Глава 1

Год спустя. Канун Рождества.

Викинг

– Счастливого Рождества, доктор Бейкер, – бодро приветствует меня торопящаяся на смену молоденькая медсестра. Если посчитать, то это, как минимум седьмое поздравление за утро.

– Счастливого Рождества, – вежливо улыбаюсь в ответ.

На щеках девушки алеет румянец, оставленный морозом, в глазах горит лукавство и задор. Милая, старательная и энергичная девушка, с большими амбициями на будущее, иначе бы не вызвалась поработать в Рождество. Таких добровольцев на всю клинику наберется не больше двух.

– Надеюсь, что в этот раз наплыва пациентов не случится, – желаю я от всего сердца.

– Я справлюсь, док. И в свою очередь надеюсь, что вы эти сутки проведете не менее плодотворно, чем я, – задорно подмигивает медсестра. – Повеселитесь за нас всех, доктор Бейкер.

– Ничего не могу гарантировать, – качаю головой, напустив на себя загадочный вид. Только я успеваю подумать, что необременительный флирт с утра – лучшее лекарство от упадка сил, после ночной смены, как девушка выдает фразу, напрочь убивающую легкомысленный настрой:

– Передавайте мои поздравления вашей жене.

– Непременно передам, – не меняя интонации, говорю я. – Но до Рождества мы с ней вряд ли увидимся, и я надеюсь, что и после – тоже, – Медсестра озадаченно хмурится, собираясь сказать что-то еще, но я уже сворачиваю в следующий виток больничного лабиринта, выход из которого тем, кто попал сюда впервые, найти практически невозможно.

– С Рождеством, Бейкер, – лоб в лоб сталкиваюсь с профессором Биллом Карпентером, занимающим пост главврачом больницы с тех пор, как его покинул мой отец.

Билл «по-праздничному» предвзято окидывает меня пытливым взглядом из-под кустистых бровей. Когда я был ребенком, Карпентеры с их дочерью Сильвией приезжали к нам на Рождество, именно Биллу выпадала честь наряжаться в Санту и раздавать подарки. Я всегда узнавал его именно по густым бровям.

– Снова сбегаешь, свалив своих пациентов на Ресслера?

– Дружеская рождественская традиция. Джон не против, – с натянутой улыбкой отвечаю я, протягиваю ладонь для рукопожатия. – С Рождеством, Билл.

– Может, передумаешь ехать загород и отметишь Рождество у нас? Пэм приготовит свою фирменную индейку, – тон его голоса меняется, и я интуитивно понимаю, что речь сейчас пойдет о Сильвии.

– Сегодня не могу, – отрицательно качаю головой, предостерегая тестя от дальнейших высказываний. – Я заеду через пару дней, и мы все обсудим. Счастливого Рождества, и поздравь от меня Пэм.

– А Силли?

– Ее есть кому поздравить, Билл, – заверяю потемневшего лицом профессора, и, не дождавшись ответной реплики, ныряю в следующий коридор. Это последний поворот, дальше только широкий украшенный гирляндами холл с традиционной рождественской елью в углу, и стеклянная вертушка со светящейся спасательной табличкой «exit», за которой меня с нетерпением ждут три выходных дня.

Переодевшись в верхнюю одежду и собрав еще десяток оптимистичных «С Рождеством, доктор Бейкер», я, наконец, вырываюсь из стерильных стен больницы, спеша в объятия холодного сумрачного утра.

Подняв воротник пальто, я торопливо спускаюсь по ступеням и направляюсь к центральным воротам клиники. Под подошвами хрустит пушистый снег вперемешку с цветными брызгами от разорвавшихся хлопушек. Кудрявые полоски серпантина свисают с перил, цепляются за зеркала и дворники припаркованных автомобилей. Декабрьский по-праздничному трескучий мороз мгновенно перехватывает горло. В лицо ударяет порыв холодного ветра, покалывая щеки ледяными иглами. Рассвет наступит не раньше, чем через час, зимнее солнце не спешит просыпаться, но город давно не спит. Канун Рождества – особенное время, когда предчувствие волшебства буквально витает между домами, залетает в окна, звенит бубенцами и цокочет копытами пластмассовых оленей в красных шарфах.

Задержавшись на тротуаре, я вдыхаю полной грудью очищенный морозом воздух, и, прищурившись, от обилия мерцающих огней и гирлянд, смотрю на охваченных праздничной суетой улыбающихся прохожих, спешащих к своим семьям по сверкающим иллюминацией улицам мимо наряженных елок, пританцовывающих Санта-Клаусов, сверкающих витрин и парочки нетрезвых эльфов, раздающих прохожим леденцы в красивых обертках. Паутины яркого света тянутся от здания к зданию, попутно обнимая замершие голые ветви деревьев, оживляя каждое подмигивающими огоньками и словно предлагая присоединиться к сказочному представлению.

Повинуясь внезапному импульсу, оглядываюсь на фасад клиники. Под вывеской с названием переливается гирлянда всеми оттенками голубого, состоящая из сотни покачивающихся на ветру искусственных снежинок, так похожих на настоящие, что отражая свет праздничных огней, щедро валятся с неба на мои волосы, забираются за воротник, превращаясь в крошечные капельки воды от соприкосновения с горячей кожей. Удивительно, но вчера, торопясь на дежурство, я не видел ни гирлянду, ни снежинки. Или не заметил. Или, может быть, не хотел замечать.

– взрывается известной мелодией мобильный телефон проходящего мимо парня в ярко-синем пуховике. Быстро ответив на звонок, незнакомец скрывается за ближайшим поворотом, исчезая в снежной дымке. Забывая моргать, я несколько минут смотрю ему вслед, чувствуя на губах горечь нечаянных воспоминаний, и прокручивая в голове строки случайно услышанного куплета.

Удивительно, но я никогда не задумывался о смысле, сокрытом в тексте песни, льющейся из всех динамиков мира в канун Рождества. Или не прислушивался к словам. Или, может быть, не хотел слышать.

Этот куплет мог стать отличным саундтреком, но не только к прошлому Рождеству, закончившемуся почти так же, как и предыдущее. Сюжет слегка изменился, но финал остался неизменен: Снежинка снова растаяла. Исчезла прямо из постели, в которой мы заснули вдвоем после развратных акробатических экспериментов.

И как бы я глубоко не спал, мне сложно представить, как ей удалось выбраться из моей крепкой даже во сне хватки, собрать все вещички, уничтожить следы своего пребывания, включая недоеденный кекс (вкусный, к слову) и почти не тронутую бутылку шампанского. На алкогольные грезы сослаться тоже не получится. Мы успели выпить всего по бокалу до того, как обоим стало невыносимо жарко.

«– Если утром ты снова исчезнешь, у нас осталось всего несколько часов. Как бы ты хотел их провести, Викинг?

– Я никуда не исчезну, Снежинка. Ты так легко больше от меня не отделаешься. Но вопрос твой мне нравится. Насчет того, как я хочу…Тебе озвучить весь список?

– Лучше показать».

Я никогда так быстро не раздевался. Думаю, что и Снежинка тоже.

Мы не хотели терять время, ни одной минуты. Я тогда еще не верил, а она уже знала.

Все повторится.

Варианта на самом деле всего два. Либо Адалин играет со мной в какую-то непонятную игру, либо у меня прогрессирует шизофрения. А почему именно в Рождество? Да черт его знает. Кроме психиатра на этот вопрос не ответит никто.

