Глава 2

Лэндон Бейкер

29 декабря

– Ну, и напугал ты нас, приятель, – откуда-то издалека доносится голос, который мне не сразу удается идентифицировать.

Меня стремительно засасывает в воронку, вырывая из комфортного состояния невесомости и легкости. Радужный туман, ставший почти родным, рассеивается, трансформируясь в геометрические грубые рисунки, с каждый новым витком спирали, обретающие объем и форму, а спустя мгновение и цвета: яркие, бьющие по глазам даже сквозь закрытые веки. Я сжимаю их по инерции, не чувствуя в полной мере мышечных сокращений. Только колющую боль, медленно растекающуюся по конечностям. Черт, а это больно. Когда находишься по ту сторону, успокаивая пациента и убеждая, что его состояние вполне естественно – предоставления об истинных физических муках приходящего в состояние больного – весьма поверхностны. Теперь мне известно, какого это – возвращаться с того света.

– Давай, открывай глаза, Лэнд. Показатели говорят, что ты уже с нами, – снова трубит голос. Теперь совсем близко. Я пытаюсь пошевелить пальцами на правой руке, и только когда это получается, разжимаю веки. Если мозг помнит, какая рука правая, а тело распознает команды, мои дела очень даже неплохи.

– Черт, – хриплю я, щуря заслезившиеся веки. Придурок Ресслер решил меня ослепить своим именным фонариком, который я же ему и подарил на наш профессиональный праздник.

– Рефлексы в норме, Бейкер, – удовлетворённо произносит опознанный бас, в следующее мгновение стаскивая с меня кислородную маску. – Дышать можешь?

Я киваю, обессиленно закрывая глаза. Слабость неимоверная, любое движение дается с трудом и отдается в мышцах болезненной ломотой. Ощущение, что я проспал сутки и не прочь вздремнуть еще.

– Ты крутой, чувак. Через недельку по пиву в баре дернем за твоё выздоровление, а может и Новый Год отметить вместе получится, – бодро говорит Ресслер.

Я скептически приподнимаю уголок губ, на полную усмешку не хватает сил. Черт, я ведь и правда думал, что подобная чушь помогает моим пациентам быстрее прийти в себя. Мне хочется послать его к черту. Очень сильно. Матом. Но не уверен, что выговорю.

– У меня пара вопросов, Лэнд, и я свалю, – словно прочитав мои мысли, до тошноты жизнерадостно вещает Ресслер. – Не волнуйся, я не заставлю считать тебя мои пальцы и спрашивать, как тебя зовут и какой сейчас год. Не думаю, что четыре дня комы вычистили твой мозг. Да, и выглядишь ты вполне разумным, но слегка помятым.

Я резко открываю глаза, фокусируя взгляд на лице друга. Четкость сильно нарушена, но распознать знакомые черты и даже мимику я способен.

– Ладно, не слегка, – ухмыляется Ресслер. – Как с перепоя. Недельного. Знаю, что с тобой такого не бывает, но, когда сможешь посмотреть на свое отражение, будешь примерно представлять, чем чреваты запои.

Наверное, меня должно это улыбнуть, но я чувствую только раздражение. Снова прикрываю глаза, устав от избытка белого. Четыре дня комы. Мой мозг в порядке, дышу самостоятельно, двигательные функции сохранились, выгляжу, как дерьмо, но Джон планируется напоить меня пивом через неделю. Супер. Жизнь продолжается. Вот теперь можно и улыбнуться.

– Ты помнишь, что произошло? Можешь кивнуть, если тяжело говорить, – гораздо более серьезным тоном снова заговаривает Ресслер. А я только расслабился и порадовался, что легко отделался, а он снова заставляет меня думать вместо того, чтобы дать поспать. – Завтра тебя будут пытать полицейские, Лэнд, – извиняющимся тоном добавляет Джон. – Будет лучше, если ты будешь готов. Лишний напряг твоей голове сейчас точно не нужен.

– В меня стреляли, – не открывая глаза, скриплю я, воссоздавая в памяти рваные фрагменты. – В доме отца. Из его ружья. Или… во дворе. Не помню. Все двоится.

– Не напрягайся, – ладонь Ресслера опускается на плечо, ощущается тяжелой и горячей. – Все восстановится, когда ты немного отдохнешь. Лэнд, а ты помнишь, кто стрелял?

– Я его не знаю. Какой-то наркоман, – качаю головой и морщусь, судорожно втягивая воздух. Вся левая часть шеи пульсирует от боли, а перед глазами вспышками мелькают последние кадры перед выстрелом. – Взломал замок на сарае. Я слышал, как стучит дверь, – пульсация в висках усиливается и я, как наяву слышу этот хлопающий звук. Бой часов, рев метели, звон колокольчиков, колючий аромат белых цветов, вкус кленового сиропа, карамельный шелк волос и мелодичный женский смех, от которого горит в груди.

