Глава 15

Тем временем события в городе разворачивались с невероятной быстротой. Местные власти понимали, что комиссия прибыла для того, чтобы принять кадровые решения в отношении местного руководства, но при этом не ожидали столь быстрых и жестоких действий от москвичей.

– Открывая наше совещание, я хотел бы поприветствовать…

– Здесь не совещание! Здесь штаб военных действий! – резко оборвал оратора вставший со своего места москвич с бритой головой. – Запомните, товарищи, теперь вы все живете по законам военного времени! Оплошность – трибунал, ошибка – расстрел! Запомните мои слова, больше повторять не стану! О себе. Меня зовут Янис Озолиньш. Я бывший латышский стрелок, состоял в охране Владимира Ильича Ленина. Работал в органах ЧК, сейчас являюсь начальником отдела ГПУ и главой специальной комиссии. Теперь по составу комиссии. По тем сведениям, что мы уже получили, наша работа будет вестись по двум направлениям. Три наших товарища, Лесницкий, Бондарев и Драч, усиленные группой оперативников из МУРа, вместе с милицией и уголовным розыском займутся местными ворами и бандитами. Вместе с товарищами Воронцовым и Тимошкиным я возглавлю оперативный штаб по борьбе с контрреволюцией. Мы займемся выявлением белогвардейских недобитков и прочего контрреволюционного отродья в городе. Это товарищ Лазарь, у него особые полномочия, он будет работать с городскими партийными органами. Надеюсь, товарищи коммунисты и беспартийные, вам не нужно объяснять, что всем партийным и городским структурам надлежит всячески оказывать помощь в нашей работе. Теперь, товарищи, начнем заслушивать ваши рапорта. Говорить кратко и только по делу!

Во время заслушивания кратких отчетов глава московской комиссии мрачнел прямо на глазах. Не успел сказать свое последнее слово заместитель начальника уголовного розыска, как резко вскочил на ноги бывший латышский стрелок:

– Я правильно понял вас, товарищ Дровин, что зампред Вязигин сорвал вам операцию по задержанию белогвардейской банды?

Заместитель начальника уголовного розыска понимал, что Озолиньш не просто назвал жиганов белогвардейцами, тем самым переведя их из разряда обычных уголовников в политических врагов, а зампреда ГПУ Вязигина – в их, пока еще косвенного, пособника. Дровин невольно бросил взгляд на сидевшего зампреда и поразился, как тот изменился за эти несколько минут сейчас его лицо словно было застывшая маска из белоснежного гипса. Чувство злобы на него как-то разом пропало, но что-либо менять Дровин не хотел, да уже и не мог. Он не хотел рисковать ни своей карьерой, ни своей жизнью ради какого-то Вязигина, вообразившего себя большим начальником, поэтому, вытянувшись, как на строевом смотре, отчеканил:

– Так точно, товарищ Озолиньш!

– А почему вас не поддержал начальник милиции Дударев? Разве он был не в курсе?

– Он присутствовал на том совещании, товарищ Озолиньш!

– А где ваш начальник товарищ Лапоткин? Почему его нет в этом зале?!

– Лежит в госпитале. Чахотка.

– Хорошо. Тогда вернемся к нашему делу. Если бы ваша засада сработала, то налета на ценный груз, как я понимаю, не было бы? Так, товарищ Дровин?

Бледные Вязигин и Дударев сидели, замерев, под скрестившимися взглядами десятков людей. Если зампред сидел с бледным лицом, глядя застывшим взглядом куда-то в пространство, то толстый Дударев постоянно вытирал платком красное и вспотевшее лицо. Оба уже поняли, что именно они стали закладными жертвами, которых пустят под топор, но при этом в них жила маленькая надежда, что гроза пройдет мимо.

– Так точно, товарищ Озолиньш! – понимая, что он только что подписал приговор своим, уже бывшим, коллегам, снова отчеканил замнач уголовного розыска.

– Мне известно, что перед приемкой ценного груза было собрано секретное совещание, на котором присутствовали Вязигин и Дударев. – То, что он их назвал по фамилиям, без упоминания должностей, говорило о том, что по ним Озолиньш для себя уже все решил. – Еще мне известно, товарищ Дровин, что до сих пор так и не выяснено, кто передал информацию белогвардейским сволочам.