Интересно, как часто у сумасшедших бывают бредовые состояния с эротическими фантазиями? И если я свихнулся, то почему меня накрывает именно в Рождество? Почему именно она, тоненькая Снежинка, с зелеными глазищами, худыми коленками и острыми локтями – главная героиня моих безумных иллюзий? А не, допустим, Меган Фокс или Натали Портман, чьи лица ежедневно улыбаются всему миру с экранов? Как я мог придумать карамельные волосы, белесый шрам под бровью, замороченную татуировку на узкой спине и снежный аромат белых цветов, мгновенно выключающий рассудок? Как можно потерять голову от девушки, которую никогда не видел и сам придумал?

Это же полный бред.

– Пора ехать, – проговариваю вслух, стряхивая охватившее меня наваждение и решительно сворачиваю к крытой парковке, где уже греется заведенный автомобиль.

– Ну, что приятель, ждет меня моя рождественская катастрофа или нет? – плюхнувшись на теплое сиденье, щелкаю по носу болтающегося на липучке мягкого Санта-Клауса.

Бестолковая игрушка безмолвно пучит стеклянные бусины глаз и улыбаясь, как будто с издевкой.

– Держишь интригу, – понимающе ухмыляюсь, стирая с лица бессонную ночь.

Ледяные, не успевшие отогреться с мороза, пальцы уверенно сгоняют нагло присевшего на веки Морфея. Часом ранее я прогонял его при помощи литра черного кофе, выпитого в компании Джона Ресслера, вот уже много лет подряд дежурившего за меня в Рождество.

После старательной и усердной медсестры, попавшейся мне недавно, Джон второй доброволец, соглашающийся работать в праздничные дни, когда все нормальные люди стремятся побыстрее попасть в свои наряженные дома и встретить Рождество вместе с самыми близкими и любимыми.

Вот только к подвигу Ресслера карьерные амбиции не имеют никакого значения. Он – просто друг, который просто помогает. Бескорыстно и ничего не требуя взамен. Просто потому что хороший друг понимает, когда нужна его помощь и просто предлагает сам. Все действительно просто в отношениях, не напоминающих обменный пункт, где любое взаимодействие является сделкой. Но и здесь не обходится без подводных камней. Просто друзей и просто любимых встретить на жизненном пути очень проблематично. Такие люди, как чудеса, в которые так сильно хочется верить всем, без исключения, а обрести и узнать удается немногим. Мне повезло с другом, а вот в любви как-то не сложилось, и, боюсь, что на фундаментальные вопросы «кто виноват и что делать» у меня пока не припасено достойных или хотя бы остроумных ответов.

Крутанув руль вправо, я выворачиваю на шоссе, голосовым набором сообщая навигатору координаты пункта назначения. Приятный женский голос отвечает, что дорога займет пятьдесят семь минут, предупреждая о заторе на центральной городской авеню. Решив не тратить время на пробку, вручную меняю маршрут и погромче врубаю радио, чтобы не оставить шансов назойливому Морфею отправить меня в кювет до того, как сломанные настенные часы пробьют полночь. Но вместо бодрых басов салон автомобиля наполняет меланхоличный голос Джорджа Майкла с неизменным рождественским хитом всех времен и народов:

– Проклятие, – раздраженно бормочу я, переключаюсь на другую частоту и вновь попадаю на эту же композицию. Меня охватывает озноб и почти незнакомый подсознательный страх.

Все это уже было… Рождество, дорога, песня, радио. И эффект дежа вю тут абсолютно не причём. Отрывки воспоминаний, один за другим, вспыхивают в голове, мельтешат перед глазами, загораются, как цветные лапочки на елках, и так же быстро гаснут, ускользают, не успев оформиться во что-то цельное, понятное, четкое.

Вы скажите, что я сошел с ума и повсюду ищу несуществующие знаки, и будете абсолютно правы, если бы не одно существенное «но».

Я ничего не ищу.

Знаки находят меня сами. Повсюду. Куда бы я ни шел.

Знаками наполнено каждое мое Рождество.

А каждое утро после – потерей.

– Да, что за чертовщина, мать вашу. Других песен нет? – смачно выругавшись, я едва не въезжаю в зад притормозившей на светофоре красной «Тайоты».

«На Рождественскую ночь метеорологи обещают жителям Чикаго сильную метель с ураганными порывами ветра, самый эпицентр которой придется на пригород, предостерегает всех, кто планирует поездку на автомобиле, быть осторожнее на дороге, но, а мы продолжаем согреваться малоизвестными фактами на зимнюю тему», – жизнерадостным голосом вещает диктор третьей по счету радиостанции.

Неужели хоть что-то, не содержащее словосочетание «Last Christmas». Тайота мягко трогается в путь, а я, выдохнув и расслабившись, следую за ней, строго соблюдая дистанцию. Радиоведущий продолжает болтать, снегопад усиливается, ветер бросает в лобовое стекло горсти белой пыли, а оставшиеся километры, вопреки ужасной видимости и обледеневшему покрытию дорожного полотна, медленно, но верно сокращаются.

– Через один километр поверните направо, – оживает навигатор и холод пробирается глубже.

«И теперь мы с вами поговорим о фантастическом примере самоорганизации материи из простого в сложное, – перебивает механического собеседника неугомонный ведущий. – И речь пойдет… Вы никогда не угадаете. Конечно же, о снежинках».

Ну, разумеется. О чем же еще? Сбросив скорость, я резко выворачиваю руль, едва не пропустив поворот, в который один хрен не вписываюсь. Все происходит мгновенно. Автомобиль заносит, несмотря на тщетные попытки удержать управление. Трасса напоминает гребаный каток, на котором тяжеленный внедорожник кружит, словно изящная фигуристка в танце. И мне ни хрена не страшно, потому что я уже знаю, что не разобьюсь.

«Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок? Невероятная цифра. Трудно представить всех этих несчастных», – продолжает болтать радиоведущий.

Под визг тормозов и скрип шипованных шин, скользящих на ледяной дороге, глянцево-черный монстр влетает мордой в сугроб на обочине, из которого торчит дорожный знак.

«А о том, что в Японии находится единственный в мире музей снежинок, названный именем ученого, считающим, что снежинки – это письма с небес, вы тоже наверняка не слышали?»

– Вы ушли с маршрута, – бездушно оповещает навигатор и замолкает.

«Как вам такой факт: в одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?», – последняя фраза диктора заканчивается шипящим звуком, мотор полностью глохнет, вырубая всю электрику в салоне.

– Зае*ись, приехали, – бормочу под нос, выбираясь из-под раскрывшейся подушки безопасности и ощупывая лицо и голову на наличие повреждений. Их, разумеется, нет, потому что сугроб оказался рыхлым и смягчил удар. Рождественские чудеса все-таки случаются. В полной мере ощутить себя живым и от души порадоваться волшебному спасению, мне не дает стук в окно. А вот это точно что-то новенькое.

Снег валит стеной, заслоняя обзор, и, повернув голову, я вижу только размытую фигуру, и припаркованный на другой стороне автомобиль. Не уверен, но, кажется, это та самая красная «Тойота», в которую я чуть не въехал на светофоре или очень на нее похожая. Настойчивый стук повторяется. Сдвинув сдувшуюся подушку безопасности, я опускаю стекло, собираясь успокоить неравнодушного водителя Тойоты, и открыв рот, как полный дебил, застываю, впадаю в ступор, шок, оцепенение, паралич или если говорить простым языком – откровенно о*уеваю.