«Ты снова все перепутал. Я Снежинка, а ты мой Викинг».

«Твой?»

«Сегодня – да, а завтра… Я даже боюсь загадывать, что нас может ждать дальше».

«А если мы загадаем вместе?»

«В полночь?»

«В полночь»

Я с трудом сглатываю разливающуюся во рту горькую сладость, забываю про Ресслера, чей пытливый взгляд сверлит мое лицо, и отматываю назад, хватаюсь за лоскуты воспоминаний, ускользающих так быстро, что я едва успеваю догонять, и ускоряюсь на пределе возможностей, потому что все внутри кричит, что я обязан это сделать, и бегу… Бегу, утопая по колено в сугробах.

«Когда придете на мое выступление, пожалуйста, возьмите Балто с собой. Я очень-очень буду вас ждать, доктор Бейкер…»

Серебрящийся снег, скрипящий под ногами, декабрьский мороз, щиплющий лицо, миллиарды снежинок над озером, и одна, уникальная, легкая, хрупкая, кружащаяся в танце. Я ловлю ее, пытаюсь удержать в своих ладонях, сохранить, защитить от ветра и холода, согреть, и у меня получается…

«А чего хочешь ты, Адалин?»

«Волшебства»

Жар пламени от камина, зажженные свечи, мои ладони, скользящие по красивой обнаженной спине, накрывающие татуировку внизу позвоночника.

«Она символизирует человека, который подарил мне жизнь», – мягкий шепот задевает что-то внутри, обдает теплом, мои пальцы плавятся, сливаясь с ее кожей, становясь частью рисунка.

«Чего ты больше всего боишься, Снежинка?

«Одиночества».

Картинка дрожит и рассыпается, раскалывается на триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна. Так же, как она.

«Не исчезай», – мысленно кричу я, и успеваю удержать ее грустную улыбку, и, протянув руку, поймать маленькую ладонь. Голову пронзает резкая боль от грохочущего звука, взрывающего барабанные перепонки.

А потом мы падаем… ныряя еще глубже, в ледяную прорубь, в белый плен тумана, где я продолжаю держать ее пальцы и слышать тихий ласковый голос:

«Возвращайся домой, Лэндон. Я буду ждать тебя. Двадцать четыре на семь».

– Девушка, со мной была девушка, – открыв глаза, хрипло выговариваю я. Датчики пищат, кривая сердечного ритма скачет, а тело покрывается холодной испариной.

– Эй, что такое, приятель? – Высокая фигура Ресслера загораживает свет, когда он обеспокоенно наклоняется надо мной. – Успокойся, ладно? Или мне позвать Спаркл?

– Спаркл? – переспрашиваю я, пытаясь хоть как-то упорядочить творящийся в голове хаос.

– Лиззи Спаркл. Твоя медсестра. Она работает в клинике чуть больше года. Ты ее помнишь? – тревога в голосе Ресслера звучит отчетливее.

«Счастливого Рождества, доктор Бейкер… Передавайте мои поздравления вашей жене».

– Черт, – хочется завыть в голос, но получается только проскрипеть. – Да, я помню Лиз, – замолкаю прежде, чем выдать, что я помню двух Лиз Спаркл. С одной столкнулся в сочельник перед тем, как сесть в свой автомобиль и уехать за город, а вторая …

«Ты, не думал о том, что пора вернуться, Лэнд?»

Это невозможно объяснить. Чувствую себя одним из безумцев, рассказывающих об около смертных иллюзиях. Как врач, я знаю, что всем этим видениям есть теоретическое научное объяснение, но почему-то мой собственный опыт не вписывается ни в один логический довод. Я или свихнулся, или… не знаю, но разберусь.

– Девушка была? – повторно спрашиваю у Ресслера, до побелевших костяшек сжимая больничную простыню.

– Девушка была. Вас доставили в одной скорой, Лэндон. Но ты не мог ее видеть, – немного помолчав, произносит Джон. – Если только…

– Если что? – нетерпеливо перебиваю я.

– Вы договорились встретиться в родительском доме? – присев на стул, Ресслер устремляет на меня вопросительный взгляд. – Мне можешь сказать. Твоей жены здесь нет.

– Что? – недоумеваю я.

– Брось, Бейкер. Не ты первый заводишь интрижку с бывшей пациенткой. У меня такое тоже случалось. Я узнал ее. Правда, с трудом. Ада Скай, травма позвоночника, бывшая чемпионка по фигурному катанию. Подросла малышка, – он понимающе ухмыляется, а у меня сводит челюсть от напряжения. – Вам обоим повезло, Лэнд. Сомнительно, но повезло.

– Я ее не видел, Джон, – мотаю головой, забыв о ранении, и вновь кривлюсь от резкой боли.