– Мы прилагаем все усилия, товарищ Озолиньш, чтобы выйти на предателей! – подтвердил его слова Дровин, который чувствовал себя марионеткой, за чьи веревочки прямо сейчас ловко и со знанием дела дергал москвич.

После этих слов на несколько секунд в зале наступила тишина, потом послышался легкий шум. Собравшиеся здесь представители городских властей, до этого застывшие в напряжении, сейчас приходили в себя, облегченно вздыхая, понимая, что на этот раз гроза прошла мимо.

– Вязигин и Дударев, встаньте! – Когда те вскочили, Озолиньш продолжил. – На время расследования вы оба отстраняетесь от работы и переходите в распоряжение следователей. Сдать оружие и удостоверения! Увести их! – отдал следующий приказ бывший латышский стрелок.

Если бывший начальник милиции с поникшим видом дал безропотно себя разоружить и вывести из зала, то Вязигин пытался оказать сопротивление, крича, что он не виноват.

Заседание продолжалось еще около часа, пока с места не встал глава московской комиссии.

– Товарищи! Мы не для того утверждали власть народа, чтобы дать разным контрреволюционным гадам делать все, что им вздумается! Мы переживаем тяжелое время, у нас есть внутренние и внешние враги! Вы сами убедились, как хитро и подло действует белая сволочь! Тут и похищение начальника следственного отдела ГПУ, и налет, в результате которого нашему советскому государству был нанесен значительный финансовый урон! Что это, как не подрывная работа белогвардейского подполья?! Как же вы, товарищи, смогли допустить подобное безобразие! А бандитская вольница, которую развела местная милиция?! В большом городе стреляют среди белого дня! Это как понять?! Как все вы, которые сейчас сидят в зале, можете смотреть в глаза рабочему пролетариату и колхозному крестьянству?! Впрочем, мы приехали не за тем, чтобы вас стыдить, а чтобы заставить работать в полную силу! На сегодня все, товарищи!

Идя по улице, я своим видом не выделялся из толпы. Вид приличный, но пиджак слегка не по росту, брюки и туфли явно не новые. Кольт остался в саквояже вместе с револьвером, поэтому сейчас у меня в кармане пиджака лежал только небольшой браунинг.

В свое время Коромыслов дал мне хороший совет: сходить на биржу труда и обзавестись справкой, что стоишь на учете. Какая-никакая, а бумажка с печатью. Не поленился, сходил и встал на учет. Теперь у меня кроме трудовой книжки была еще одна бумага, заверяющая, что я без пяти минут пролетарий, который вот-вот устроится на завод.

Пересчитал деньги. Девяносто пять рублей – полторы-две месячных зарплаты. Хватит на все и еще останется. В лавке мне теперь делать было нечего, прощаться ни с кем не собирался, к тому же не сегодня завтра найдут трупы Терентия с подручными, и тогда начнутся крупные разборки между бандами, новый дележ территории. У меня и сомнений не было, что по малинам и шалманам уже начали ходить самые разные слухи о непонятном исчезновении Кастета, и это притом что я еще не знал о непонятной смерти Резаного и исчезновении Сыча.

Прошел мимо афишной тумбы, где рабочий сдирал скребком афишу, сообщавшую о гастролях Новосибирского театра красного авангарда, который, закончив гастролей, вчера уехал из города. Так я никогда и не узнал, что вместе с ним уехали оставшиеся в живых члены банды жиганов, которые играли второстепенные роли в спектаклях, а также занимались административными и хозяйственными вопросами, монтажом и установкой декораций. Банда из восьми офицеров, воевавших у Колчака и дико ненавидевших советскую власть, последние два года ездила «на гастроли» по всей Сибири, совершая налеты и грабежи, при этом не оставляя никого в живых. Идею использовать театр как прикрытие подал бывший капитан Лужин Аркадий Ипполитович, страстный театрал. Он нашел нескольких любителей, которые составили актерское ядро театра, а затем для постановки спектаклей пригласили одного из пролетарских сценаристов Василия Савраскина, которого им предоставил Новосибирский городской комитет по культуре и агитации. Таланта у него не было никакого, зато он обладал бурной фантазией и верой в свою гениальность. Именно он составил пролетарский репертуар для нового театра, который был утвержден специальной комиссией. Так появился новый театр, который, как считали некоторые критики, вполне соответствовал духу времени.