– У вас все в порядке, сэр? Я могу вызвать помощь…, – объемный меховой капюшон закрывает половину ее лица, но я узнаю голос, огромные зеленые глаза и запах духов.

– Не вызовешь, сеть не ловит, – бросаю первое, что приходит в голову, сглатывая ледяной ком, застрявший в горле.

– Ты? – ошарашено выдыхает Снежинка одними губами. Смотрит, как на еще не открытое чудо света и тоже зависает, как я несколько секунд назад. Хлопает покрывшимися инеем ресницами, недоверчиво хмурится, рассматривая мое лицо, заглядывает в салон машины.

– А где Балто? – отморозившись, говорит совсем не то, что мне хотелось бы услышать.

– Тебе это, правда, интересно, Снежинка? Где мой пес? – взбешенно спрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не обматерить бессовестную кидальщицу последними словами.

– Но его же нет…, – она отступает назад, все с тем же изумлением глядя на меня.

– Сбежал! У тебя научился, – ору я, полностью слетев с катушек. Снежинка испуганно дергается, продолжая пятиться к своей машине.

– Ну нет, свалить не выйдет, детка, – кое-как отстегнув ремень, я открываю дверцу и вылезаю на мороз.

Снежинка

– Разве ты не собираешься опередить меня? – за неконтролируемую агрессию рассвирепевшего Лэндона я буду платить той же монетой. – Вперед! Я жду, – воинственно скрещиваю руки на груди, всеми фибрами своей души ощущая яростные вибрационные волны, исходящие от озлобленного на весь белый свет Викинга.

Мужественные черты Лэндона искажает болезненно-насупленная гримаса, но даже с выражением лица а-ля Гринч он выглядит незаконно привлекательным. А искренняя неприкрытая ярость и легкий оскал делает его еще больше похожим на воина из скандинавских сказок.

Наверное, я просто жутко соскучилась по Лэнду и с радостью призналась бы ему в этом, если бы не обстоятельства, при которых мы расстались ровно год назад.

– Даже не думай, что я вновь куплюсь на душераздирающую историю «одинокого волка» и залатаю твои раны рождественским кексом. Если ты направляешься в наш дом ради этого – кто-то из нас должен вернуться в Чикаго, – упрямо заявляю я, выставляя вперед правую ладонь, так, будто прикасаюсь к непробиваемой стене, что сама воздвигаю, между нами, в режиме реального времени.

– Наш дом? – Лэнд горько усмехается, демонстрируя до боли знакомые ямочки над линией двухдневной щетины. Поднося раскрытую пятерню к уху, карикатурно изображает, что плохо меня расслышал:

– Это мой дом, детка, и я тебя снова туда не звал.

– Тогда развернуться придется мне, Лэндон. Пока не стало поздно. Все это не имеет абсолютно никакого смысла, и мы просто ходим по кругу, – чувствуя, как сердечная мышца вспыхивает от жгучей обиды, я поджимаю губы и кидаю на Викинга пламенный взгляд. Я не дам ему замерзнуть в объемной толстовке, в которой он вышел из тачки, напрочь забыв про то, что на улице канун Рождества, а не день независимости.

Несколько долгих секунд наши взгляды ведут электромагнитную войну, из которой я, черт возьми, выхожу побежденной. Моргаю, теряюсь, опускаю взор, словно нашкодивший и непослушный ребенок. В то время как его глаза непреклонно засасывают в водоворот чувств и эмоций, поглощают до косточек. Напоминают о чем-то важном, маячат вдали иссиня-черной дверью, которую я не решаюсь открыть.

Внезапно, меня охватывает странное чувство, словно задолго до нашей встречи я видела их во сне. Но в каком и когда – не имею понятия. Все равно, что собирать разбитые ночные грезы через пару минут после пробуждения.

До сих пор помню, насколько ледяными на ощупь были простыни на его стороне постели, когда я проснулась двадцать пятого декабря прошлого года.

Обжигающе холодными, колючими, пронизывающими ядом очередного обмана и подлости. Запах его тела, который остался на моей коже, дал мне надежду на то, что я не спятила окончательно.

Лэндон мне не мерещится, он – трахается и соскакивает. Хотя в первое верить куда приятнее и не так болезненно для моей самооценки. Ему так легко, так удобно. Какой примерный семьянин не хочет одноразовую и ни к чему не обязывающую интрижку на стороне? Очень редкий. И Лэндон явно не один из таких уникальных экземпляров, обладающих моральным поясом верности.

Оставив в моей памяти лишь горькое и лживое обещание «рассвет мы встретим вместе», Лэндон исчез из моего мира, не оставив в доме ни одного носка.

В город я тогда возвращалась в гордом молчании, и тяжестью в грудной клетке, находясь не в силах полноценно дышать. На следующий день я записалась в самую классную секцию бокса в городе и выместила весь свой гнев на вечно бросающего меня Викинга.

Ох, поверьте, с ним я совсем не церемонилась. Жалела только о том, что фотографию его не сделала – она бы прекрасно смотрелась на боксерской груше и моем объекте для пыток. Будь там изображение Викинга, я бы точно окончательно стерла его из мыслей.

Бокс-терапия не помогла, и уже через месяц я умирала от желания обзвонить все клиники города и выяснить, где работает Викинг и не сделает ли он мне срочную операцию на сердце, в которое он лично воткнул пару сосулек со вкусом лжи и предательства. С навязчивым искушением устроить городским регистратурам допрос с пристрастием пришлось бороться, как и с любой зависимостью – чертовски сложно, все равно, что бросать курить. Постоянно договариваясь с собой и идя на компромисс со своим внутренним я, которое хочет сиюминутно дорваться до дозы и хотя бы разок коснуться никотинового фильтра.

Мошенница Лиззи Спаркл заблокировала мой номер, отняв у меня последнюю лазейку, которая могла бы быстро вывести меня к Лэндону. Моя гордость восторжествовала, невероятно обрадовавшись тому факту, что ей больше нет нужды бегать за бросившим меня мужчиной.

За этот год почти ничего так и не изменилось, несмотря на то, что я дала себе твердую установку на «новую жизнь». Правда, я не сошлась с Джастином, сохранив с ним теплые и дружеские отношения. Мы работаем в одном месте, и было бы глупо расставаться заклятыми врагами. И сегодня, я в очередной раз поехала в этот дом с откровенным намерением: снова увидеть Лэндона. Это уже превратилось в азарт, больной интерес, нездоровую одержимость. В безумную игру, где каждый из нас играет по своим правилам.

Любопытство уложило упрямство на лопатки в два счета, и вот я снова за рулем Тойоты – рассекаю долину смерти моих родителей под набившие оскомину песни.

Поэтому, я почти не удивилась, когда увидела Лэндона за рулем протанцевавшего на льду внедорожника. Я мечтала его увидеть, визуализировала этот день предыдущие триста шестьдесят четыре дня. Куда больше поразило отсутствие Балто, и я всерьез начала переживать за жизнь полюбившегося мне пса.

Наши взгляды с новой силой предают друг друга огню. Между неистово вздымающимися грудными клетками с бешеной скоростью циркулирует живая, искристая энергия, превращаясь в почти осязаемое статистическое электричество. Едва видимое, но способное освятить целую деревню по типу той, что расположена за следующим поворотом. Лэнд медленно надвигается прямо на меня, а я продолжаю пятиться назад, ощущая, как немеет область затылка. В животе просыпается Василиск, скручивающий все мои внутренности в тугой узел.