– Понятно, что не видел, – кивает Ресслер. – Я о чем и говорю. Она не доехала, попала в аварию. Ее парень вызвал скорую.

– У нее есть парень?

– Джастин, – кивает Ресслер. – Они говорили по телефону в момент аварии. Подожди… Ты не знал? Про парня?

Я предпочитаю промолчать, потому что в моих мозгах такая каша, что любое сказанное слово может быть принято, как бред сумасшедшего.

– Ну, друг. Женатый мужик вряд ли имеет моральное право требовать у любовницы верности.

– Она не моя любовница, – произношу звенящим шепотом.

– Да, не нервничай ты так, – успокаивает Ресслер, заставляя меня чувствовать себя еще большим психом. – Я же сказал, что Сильвия ничего не узнает. Можешь расслабиться, Джастин тут только один раз появился, а Скай все ночи тайком пробиралась твою палату, пока ее Сил не застукала. Так что сказки будешь сочинять кому-то другому. Я не идиот, и осуждать никого не собираюсь.

– Мне незачем врать. Мы разводимся с Сил.

– Вот как, – задумчиво протягивает Джон. – А я думал, это слухи.

– Сильвия получила бумаги. Еще до Рождества.

– Но не подписала? – звучит, скорее, как утверждение, нежели, чем вопрос.

– Нет.

– Понятно, – вздохнув, Ресслер поднимается со стула. – Ты крепись, друг. Выглядишь лучше. Твоя жена в холле. Ждет, когда сможет поговорить с тобой. Ты как? Выдержишь?

– Не сейчас, – отвечаю я. – Скажи мне, что с девушкой. С Адалин.

– Она в порядке. Готовят к выписке.

– Когда?

– По-моему, завтра, но я уточню. Я позову Лиз? Ты нам должен миллион анализов. Пусть тут с тобой порезвится от души, – широко улыбается Ресслер. Чертов садист. – Кстати, вставать без моего присутствия не советую. И первое время лучше воспользоваться транспортным средством, – советует Джон, кивнув на кресло-каталку.

– Да, пошел ты, лучше буду ползать, – огрызаюсь я.

– Хамишь. Теперь я тебя узнаю, – подняв большой палец вверх, смеется Ресслер.

Адалин Скай

Я пытаюсь сосредоточиться на строчках захватывающей книги, но ни одно предложение не идентифицируется моим измотанным мозгом. С тем же успехом я могла бы читать на китайском языке. Думаю, подобные чувства в общей комнате ожидания клиники, терзают не только меня. Да и в книгу уткнулась я исключительно потому, что не хочу разглядывать встревоженные лица окружающих, на которых написано, что они готовы отдать любые деньги за скорейшее исцеление своих родственников. И еще больше не хочу видеть, как время от времени, из лабиринтов больницы выходят напряженные медсестры, сообщающие семьям больных неприятные новости. Меня бросает в дрожь, от одной только мысли, что прямо в эту секунду, Лэндон возможно…нет, исключено. Викинг никогда не сдастся.

Ближе к полуночи, когда общий холл немного пустеет, а мои глаза окончательно отказываются воспринимать текст, я, наконец, убираю книгу. Взгляд сам падает на пролетающие под косым углом снежинки. Подсвеченные уличными фонарями, они похожи на звезды, рассекающие черное небо. Отложив томик в сторону, я подхожу к окну, любуясь Рождественской елкой, которой метель придает особое очарование и праздничное настроение. Через несколько дней Новый год. Так хочется оставить все плохое в старом году…

– Новый год – новая жизнь. Я обещаю. Только…верни мне Лэндона, – тихо шепчу я, обращаясь к тому…невидимому и всемогущему, кого мы всегда вспоминаем в лишь трудные минуты.

Вдруг, я замечаю, нечто странное. Того, что определенно не видела раньше. Может, не обратила внимания, но это не имеет значения. Взгляд цепляется за оттенки голубого дерева, полностью повторяющего очертания нашего с Лэндоном дома, только в миниатюре. Он стоит на специальной подставке, с другой стороны он елки, и, обходя дерево, я подхожу к особой реликвии.

«Памяти доктора Бейкера», – золотыми буквами блестит до боли знакомая надпись. Кажется, я уже ее видела. Более того, не где-нибудь, а прямо на этом же месте. Когда…впервые разговаривала с Лэндоном, будучи подростком. Сломленной олимпийской чемпионкой, некогда летающей на льду, вынужденной совершать свои первые скромные шаги на костылях.

«Дом есть у всех, Адалин. Даже если он не обладает физическими стенами, сердце знает и помнит, где ему было хорошо», – звучит в голове бархатистый голос моего Викинга.

Теперь я знаю, где мой дом. Рядом с Лэндоном. И даже если его кома затянется на долгие месяцы, я готова поселиться в больнице! Стать медсестрой, устроиться в администрацию, да что угодно…лишь бы быть рядом.