За эти годы банда обросла многочисленными связями и информаторами в самых разных слоях общества и органах советской власти. Бывшие офицеры, а теперь налетчики и убийцы, прекрасно понимали, что рано или поздно их везение закончится, поэтому последние несколько месяцев искали дело, которое позволит им уйти на покой.

Два молодых человека, фотографии которых мне в свое время показал Силантий, работали в банке и были в числе информаторов, работавших на жиганов. Когда они запаниковали, их пришлось убить. Это сделал Сыч, в прошлом царский офицер, штабс-капитан Сычев Андрей Станиславович. Убийство ювелира с семьей и расстрел вора на одной из малин было просто вызовом ворам и карательным органам советской власти. Вот, смотрите, какие мы, никого не боимся!

Театр приехал на гастроли за две недели до прибытия ценного груза. Общий план нападения уже был, осталось только привязать его к местности. В этой операции также принимал участие Сыч, который за сутки до налета убил Резаного для того, чтобы еще больше запутать и запугать воров. После налета бывшие офицеры похоронили погибших товарищей, отыграли вечерний спектакль, а на следующий день уехали с театром и награбленными деньгами.

Остановившись, я попытался решить, куда лучше пойти обедать, как вдруг вспомнил о приезде французской миссии Красного Креста.

«Таня вроде сказала, что поезд придет через полтора часа, – достал часы, щелкнул крышкой. – Еще есть… двадцать минут».

– Эй! Извозчик! – крикнул я, завидев пролетку.

Комиссию по встрече французской миссии я увидел сразу. Два крепких парня держали плакат, на котором было написано на двух языках «Да здравствует русско-французская дружба». За ними стояли музыканты и наяривали торжественный марш, но стоило мне подойти поближе, как оркестр замолк, и начал произносить речь какой-то ответственный товарищ. Таня, стоявшая рядом с ним, вела синхронный перевод.

Французский Красный Крест, как я понял, представлял собой группу из пяти человек: двое мужчин и три женщины, всем от тридцати до сорока пяти лет, по моим возрастным оценкам. По окончании торжественного приветствия глава французской миссии произнес ответную речь о важности русско-французской солидарности, после чего французы разделились. Мужчину и двух женщин под звуки вновь заигравшего оркестра встречающие повели к выходу из вокзала, а двое французов, мужчина и женщина, остались и вернулись в вагон вместе с двумя товарищами из встречающих.

«Наверное, пошли пересчитывать то, что привезли товарищи французы», – решил я, продолжая наблюдать.

Спустя короткое время вагон с французами отцепили от состава и маневровый паровоз отогнал его к железнодорожным складам, а спустя двадцать минут туда прибыло отделение красноармейцев с командиром для охраны. Наблюдая издалека, я видел, как командир представился, а после того, как получил соответствующие указания, оставил двух красноармейцев для охраны, а остальных повел, очевидно, на вокзал.

Все, что мне надо было, я увидел, а теперь можно было поесть и поискать себе гостиницу, подальше от центра города, а заодно подумать, что дальше делать с семью килограммами золота и килограммом платины. Это была моя половина добычи, не считая девяти с половиной тысяч рублей, трех десятков золотых ювелирных изделий и бархатного мешочка с двумя десятками драгоценных камней.

«Везти с собой или закопать где-нибудь за городом?» – в который раз спросил я сам себя, но так и не нашел правильного для себя ответа.

Вечером, выходя ужинать, я увидел на улице солдатский патруль, проверявший документы, а чуть позже слышал разговор людей, сидевших за соседним столиком, говоривших о каком-то приказе и военных мерах, которые предприняла местная власть для установления порядка в городе. У меня даже сомнений не было, что с прибытием столичной комиссии в городе начнется бурная деятельность по выявлению врагов народа.

«Очередной виток наведения порядка, или, как говорят испанцы: когда появляются новые святые, старые уже не творят чудес».