Наше сближение, которому я так отчаянно пыталась противостоять, происходит моментально.

Скрип тормозов за спиной, заставляет меня подпрыгнуть над землей и взвизгнуть от суеверного ужаса.

Какая-то часть меня понимает, что моя жизнь зависит от тормозного пути машины, стремительно надвигающейся сзади. То, что мы с Лэндоном решили устроить мексиканские страсти на самом опасном участке дороги по пути к его дому – охренеть как неправильно.

Другая часть меня, к счастью – физическая, находится в тотальной безопасности: Лэнд вовремя хватает меня за куртку, резко смещает с проезжей части дороги и прижимает к капоту красной Тойоты, инстинктивно обнимая и накрывая собой. Да так крепко, словно он закрывает меня от ядерного взрыва или залпа пушечных снарядов, не меньше. Все тело обдает волной жара, сильные мужские руки ощущаются так правильно, даже сквозь слои куртки и свитера. Мне вдруг становится так тепло и щекотно, словно все мое тело пронизывают крошечные молнии, особенно в тех точках, где мы соприкасаемся кожа к коже.

Ладонями. Лицами. Волосами.

Так хочется, чтобы еще и губами…и не только ими. Я всего его хочу, жутко соскучилась, что кричать на всю трассу об этом хочется. Но разве я могу ответить любовью и открытым сердцем на подлость и лицемерие?

– Не лучшее место для разбирательств мы выбрали, Адалин, – сухо констатирует очевидный факт Лэндон, по-прежнему удерживая меня в своих железных оковах. – Никогда больше не ходи так по дороге, ясно? Или ты возомнила себя героиней «Довода»?

– Учитывая то, что вижу тебя я только в определенное время, главный протагонист этой фантастического скрипта – ты, – с сарказмом опровергаю я, несмотря на то, что где-то глубоко в душе в сознании вновь проскакивает очередная версия причины наших временных и пространственных «размолвок». Как вам запутанная петля времени, где мы живем на разных ее концах, и сталкиваемся лишь на стыке старого и нового года?

– Давай перенесем твою истерику в дом, Адалин. Так будет куда безопаснее, – сохраняя по-мужски ледяное здравомыслие, предлагает Викинг. Да что ты говоришь? Словно я первая начала кричать и беситься, ворчливый Санта.

– Истерика? – задыхаясь от возмущения, непроизвольно ударяю Лэндона в мощную грудь. Кулак обжигает болью, как при ударе о распаленную конфорку. – Какого черта ты разговариваешь со мной в таком тоне? Будто это не ты оставил меня замерзать в своей дурацкой холодной кровати. Даже подо льдом было теплее! – порывисто заявляю ему прямо в лицо. – С тем же успехом, мог бы оставить меня там в первое же Рождество.

Лэндон взмахивает темными волосами, отрицательно качнув головой и обхватывает меня за скулы, сжимая их до ощутимой боли. Еще чуть-чуть и я вмажу ему коленом так, что сбежать от меня он точно не сможет в ближайшие пару дней.

Черт, он так близко. Кажется, что я могу пересчитать черные ресницы, обрамляющие потрясающие глубокие глаза. Такие, что дна не разглядеть, не узнать, о чем думает, не дотянуться до сердца, до души его через глубоководное зеркало. Лэндон – непрочитанная книга, хоть с ним меня и накрывает тем самым чувством, словно мы знакомы тысячу лет. Взглядом пересчитываю едва заметные родинки на смуглой коже, вдыхая запах древесно-мускусного парфюма.

Этот момент…ощущается, как возвращение домой. Несмотря на отсутствие материальных стен вокруг нас. Я вдруг в полной мере осознаю мудрость, которой он поделился со мной год назад.

– Ты держишь меня за идиота, Снежинка? – вскинув брови, выпаливает у полураскрытых губ Викинг. Я явно вывела его из себя и довела до еще более реактивной кондиции, чем в первые секунды нашей встречи. – Это такая больная игра? – откровенно насмехаясь, продолжает осаждать меня он. – Ты забыла рассказать мне правила. Посвяти в них, детка. И я подыграю, мне не сложно.

Очередная волна негодования душит, воздух протекает, словно сквозь легкие, не задерживаясь внутри должным образом. Он это серьезно? Действительно будет отрицать то, что просто сбежал после умопомрачительной близости? После того, как выдыхал мое имя сквозь сжатые зубы, пока я отчаянно умоляла его о большем…для меня это и было бОльшим, чем я могла бы себе представить и нафантазировать, а для Лэнда – так, банальный обмен жидкостями. Банальнее романа не бывает.

– Правила просты, Лэндон: я не хочу больше иметь с тобой ничего общего, – максимально приближаясь губами к его лицу, с вызовом заявляю Викингу.

Запах мяты и ледяной свежести его шампуня жалит уголки рта, иглами забивается в поры. Кажется, он проходит сквозь меня, вновь с ноги вышибая дверь в мою душу и по-свойски бросая на пороге моей души свои долбанные спортивные сумки.

– И поэтому ты снова рванула в мой дом? – делая акцент на слове «мой», чеканит Лэндон, стиснув челюсть.

– Да как ты…да я…, – пытаюсь выдавить в ответ нечто остроумное, но изо рта вырываются только нечленораздельные фразы. Слова заканчиваются, когда его взгляд сканирует то мои глаза, то рот, на котором он всегда заострял особое внимание и отпускал ему множество комплиментов.

В конце концов, я просто выставляю ладони вперед и пытаюсь оттолкнуть его, упираясь подушечками пальцев в теплую и мягкую толстовку. В ответ Викинг мощнее придавливает меня к собственной машине, будто хочет пробить моей задницей чертов капот. Еще чуть-чуть и останется вмятина.

– Что ты?! Давай, говори. С нетерпением жду твоих оправданий, – шипит он, пока я, выставив вперед сжатые кулачки, пытаюсь нанести мерзавцу хоть какой-то урон. Но Лэндон оказывается куда плотнее и изворотливее боксерской груши.

– Кричи, ругайся, Адалин! Толкай, бей! – почти кричит он, позволяя мне стачивать костяшки пальцев о его диафрагму. – Бей меня, – скалится, добавляя упавшим голосом. – Еще раз скажи, что сейчас развернешься и поедешь домой, что не хочешь видеть меня. Больнее бей, детка. Разозлись, мелкая. И это ты называешь боксом?

– Даже так. Мало тебе? – с размаху ударяю его по щеке, и тут же закусываю губу от негодования и собственной агрессии. Я перестаралась, оставив на его щеке красный след от ладони, но Лэндон даже бровью не повел, достойно встретив бунт амазонки, возомнившей себя равной по силе Викингу.

– Умоляю. Бей, – снова берет за скулы и крепче сжимает их. – Бей, только не исчезай, – произносит по буквам. – Не растворяйся, Снежинка, – искренним и сдавленным голосом завершает Лэнд. В иссиня-черных глазах отражается столько настоящей тоски, размешанной вспышкой гнева, что я вдруг осознаю: он мне не лжет.

Никогда не лгал.

Он такой же заложник этой странной петли, ситуации или истории…, как и я. Мы сможем ее распутать только если будем действовать сообща.

