем-то драться или заниматься любовью, в крайнем случае, напиться до беспамятства. К тому же память будоражили приятные картинки прошедшей ночи. Девушка оказалась достойной соратницей в борьбе за раскрепощенную любовь. Тут же я подсчитал, сколько раз за эту ночь мы с Ниной сбрасывали с себя оковы прогнившей мещанской морали. Вышло шесть раз.

«Вот что значит раскрепощенная любовь! Это вам не пошлое мещанство! Не фикус с пианино!» – от этих мыслей меня неожиданно пробило на смех, и, поддавшись жизнерадостному настроению, я весело рассмеялся во весь голос, что вызвало неодобрительные взгляды идущих рядом со мной людей.

Через минуту я сам себя одернул, напомнив о том, что я все еще в розыске, причем по расстрельной статье. Хорошее настроение исчезло, оставив после себя легкое сожаление. Вернув на место настороженность, я почти сразу отметил излишнюю напряженность в поведении горожан. Чувствовалось, что люди были излишне возбуждены, меньше слышалось смеха и громких разговоров, зато можно было видеть, как некоторые из них тихо переговариваются, причем делают это с оглядкой.

Вот только чтобы это заметить, нужен профессиональный взгляд, потому что в основном городская жизнь текла своим чередом. Стучали по булыжным мостовым колеса телег и пролеток, тихо шелестели шины редких автомобилей, разноголосо кричали разносчики и зазывалы, где-то играл выставленный на окно патефон, и были слышны пьяные веселые голоса.