На следующий день в половине одиннадцатого я подошел к зданию, где жила Наталья Алексеевна. По дороге мне довелось услышать, что эта ночь, как и предыдущие, прошла беспокойно, где-то слышалась стрельба, а кого-то арестовали. Насколько верны были эти слухи, я не знал, но при этом был настороже.

С беззаботным видом пройдя мимо школы и не заметив ничего подозрительного, вернулся, вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и постучал в дверь комнаты Натальи Алексеевны. Послышались тяжелые, шаркающие шаги, и дверь открылась. Пожилой женщине было явно нехорошо. Бледное лицо и тени под глазами.

– Здравствуйте, Наталья Алексеевна. Извините, я не вовремя?

– Нет, Егор. Просто я переволновалась, но уже выпила лекарство, и минут через десять все будет хорошо. Вы проходите.

Пройдя в комнату, я увидел сидящего за столом мужчину, в котором сразу узнал француза, главу французской миссии Красного Креста. При виде меня он встал, а хозяйка квартиры, наоборот, тяжело опустилась в кресло.

– Извините меня, господа. Ноги не держат. Знакомьтесь.

– Здравствуйте. Егор Аграфов, – начал я разговор на французском языке.

– Добрый день. Мишель Мориньи. Я ожидал, что вы будете старше.

– Что есть, то есть, господин Мориньи. Рад нашему знакомству.

– Мне тоже очень приятно. У вас хороший французский, только вы как-то интересно говорите. Впрочем, это неважно. Наталья Алексеевна ручается за вас, но, несмотря на это, у меня к вам будет несколько вопросов. Вы не против?

– Нет. Давайте присядем.

– Скажу сразу: хочу получить от вас предельно честные ответы, – на это я согласно кивнул головой. – Вы воевали на стороне советской власти или белой армии? Или, может, где-то служили?

– Нет. До семнадцати лет я жил в скиту, до того самого дня, пока его не сожгли, а всю мою родню не убили. Меня захватили раненого, затем был суд и четыре года тюрьмы. Бежал и теперь я здесь. Еще добавлю. Лет десять назад к нам прибилась пара, муж и жена. Кто они, не знаю, сами не говорили, а я не интересовался, только это от них моя грамотная речь и французский.

– Из всего сказанного можно сделать вывод: вы в розыске и вас ищут власти. Так?

– Да.

– Меня уже поставили в известность местные власти, что в городе предприняты дополнительные меры по наведению порядка. Надеюсь, это не из-за вас поднялся переполох в городе?

Я весело рассмеялся, потом сказал:

– Нет, меня здесь еще не удостоили такой чести.

Француз задумался, потирая подбородок.

– Я так понимаю, вы человек риска. Вам уже приходилось убивать?

– Да, – ответил я твердо. – Приходилось.

– Мне нравятся подобные вам люди, которых не сумели сломать ни жизненные обстоятельства, ни выпавшие на их долю несчастья. У вас есть цель в жизни? Не мелкая, вроде накопить денег и купить магазин или кафе, а большая, серьезная, за которую можно и жизнь отдать.

– Не знаю, наверно, нет. Сейчас я просто хочу посмотреть мир, – схитрил я, не понимая, чего от меня хочет француз.

– Мне тоже когда-то было девятнадцать лет, я был полон жизненных сил и мечтал покорить мир, – француз грустно улыбнулся. – Хорошо, Егор. Я возьму вас с собой и дам паспорт, но это все, что могу для вас сделать. Думаю, вы и сами понимаете, что в нынешнем положении границу вам официально не пройти.

– Мне большего и не требуется. Большое вам спасибо, господин Мориньи, за участие в моей судьбе. Что от меня требуется?

– Я выпишу вам паспорт на то имя, которое вы мне скажете. Вы готовы назвать его прямо сейчас?

– Паспорт ведь должен быть выписан на основании каких-то документов. Не так ли? Их не будут требовать для подтверждения?