– Лэндон…я, – сдающимся голосом бормочу я, мысленно поднимая белый флаг. Его язык в ответ плавно скользит по моей нижней губе, лишая меня дара речи. Сладко, терпко и так горячо. Поднимается выше, без приглашения проникая вглубь полости рта. Знакомое тепло с сумасшедшей скоростью разливается по онемевшим от ярких ощущений венам. Прикрываю веки, инстинктивно проводя ладонью по его обиженным моими нападками скулам, дурея от ощущений колючей щетины, щекочущей подушечки пальцев.

Ноги превращаются в мягкую панна котту, больше не держат меня…Лэндон, будто чувствуя это, обхватывает ладонями мои бедра и резко приподнимая, опускает на прохладный капот. Замечая недовольство на моем лице, Лэнд тут же согревает мои ягодицы ладонями, жадно пожимая их, имитируя инстинктивное и резкое движение, направляя в себя. Слишком быстро. Но не могу же я сразу потерять голову. Он не получит меня этой ночью, до тех пор, пока мы не обменяемся всеми возможными контактами.

– Ты все-таки сумасшедший, – выношу приговор я смягчившимся полушепотом, доверительно прижимаясь носом к его носу. Мне хочется целовать его целую вечность, и не только на Рождество. На день Благодарения, на четвертое июля, и каждый день, двадцать четыре на семь…в конце концов, мы сами создаем себе настоящие праздники.

– Мы оба сумасшедшие. Еще в прошлый раз это выяснили, – будто выдыхая из груди всю накопившуюся тяжесть, подводит итог Лэндон. – Поехали домой, будем разбираться во всей этой истории основательно и по порядку. И на этот раз, никаких секретов, тайн, недоговоренностей, недомолвок и побегов. Мы не должны вновь потеряться, Снежинка, – его голос сражает меня своей категоричностью и решительностью.

Разве эти глаза могут лгать? Он окончательно меня убедил в своей святости, и я растаяла на нем, как снежинка на теплой коже.

– И все-таки, где Балто? – снова завожу свою взволнованную песнь.

– Соскучилась по нему больше, чем по мне? – играет бровями Викинг, обдав меня убийственной дозой своего обаяния.

– По тебе я вообще не соскучилась, – игриво показываю ему язык, за что получаю атаку из хаотичных и согревающих поцелуев. Стараюсь не думать о том, что на это Рождество он едва ли подарит мне свидетельство о расторжении своего брака.

– Балто в деревне у домработницы миссис Хагс, – поясняет Лэнд, наконец, отпуская меня. – По машинам, – остается только слушаться и повиноваться этому мужчине, легко применяющим повелительное наклонение. – И не вздумай свернуть с пути, я буду мониторить зеркало заднего вида ежесекундно, – Лэндон подносит два пальца к своим глазам и быстро переводит их на меня, жестом подтверждая тот факт, что он ни за что не выпустит меня из виду.

Загадочно улыбаясь друг другу, мы закрываемся в своих тачках.

В момент, когда я опускаюсь на водительское кресло своей тойоты и выжимаю педаль газа и выкручиваю на более высокую громкость динамик радио, диктор ведет весьма странное интервью, мгновенно поглощающее все мое внимание:

«Сочельник – лучшее время, чтобы обсудить нечто магическое и волшебное. Поговорим о настоящих чудесах. Сегодня у нас в гостях самая загадочная и мистическая гостья Чикаго – Ванесса Шарм! Парапсихолог, целитель, астролог, хиромант и конечно непревзойдённый медиум. О даре Ванессы слагают легенды. Год назад она выиграла сверхъестественную передачу «The one» и продемонстрировала фонду Джеймса Рэнди, знаменитому иллюзионисту, свои паранормальные способности. Напомним, что именно его фонд награждает миллионом долларов каждого, кто в силах доказать свой уникальный дар. Добрый вечер, Ванесса!

– Добрый вечер, мистер Войс, – отзывается молодой, но слегка осипший женский голос.

– Готов поспорить, вы уже видите меня насквозь? – провоцирует шарлатанку ведущий.

– Вне сеанса я вижу только цвет вашей ауры, – слегка отстраненно отзывается Шарм. – Но…

– Что ж, нашим слушателем будет очень интересно узнать, как вы получили в дар свои способности? – перебивает Ванессу диктор. – Насколько я знаю, вы свежее имя и восходящая звезда, а не потомственная ясновидящая.

– Это произошло три года назад, когда я получила черепно-мозговую травму во время мощного землетрясения. Я едва ли не погибла под обломками гаража, в котором оказалась на момент происшествия. Что-то в моей голове повернулось в тот день…изменилось. Я сразу это почувствовала, очнувшись в больнице. Восприятие жизни и всего мира стало другим. Сначала, я начала видеть цвета, которые обрамляли тела моих друзей и родственников…а потом – мертвых. Сейчас я понимаю: из-за травмы, мое зрение воспринимает частоты ушедших душ и их тонких тел, недоступных обычному зрению.

– Первая душа, которую вы увидели?

– Это была душа мужчины. Он погиб неожиданно, в перестрелке между враждующими бандами Чикаго. Совсем молодой был, ему выстрелили в спину. Он даже не понял, как это вышло. Когда человек умирает внезапной и неестественной смертью, его душа может еще несколько лет скитаться по земле…она может годами не осознавать того, что произошло. Очень часто, присутствие таких душ настолько плотное, что ее могут видеть не только я, но и многие другие люди с развитыми экстрасенсорными способностями».

Мне вдруг становится не по себе, и я резко вырубаю неоднозначную передачу. Я не верю в эту чушь, но тремор в пальцах кричит об обратном. Иллюзорные шипы встают поперек горла, как только я провожу параллель между услышанным по радио и происходящим в моей реальности.

Из состояния забвения меня выводит автомобильный сигнал, подаваемый Лэндоном. Оказывается, за все это время я еще не сдвинулась с места. Снимая автоматическую коробку с кнопки ручного тормоза, я, наконец, трогаюсь вперёд по дороге, оставляя за спиной тот самый перекресток, где сегодня чуть не разбился Лэндон. Я знаю его наизусть и всегда ползу здесь с особой осторожностью – именно тут, тринадцать лет назад погибли мои родители и моя детская мечта.

Удивительная случайность, что его развернуло в аккурат на этих же проклятых квадратных метрах земли? Или случайностей не бывает? Хотя вся наша жизнь – сплошная неслучайная случайность, и только мы сами наделяем событие отрицательным или положительным смыслом.

На протяжении всего времени пока я направляюсь за Лэндоном под аккомпанемент Рождественских треков, дурацкое интервью с мисс Шарм никак не выходит из моей головы. А что, если Лэндон – дух, застрявший между небом и землей?

Это нужно проверить, как бы безумно это ни звучало. Нужно срочно понять, видит ли его кто-нибудь кроме меня. Миссис Хагс, например.

Все это даже в мыслях звучит абсурдно. Невозможно, и точка. Неуспокоенная душа может и способна сдвинуть парочку листов бумаги, но уж точно не сожрать Рождественский кекс! Я уже молчу о сексе и о том, что я находилась в достаточно трезвом состоянии, чтобы отличить плоть и кровь от неспокойного духа.