Человеку нужен человек. И мне так хочется верить, что я тоже нужна Лэндону…

Внезапно что-то в пространстве неуловимо меняется.

Затылок покрывается инеем, словно кто-то смотрит на меня в упор, прожигает сильным и волевым взором. Собственническим, густым, мужественным. Губы дрожат, сердце заходится…невероятно. Я чувствую его. Просто чувствую.

Оборачиваюсь, сосредотачивая все свое внимание на мужчине, одетого в больничную рубашку. Высокого мужчину, придерживающегося руками за стены. Его тело выглядит не таким сильным, каким я его помню, но горящий взгляд – вполне живым и осознанным.

Я торопею, не в силах сделать и шага, пока он медленно начинает сближение наших затерявшихся в пространстве орбит. Меня охватывает леденящий ужас от мысли, что Викинг не узнает меня, увидит во мне незнакомку или пациентку, которой не спится по ночам.

Смогу ли я объяснить? Станет ли он слушать? Захочет дать нам шанс? Или снова примет за сумасшедшую? Да и что я могу сказать, если сама ничего не понимаю? Может, я все придумала или это был сон, волшебный Рождественский сон.

Он делает всего лишь один тяжелый шаг, дающийся ему с усилием, а мое сердце успевает отстучать около двадцати раз. Я всматриваюсь в его черты, знакомые, родные, изученные пальцами, губами. Разве сны бывают такими реалистичными? Живыми? Настоящими? Нет. Они здесь. Каждые двадцать четыре часа на двоих. Кружатся между нами снежным калейдоскопом. Наш дом, метель, лай Балто, звон колокольчика на омеле и свечи, гаснувшие с первым ударом сломанных часов…

Я смахиваю со щек непрошенные слезы, когда Лэндон приближается вплотную. Сердце колотится так неистово, что трудно дышать. Не в силах сдержать обуревающих эмоций, я рвано всхлипываю. Нетерпеливо тяну к нему руки, и издаю беспомощный стон, прикасаясь ладонями к его скулам, вискам, кончикам волос. На ощупь изучаю его в реальности, осознавая, что невероятные ощущения стали в миллионы раз ярче, ослепительнее. Они лишают способности говорить, сбивают с ног, вызывают острое желание кричать и прыгать от радости, обнимать и душить своего несокрушимого Викинга в жарких объятиях.

Лэндон пристально и неотрывно смотрит на меня, пока я ласково тереблю его волосы, нежно поглаживаю забинтованную шею и ямку под горлом…вставая на цыпочки, нагло целую в пульсирующую вену, не закрытую специальными повязками. Будто приветствуя его четкий пульс и обещая, что моя терапия из поцелуев будет лучшим вариантом реабилитации после операции и комы.

– Привет, Викинг, – шепчу я, и замираю, растворяясь в его глазах. Не дышу, и, наверное, не живу в ожидании ответа.

– Привет, Снежинка, – слегка сиплым голосом хрипит Лэндон. Всего два слова, от которых моя душа уходит в пятки. – Больше не сбежишь? – его требовательный взгляд опускается к моим губам, и я понимаю, как сильно они дрожат. Не от страха и неуверенности, стертых парой фраз.

– Ты помнишь, – утверждаю я, делая первый свободный вдох за последние дни, и мне хочется рассмеяться от облегчения.

– И я точно не умер, – с немного растерянной улыбкой отзывается Лэндон. – Но, если честно, Снежинка, я в полном шоке и всю голову сломал, пытаясь понять, какого хрена происходит.

– Я тоже, – робко соглашаюсь и вздрагиваю от неожиданности, ощутив, как его рука обвивает мою талию, а горячие пальцы проскальзывают под футболку, осторожно поглаживая поясницу.

– Она там? – его голос звучит низко, едва слышно. Но я понимаю, о чем он спрашивает.

– Снежинка в твоих ладонях, – кивнув, улыбаюсь я и в который раз провожу пальцами по едва заметной щетине над четкой линией челюсти. – Я буду скучать по твоей бороде.

– Если хочешь, я отращу ее снова, – немного натянуто смеется он, и я полностью разделяю его смятение и неловкость. В реальности мы никогда не стояли так близко, не прикасались друг другу. Все будет, как в первый раз, и я вижу в его широких зрачках предвкушение и горячее обещание самого неповторимого кекса за все четыре Рождества, проведенных вместе.

– Что мы будем делать, Викинг? – спрятав лицо на его груди, тихо спрашиваю я.

– Все, что захотим, – улыбается он в мою макушку.

– Все-все?

– Нет никаких границ, Снежинка. Сейчас самое время загадывать правильные желания. Представь, как мы вместе справляем Рождество через пять лет. Какими ты нас видишь?