– Это нансеновский паспорт. Если вы не знаете, то скажу, что этот документ был разработан в 1922 году норвежцем Фритьофом Нансеном, комиссаром Лиги Наций по делам беженцев. Вначале он выдавался русским мигрантам, а теперь и другим беженцам, которые не могут получить обычный паспорт. Этот паспорт выдается при двух обязательных условиях. Если есть документы, удостоверяющие личность человека, или при наличии документа, подтверждающего, что человек является эмигрантом. Только в нашем случае все проще. Тут только я решаю, выдать такой документ человеку или нет. И последнее. Подтверждающий документ лучше всего иметь, но, думаю, вам он не нужен. В любом случае вам придется нелегально перебираться через границу, а вот в Европе паспорт вам здорово поможет. Так как?

Я задумался. Замусоленная трудовая книжка явно не подходила для подтверждающего документа, даже наоборот, она вызовет подозрение.

«Тогда, может, взять свое настоящее имя и фамилию? Из той жизни? Александр Станиславович Доморацкий. Собственно, почему и нет?»

– Александр Станиславович Доморацкий.

Только я произнес, как княгиня с французом переглянулись, но говорить ничего не стали. Господин Мориньи записал карандашом на листочке мои данные.

– Кроме паспорта вы получите бумагу, в которой будет сказано, что вы наняты французской миссией Красного Креста в качестве волонтера. Теперь по поводу отъезда. Сегодня и завтра мы будем развозить по детским домам все, что привезли с собой. После того как полностью завершим свою работу, утром в день отъезда мы собираемся закупить продукты на дорогу, а в полдень состав тронется в путь. По крайней мере, нам так обещали местные власти. Думаю, что вам будет лучше присоединиться к нам в день отъезда. После того, как мы привезем продукты, власти снимут охрану, и тогда, как говорят, милости прошу к нашему шалашу.

– Меня все устраивает.

– Отлично. У вас есть два дня для решения личных дел. У вас есть какие-то вещи, на которые стоит обратить внимание?

– Оружие.

– Я так понимаю, что вы не шутите. Гм. У нас есть официальные разрешения на два браунинга, но при этом нас ни разу не проверяли и не досматривали, только на границе. Думаю, нам это и в дальнейшем не грозит… Хорошо. Берите оружие с собой.

Про золото, естественно, я промолчал. Незачем этому французу знать обо мне лишнее.

– Мне что-то надо приобрести? Например, постельные принадлежности?

– Да, это было бы хорошо, также купите полотенце и предметы личной гигиены. Еще вопрос, Егор. Вы не стеснены в средствах?

– У меня есть деньги. Что надо, куплю.

– Отлично. От вас потребуется тридцать рублей. У нас есть возможность готовить пищу в вагоне, а эти деньги будут вашей долей в закупке продовольствия.

Достав деньги, я отсчитал тридцать рублей и положил их на стол, затем посмотрел на хозяйку. Ее бледное лицо слегка порозовело и глаза больше не выглядели мутными стекляшками.

– Наталья Алексеевна, может, вам нужны лекарства? Только скажите, схожу и принесу все, что надо.

– Ничего не надо. Мишель мне все принес. Спасибо за заботу.

Француз поднялся. Вслед за ним и я вскочил на ноги.

– Прошу прощения, княгиня, у меня еще масса дел, но как только освобожусь, обязательно вас навещу. Думаю, это будет в день отъезда.

– Мишель, дорогой, я вас благодарю за участие в судьбе моих хороших знакомых.

– Не за что. До свидания.

За французом закрылась дверь. Я только открыл рот, чтобы попрощаться, как Наталья Алексеевна сказала:

– Александр Станиславович, пожалуйста, задержитесь на несколько минут.

– Слушаю вас, княгиня.

– Вам это имя лучше подходит, и мне даже кажется, что это ваше настоящее имя, а не выдуманное. Впрочем, я не для этого вас остановила. Если правда все то, что вы рассказали, то лучшего телохранителя для нашей милой Сашеньки и не сыскать.

– Все, сказанное мной, правда. Только я вас не совсем понимаю, Наталья Алексеевна. Ей угрожает опасность?

– Не в прямом смысле. Только вот мысли о том, чтобы повлиять через девочку на ее родных, у некоторых людей вполне могут возникнуть.