Через десять минут, мы въезжаем в небольшую деревню, являющуюся самым ближайшим островком цивилизации к дому у озера. Губы раздвигаются в непроизвольной улыбке, когда взгляд замечает нескольких Санта Клаусов, медвежьей походкой спешащих на местную ярмарку, откуда периодически выходят счастливые дети с красно-белыми леденцами-трубочками и яблоками в сладком сиропе. С организованного праздничного эвента доносится знакомая всем рождественская музыка, заливистый смех, слова ведущего конкурсов и шумные детали новогодней программы. Расположенные лицом к дороге витрины украшены пышными елями и сверкающими шарами, расписанными в едином стиле. Целые семьи выстроились в очередь к ближайшей лавочке, торгующей ароматными горячими напитками и пряным элем. Подростки толпой выбегают из местного Старбакса, фотографируя в инстаграм лимитированные стаканчики со своими именами и напечатанными на них оленями. На языке вдруг вспыхнул вкус прянично-имбирного латте и необъяснимое предвкушение сказки. Погода совершенно не предвещает ежегодной метели.

В детстве я так любила каждую мелочь в атмосфере всего волшебства, но в подростковом возрасте, этот период превратился в сгустки черных пятен, напоминающие о дате смерти мамы и папы.

Сейчас – когда самые глубокие раны зализаны, Рождество ассоциируется у меня с началом чего-то нового, стоящего, лучшего…правда, в который раз ничего нового не приходит.

– Новый год – новая жизнь. На этот раз точно. Железно, – убеждаю саму себя, и возвожу взгляд к небу, заключая немую договоренность с Вселенной.

Мы с Лэндоном останавливаемся у одного из красных кирпичных домиков, в котором напрочь отключен весь свет, несмотря на действующую и зазывающую уютом подсветку. Весь дом усыпан гирляндами, словно дремучие джунгли лианами. Я с удивлением наблюдаю за тем, как Лэндон уверенно подбирается к чужой территории и легко перекидывает руку через забор, открывая дверь способом, который далеко не назовешь законным.

– А где миссис Хагс? – мне бы очень хотелось увидеть эту женщину и окончательно убедиться, что идеи, подкинутые мне передачей по радио – редкостный бред. – И почему Балто оказался тут?

– Ушла на ярмарку со своим внуком. А Балто…он расцарапал до крови лапу во время прогулки, пробежавшись по поваленному в лесу дереву. Неделю назад, когда я приехал проверить дом перед праздником и оплатить услуги миссис Хагс. Я предупреждал этого непоседу, что его бег с препятствиями может обернуться фиаско, но ты же знаешь Балто – его лапы живут своей жизнью. Чтобы не терять времени в пути до Чикаго, я привез его к местному ветеринару. Три дня назад его выписали, и по моей просьбе, миссис Хагс ненадолго приютила его у себя. А зачем тебе она?

– Хотела с ней познакомиться, – нарочито небрежно пожимаю плечами, переходя за невысокий забор, отделяющий частную территорию.

Вдруг, что-то молниеносно сносит меня с ног, и я боком падаю в ближайший сугроб, накрывающий бывшую клумбу. Летом она наверняка напоминает мини эдемский сад, а сейчас служит мне нехилой такой подушкой безопасности. Давлюсь природным мороженым из горстки снежинок, ощущая на себе вес мохнатого и подвижного пса, что то отбивает на мне чечетку своими увесистыми лапами, то наматывает вокруг меня быстрые круги, вращаясь как волчок, запущенный вдоль гладкой поверхности. Закашлявшись, я пытаюсь встать, ощущая мокрый нос и пушистую шерстку своего давнего друга на своем лице.

– Балто, перестань! – задыхаясь от смеха и умиления, умоляю я, чувствуя, как добрая часть сугроба проскользнула за шиворот куртки.

– Приятель скучал по тебе, – Лэндон поднимает меня так, будто я совсем ничего не вешу. Балто порывисто гавкает, подтверждая слова своего хозяина. Голубые глаза пса напоминают осколки зеркала, в которых отражается вечность. – Но не сильнее меня.

– Не верю тебе, – упрямо отзываюсь я, но в ответ Лэндон лишь крепче сжимает мою ладонь, согревая.

– Ну что ж, здесь мы не задержимся, – услышав команду, я быстро разворачиваюсь, чтобы вернуться к машине и хорошенько согреться после танцев в сугробе.

– Эй, стоять на месте. Хочешь прокатиться? – удивленно смотрю на Лэндона, кидающего провокационный взгляд на снегоход, припаркованный у гаража миссис Хагс. – Ответ «нет» не принимается, – закусив губы, изучаю синего красавца, который наверняка развивает нехилую скорость на снежном бездорожье.

Соблазн чертовски велик.

– А как же наши машины? – возражаю я.

– А мы завтра их заберем. Пора строить совместные планы, детка, – подмигивает Лэндон и, похлопав по корзинке в задней части снегохода, приглашает Балто занять свое место в импровизированных санях местного Санты.

– Откуда он здесь? – уточняю, имея в виду снегоход.

– Ты задаешь слишком много вопросов. Жизнь проходит мимо, пока ты ищешь на них ответы, – философствует Лэндон. – Но, если так любопытно, именно на нем я привез сюда, Балто.

Нервно кусаю губы, позволяя себе задать еще один лишний вопрос, пока жизнь начинает стремительно проходить мимо.

– А если «наше» завтра больше не настанет? – озвучиваю свое главное опасение я.

– Снежинка, я не знаю, что происходит. Но я не намерен больше отпускать тебя. И мы обязательно это выясним и довольно быстро, если ты просто опустишь свою аппетитную задницу на сиденье и обнимешь меня крепче, – Лэндон запрыгивает верхом на внушительную махину, словно на арабского скакуна и молниеносно заводит мотор.

– Пусть я полная дурочка, но я тебе верю, – шепчу себе под нос и с улыбкой опускаюсь на снежный байк Викинга, обхватив его так крепко, как это возможно. Прилипаю к нему, как снежный узор к замерзшему стеклу.

– Держись, Снежинка, – приказывает Лэндон и дает по газам.

– Стой!

– Что такое?

– А как же музыка?

– А у тебя есть? – Викинг разворачивается, держа путь на задний двор ведущий на снежное поле, наверняка разделяющее его дом и деревню.

– Сейчас все организую, – обещаю я, вставляя в его ухо маленький беспроводный наушник, не забывая поцеловать в шею. – Ты же не против девчачьих песен? – уточняю я, врубая трек Арианы Гранды – Last Christmas.

– О Боже, мои уши, – саркастично выдыхает Лэндон.

– Не закипай, отличная песня и моя любимая исполнительница, – замечаю я, но мой голос утопает в звуках трека, рёве заведенного мотора и истошном лае Балто, отбивающим такт песни сладкоголосой Гранде.

Снег, вырывающийся из-под лыжни снегоката орошает мое лицо влажными каплями и первые пару минут я ничего не вижу. Лишь визжу, подпрыгивая на мягких валунах вместе с Лэндоном и цепляюсь за него, как за самый мощный и непоколебимый якорь в мире. Когда мне, наконец, удается полноценно разлепить веки, мы уже во всю несемся посреди снежной поляны, оставив позади огни уютной деревушки.

Пространство вокруг визуально расширяется, я чувствую себя жутко крохотной, невесомой, парящей над снегом. Кажется, будто мы с Лэндоном мчим посередине самой неизвестности, будто летим через космический портал, что вернет нас к коттеджу.

Каток и объятия родителей всегда были моим домом…и холодные стены особняка Лэндона не способны мне дать этого чувства, в отличие от его близости, где бы мы не находились.

Пусть даже в эпицентре неизвестности.