Сложить два и два нетрудно для человека, знающего арифметику, так же как сделать вывод из только что сказанных слов. Похищают детей только маньяки или те, кто знает, что это ребенок богатых родителей, вот только сложившаяся ситуация однозначно говорила о втором варианте.

– Наследница. Я правильно понял?

– Правильно. Наше милое дитя, Сашеньку, очень сильно, с большим нетерпением, ждут за границей. Это все, что я могу вам сказать.

– Да мне больше и не надо. Вот только непонятно одно: почему не поручить господину Мориньи официально перевезти девочку за границу? У него, мне так кажется, намного больше возможностей.

– Тут не все просто, Александр Станиславович. Даже не знаю, вправе ли я вам это говорить, – княгиня замолчала, было видно, что она колеблется. – Впрочем, скажу. Мишель из тех людей, которые думают, что еще не упущено время и историю России можно повернуть вспять. Такие, как он, сидят в Париже и Берлине и думают, что комиссарам уже недолго осталось быть у власти, раз они ввели такую экономическую политику. Они думают, что надо только выждать момент, а затем подтолкнуть народ, и здесь снова воцарится новая, обновленная Россия. Вот только им для этого нужны люди, очень много денег и оружия. Вы следите за моей мыслью, Александр Станиславович?

«Значит, этот француз, спрашивая меня о великой цели, таким образом прощупывал меня. Занятно».

– Да, Наталья Алексеевна, вот только перестаньте величать меня по имени-отчеству. Саша, этого достаточно. По вашим словам, если я все правильно понял, господин Мориньи является представителем эмигрантских кругов, которые занимаются подготовкой подобного восстания. А ваши опасения основаны на том, что, узнав, кем является девочка, он может пойти по пути шантажа.

– Вы удивительный молодой человек. Вы не только все правильно поняли, но и верно расставили акценты.

– А вы сами во что верите, княгиня?

– В Россию, которая когда-нибудь вернет себе свое истинное могущество! Только, думаю, это будет очень нескоро. Сейчас у меня такое ощущение, что наше отечество с каждым годом погружается все глубже в черную трясину, – она тяжело вздохнула. – Впрочем, не будем говорить о грустном, Саша. У меня к вам только одна просьба: надо будет – выручите, спасите, защитите Сашеньку.

– Не волнуйтесь, сделаю все, что будет в моих силах. Теперь у меня к вам вопрос. Сколько вам нужно денег, чтобы хорошо жить и не работать?

– Вы, молодой человек, неправильно ставите вопрос. Мне моя работа нужна для души, для ощущения, что я кому-то еще нужна!

– Не сердитесь на меня, Наталья Алексеевна. Я был неправ. Просто мне хотелось сделать вам перед отъездом подарок.

– Озадачили вы меня, Александр. На меня тратили деньги, дарили драгоценности, возили в Ниццу, на Ривьеру… Как давно это было, – ее глаза сверкнули. – Бросьте! Вам деньги нужнее!

– Я вам оставлю тысячу рублей. На пирожные.

Глаза пожилой женщины повлажнели.

– Что-то я расчувствовалась. Все, Саша. Ухо дите.

Все же ненадолго, но мне пришлось задержаться, чтобы взять часть золота, с которым я направился к знакомому часовщику, чья будка находилась рядом с рынком. Стоило мне появиться у окошечка, как хозяин будки меня сразу узнал.

– Никак, Старовер пришел? – насмешливо поинтересовался часовщик. – Опять бимбер принес?

«Кличку знает. Ржавый, скотина, донес. Не нужно ворам знать, что у меня есть золото, – с неудовольствием подумал я. – Ладно. Рискну».

Вытащил из сумки, висящей на плече, слиток в двести граммов с царскими орлами и пробой. Часовщик приподнялся со своего места, но при этом не касаясь слитка, внимательно его осмотрел, потом снова сел. Какое-то время смотрел на меня, облизывая губы, потом сказал:

– Серьезно. Еще рыжовье есть?

– Есть. Еще два таких слитка и три десятка рыжиков.

– Десятки какие, царские?

– А ты какие хотел, советские? Так берешь?

– Беру, конечно.