Ощущение абсолютной свободы и счастья переполняет грудную клетку, лопатки жжет по-настоящему, словно сквозь кожу на спине прорастают реальные крылья. Губы немеют от улыбки, и я утыкаюсь носом в куртку Лэндона, глядя на то, как заходящие лучи солнца бережно целуют верхушки далеких сосен. Небо мгновенно окрашивается в пурпурно-розовый цвет, облака расстилаются по всему небосводу крупными мазками уникального художника. Так красиво, незабываемо. Этот момент определённо стоил года ожидания.

Оказавшись дома, мы с Лэндоном не сразу переходим к серьезным разговорам. Такое чувство, что нам становится не до них – хочется растянуть часы примирения навсегда и забыть о главной «проблеме» на повестке дня.

Как недавно мне сказал Лэндон? Не искать ответ, а жить. Жить сегодня, сейчас, не оглядываясь назад, не убегая от своих страхов, сомнений и чувств, даже если они до жути пугают. Может быть, это и есть ключик к заветной двери, за которой нас с Лэндом ждет один на двоих рассвет и общее будущее? Нужно только слегка толкнуть ее плечом и смело войти в новый день, где мы больше никогда не потеряемся.

Добрую часть времени занимает совместная готовка – Лэнд поддерживает мою идею нарушить традицию и приготовить имбирные пряники в форме, послав к черту кекс с поджарками. Но мой гениальный план заканчивается тем, что через час изучения рецепта и совместного сотворения десерта мы оба валяемся на полу, с ног до головы покрытые мукой и кондитерским кремом. Заливаясь безудержным смехом, я прихожу в себя только к тому моменту, когда первая партия пряничных человечков уже отправлена в духовку, и осознаю, что нахожусь верхом на бедрах Лэндона. Опустив взгляд вниз, расплываюсь в искушенной улыбке. Изучая рельефный пресс и широкую грудную клетку, приправленную белой мукой, смутно припоминаю…когда это он успел снять футболку? Кажется, когда я пролила на нее убойную дозу кленового сиропа. Время вместе летит незаметно, кажется, заветные секунды просто ускользают сквозь пальцы, а я так отчаянно хочу удержать каждую. Заморозить время, остановить мгновение, остаться здесь навсегда, с ним.

Или это снова бегство?

– Вот черт, – выпаливаю я, вырисовывая аккуратную снежинку на белом фоне и его коже. В комнату пробирается гул дикого ветра. Ничего не меняется в нашем рождественском сюжете – буря и на этот раз решила взбунтоваться и забежать на огонек. Злодейка явно собирается лишить нас имбирных пряников. – Мы с тобой совсем потерли голову. И чем мы думали? Все так предсказуемо…

– Ты о чем? – удивленно интересуется Лэндон, заключая ладони в замок на моей пояснице. Резко сдвигает его на бедра, вызывая резкий прилив крови к моим щекам.

– Свет сейчас вырубится, – хихикаю я, глядя в окно. Сумеречную тьму нарушают только стремительно пролетающие мимо снежинки. – Раз, два, три…, – и он действительно вырубается, духовка мгновенно издает возмущённый сигнал о том, что ей помешали работать и затухает. – Но может, нам повезло и наши пряники слегка поджарились.

– Проклятье, – ругается Лэндон, выражая явное недовольство тем, что нашу прелюдию на полу кухни придется прервать на затопку камина. – Может к черту камин и согреемся в душе, пока вода не успела остыть? – соблазнительным тоном предлагает мужчина, резко переворачивая меня на лопатки.

– Грязным ты мне нравишься больше, – собираю большим пальцем белую присыпку с его кожи вокруг губ и, прижав к своим губам, медленно провожу по нему языком, уловив на себе жадный взгляд Лэндона. В его глазах огонь уже давно растоплен и в накалке дров не нуждается. – И сегодня тебе не обломится, – напоминаю я.

– В чем я сильно сомневаюсь, – и прежде чем Лэндон успевает сгрести меня в охапку и изнасиловать на полу, я прячусь от поцелуев и беру на себя ответственность за зажигание свечей, создание уюта и сервировку стола.

Первый же кусок праздничного ужина, слепленного из того, что было, застревает у меня во рту. Едва ли не поперхнувшись от удивления, я заостряю все свое внимание на елке, и на этот раз меня вводит в ступор не домик из сна, а вполне конкретная деталь, которую я лично когда-то держала в своих ладонях.

Уверена, в прошлый раз ее здесь не было. Я не могла не заметить. Может, елка стояла другой стороной?

– Откуда у тебя это? – выпаливаю я, замечая на главном атрибуте праздника покачивающееся и словно кивающее мне украшение.

Я сделала его своими руками.

В тот период своей жизни, когда мне особо и делать то ничего не хотелось, даже пальцами шевелить.

Лэндон вопросительно вскидывает брови, пытаясь быстрее дожевать салат, которым успел основательно набить рот.

– О чем ты? Этот дом ты уже видела. Или снова не узнала? – сквозь легкое шумопоглощение слышу я его голос, подходя ближе к дереву.

На одной из зеленых ветвей поблескивает аккуратная снежинка, сплетенная из бисера, прозрачных камней и жемчуга из ожерелья моей бабушки.

Когда я лежала в больнице и пыталась найти любое занятие, которое могло бы мне хоть на миг забыть о произошедшем…в минуты, когда я понимала, что мои ноги, созданные для прыжков и взлетов, едва ли смогут ходить…тетя привезла мне материалы, из которых я и смастерила эту игрушку.

Я так старалась. Больше всего на свете я хотела, чтобы ему понравилось. Чтобы он запомнил меня.

Несмотря на злость, горечь, обиду на жизнь и несчастный случай, я понимала: могло быть и хуже, если бы не руки волшебника, который буквально собрал меня по частям. Говорили, я – сложный случай.

Смутно, но помню моменты, когда не могла пошевелить даже кончиком большого пальца ноги. И тот миг, когда мой волшебник слегка откинул больничную простынь с моих стоп и сказал: «Попробуй сейчас, Скай. Я знаю, ты сможешь. У тебя получится», невозможно стереть из памяти.

Я тогда нерешительно посмотрела в глаза доктора, спрятанные за стеклами плотных очков. Половина его лица была скрыта одноразовой маской, а волосы были запечатаны завесой больничной шапки.

Любовь с первого взгляда – реальна, даже когда ты не видишь этого взгляда.

Медленно снимаю с елки красивую вещицу, ощущая, как слезы начинают испепелять веки.

Не могу поверить…, что это он.

Все это время он был им. Нет, не может этого быть. Таких совпадений не бывает.

Это невозможно.

Доктор Бейкер, молодой и успешный нейрохирург с заботливыми умелыми руками и мягким обволакивающим голосом. Он буквально вытащил меня с того света. Я не хотела жить, бороться, попрощалась с мечтами о спортивной карьере и утонула в депрессии и тоске по родителям. Я почти смирилась, что проведу свое незавидное будущее в инвалидном кресле, парализованная, ненужная, одинокая. Я не верила никому, кто обещал, что завтра будет лучше, что операция поможет, я снова смогу ходить, а боль однажды отступит и горе притупится.

Так много слов утешения, которые я не хотела слышать, воспринимала в штыки, а его… доктора с добрым голосом и красивыми ладонями услышала. И поверила.

Я помню, когда это произошло, тот перелом в моем состоянии от отрицания к надежде. Меня готовили к операции гораздо дольше, чем планировалось. Организм сопротивлялся, подыгрывая психологическому состоянию. Я постоянно простужалась, подхватывала все возможные инфекции, несмотря на поддерживаемые в клинике санитарные стерильные условия.