Мы договорились с ним о цене и месте новой встречи. Новый знакомый меня не подвел: ни в засаду не привел, ни на рубль не обманул. Судя по всему, у воров обо мне осталась память как о фартовом пацане, которого не стоит обманывать.

Мне было неизвестно, как и что будет со мной, где придется жить и с какими людьми сведет судьба, а потому мне нужна полная свобода и у меня должны быть развязаны, а как об этом может идти речь, если у тебя в руке саквояж, набитый золотом. Мысль о том, чтобы положить золото в банк, как пришла, так и ушла. Я бы оставил часть золота «декабристкам», вот только они ссыльные, да еще под надзором, пусть даже номинальным, и если власти найдут у них золото, то большой беды не миновать. К тому же княгиня наотрез отказалась брать золото, и мне с большим трудом удалось уговорить ее взять тысячу рублей.

За сутки до отъезда у меня состоялся с Натальей Алексеевной разговор. Говорили о будущем России, о Париже, куда я обязательно должен съездить, потом зашел разговор обо мне.

– Саша, вы меня извините, но вы выделяетесь среди всех, кого я когда-то знала и кого сейчас знаю. Я не верю, что вы старовер или беглый преступник. Вы какой-то другой.

– Спорить не буду. Другой так другой, – я видел, что своими словами разочаровал княгиню, явно рассчитывавшую на другой ответ.

Какое-то время мы сидели молча. Княгиня о чем-то думала, потом достала свернутый листок и протянула мне:

– Возьмите. Там имена двух человек и два адреса. Один из них Моисей Львович Фейсман. Он антиквар, но при этом хорошо разбирается в драгоценных камнях. Коллекционер, собирает марки. С того дня, когда мы с ним виделись в последний раз, прошло три года. У меня нет о нем сведений, но он тот еще хитрый проныра, который выплывет при любой власти. О полном доверии к нему и речи быть не может, но, если вы предложите ему нечто выгодное, он будет биться как лев за свою прибыль. Если у него возникнут какие-либо сомнения в отношении вас, напомните ему про колье с изумрудами. Это было перед самым отъездом в Красноярск. Мне нужны были деньги, и я была вынуждена продать дорогую для меня вещь. Это был подарок… Впрочем, это уже не важно. По второму адресу раньше жила Гришутина Авдотья Васильевна. Добрейшей души человек. Несколько лет, до моей ссылки, она была моей компаньонкой. Судя по тому, что я слышала, Москву сейчас расселяют и уплотняют, поэтому не могу твердо сказать, что вы найдете ее по этому адресу. Человек, который ездил в Москву полтора года назад, нашел Авдотью по моей просьбе и узнал, что она сейчас работает в Цветковской галерее, смотрителем. Я хочу, чтобы вы передали ей письмо.

– Сделаю. Найду Гришутину и передам ей ваше письмо.

Несмотря на выход на московского антиквара, я не передумал и расстался с большей частью своих богатств. Оставил себе мешочек с драгоценными камнями, несколько слитков золота и платины и с полсотни царских десяток, а остальное зарыл. Только вот что странно. Всю жизнь мечтал о сундуке с сокровищами, а стоило его найти, как раздаю их налево и направо, причем без особого сожаления, да еще часть закопал, при этом зная, что, скорее всего, сюда больше не вернусь.

Дальше разговор перешел на наш отъезд, и я неожиданно узнал, что с нами едет Татьяна Владимировна, у которой, как оказалось, родная тетка проживает в Москве. Она давно хотела ее навестить, а тут все так удачно сложилось с поездкой.

Затем Наталья Алексеевна рассказала мне о приходе Мишеля Совиньи и о том, что французской миссии Красного Креста предложили, в связи с осложнившейся обстановкой в городе, сдать все то, что они привезли, государственным органам опеки, которые сами займутся их распределением. Он дал согласие, а приходил специально, чтобы сказать, что паспорта и бумаги на всех выправлены, а кроме того, если есть желающие, то они могут уже сегодня перебраться жить в вагон. Для нас четверых выделено два двухспальных купе. Девочка будет жить с Татьяной Владимировной, а я разделю купе с Лукой Никитичем.

Наш разговор закончился поздно вечером.

– Прощайте, Наталья Алексеевна.

– С богом, Александр.