Однажды вечером, когда я лежала с высокой температурой и заложенным горлом, доктор Бейкер зашел ко мне после вечернего обхода и просидел на стуле возле моей кровати несколько часов. Я молчала, а он говорил. Много и долго, я почти не разбирала слов, периодически проваливаясь в горячечный сон, но и там я продолжала слышать бархатистые вибрации его голоса.

Не спрашивая разрешения, он каким-то невероятным образом вошел в мои залитые слезами кошмары и раскрасил их яркими красками, изгнав всех демонов, что терзали душу. Я не знаю, как ему удалось, но следующим утром я проснулась с улыбкой, отдохнувшей и отчаянно влюбленной, и до самой операции ни разу не чихнула.

Позже врачи называли мой случай чудом, хотя они обычно избегают подобной формулировки, но только я знала, кто главный волшебник…

– Адалин, что ты там опять увидела? – дыхание Лэндона щекочет затылок, а я снова удивляюсь тому, как зашифровано работает наша память.

Как я могла не узнать его голос?

Его руки, пальцы, прикосновения?

Или все-таки узнала, подсознательно, интуитивно? Боялась ошибиться? Разрушить мечту? Разочароваться самой и разочаровать его? Оказаться смешной и нелепой со своими детскими фантазиями?

Разве не по этой причине я никогда не искала своего доктора, исчезнувшего за несколько дней до моей выписки?

Удивительное совпадение, но это случилось именно в Рождество. Мне назначили нового врача, которого я попросила передать доктору Бейкеру сделанный со всей любовью и благодарностью подарок. До момента, как я покинула клинику вместе с тетей и по совместительству моей крестной, я не видела своего спасителя. Не видела и после, хотя часто приходила к клинике, когда смогла полноценно ходить, но мне так ни разу и не хватило смелости войти внутрь.

– Это украшение, Лэнд… Откуда? – аккуратно провожу кончиком пальца по каждому прозрачному камушку замысловатой елочной игрушки, где каждая деталь вручную обрамлена жемчугом и бисером.

Мое сердце гулко колотится о ребра, разбиваясь от сделанного открытия. Невозможно осознать до конца, но сомнений нет.

Это и, правда, он. Доктор Бейкер. Лэндон Бейкер.

Успешный молодой нейрохирург и подросток сирота со сломанным позвоночником и сгоревшими в автомобильной аварии мечтами. Что между нами общего? Почему именно мы стали заложниками Рождества?

– Подарок, – непринужденно отзывается Лэндон.

– От пациентки?

– Твои дедуктивные способности не знают границ, маленький Шерлок, – подтрунивает он. – Красивая, правда? Ручная работа.

– Очень, – затаив дыхание, тихо бросаю я.

– Как тебе такой факт: одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?

– Как и каждый из нас. Произведение искусства в руках природы, – провожу очевидную параллель. – Я так и не рассказала тебе, почему у меня на спине набита снежинка…

– Она символизирует человека, который подарил тебе жизнь, – повторяет мою цитату Лэндон.

Я знаю, чувствую. Он тоже вспоминает.

Разворачиваясь лицом к Лэндону, я заглядываю в его сосредоточенные глаза, в которых призрачными кадрами отражается наше прошлое.

Так странно. Оно такое размытое, зыбкое. Всю жизнь мне казалось, что я довольно хорошо помню тот период. Но после лечения в клинике и назначенных лекарств у меня появились небольшие проблемы с памятью, которым я не придавала значения.

– К тому же это красиво. И косвенно связано с твоим видом деятельности. Правда, странно, что не коньки.

– В детстве, у меня была любимая новогодняя сказка. О фее, по имени Никс. Мама читала мне ее перед сном. Никс была самой великой мастерицей снежинок, живущей на облаках. Я очень любила эту историю. Она всегда ассоциировалась у меня с домашним уютом, заботой и родительской любовью.

– Поэтому ты набила снежинку? – Лэндон всеми путями старается отрицать уже очевидное.

Почему? Он будто осознанно не хочет проливать свет на эту историю. На тот факт, что мы давно знакомы. На том, что я обязана ему всем, что у меня есть! Тогда, на замерзшем озере, Лэнд далеко не в первый раз спас мою жизнь. Так почему он не хочет посмотреть правде в глаза, словно не желает вспоминать об этом?

В глазах Лэндона молнией проскакивает нечто болезненное, неправильное. Так выглядит чувство вины, без всяких сомнений. Почему же оно его терзает?

– По той же причине, по которой я сделала эту игрушку, – негромко отвечаю на заданный вопрос. – В благодарность человеку, который подарил мне вторую жизнь. И пусть, он не мог вернуть мне родителей, мою мечту, – фантомная боль сковывает сердце, выжимая из него все воспоминания и чувства. – Я всегда буду ему благодарна, – с этими словами я возвращаю снежинку на елку.

Перевожу взор на Лэндона, прослеживая осознание забытой тайны в задумчивых глазах. Огибаю его, вставая лицом к камину и через голову снимаю футболку, перекидывая все волосы на одну сторону. Расправляя плечи, ощущаю, что его взгляд скользит по моим позвонкам и замирает на татуировке.

Звук его шагов рождает сотни мурашек на коже. Пальцы Лэндона скользят по очертаниям замысловатого рисунка.

– Это мои руки, Адалин, – шепчет он, повторяя указательным линии мужских ладоней.

Глухо всхлипываю, закусив губу от переизбытка эмоций.

– Да, – чувственно, не своим голосом.

– Невероятно. Я не узнал тебя.

– Я была другой, – тихо усмехаюсь, вспоминая себя в тот период жизни. – Прошло столько лет, доктор Бэйкер. Ты тоже изменился, – поворачиваюсь к нему лицом. – Я запомнила только образ…и голос, – вздыхаю я, кончиками пальцев изучая мужественные, немного резкие, но гармоничные черты, будто впервые вижу Лэндона. Опускаю руки к его ладоням, беру их в плен и подношу к своим губам.

Викинг

– И твои пальцы, вернувшие мне способность самостоятельно ходить тоже помню, – я задерживаю дыхание, чувствуя на раскрытых ладонях порхающие поцелуи. Сердце делает болезненный кульбит, напоминая, почему я не могу принять ее благодарность в полной мере. Ее приглушенное «доктор Бейкер» призывает воспоминания, забрасывая меня в воронку прошлого: в осеннее утро перед сложной операцией, на подготовку к которой у моей команды ушли месяцы.

«Солнечные лучи заливали стерильную палату золотым сиянием, на небе не наблюдалось ни одного облачка, безупречная чистая синева. Не знаю, почему этот незначительный факт отложился в голове. Возможно, причина таилась в фамилии хрупкой пациентки, цепляющейся побелевшими пальчиками в простыни.

– Привет, Скай(с англ. небо). Как твой настрой? – мою ободряющую улыбку, она не могла увидеть под маской, но наверняка услышала в интонации голоса.

– Я не боюсь, доктор Бейкер, – ответила срывающимся шепотом.

Испуганные малахитовые глаза казались огромными на бледном осунувшемся лице. Больничная шапочка, полностью скрывающая короткие волосы, выглядела слишком объёмной для девочки-подростка, придавая ей потерянный и уязвимый вид.

– Даже если ничего не получится…

– Даю слово, что все получится, Скай. Ты в надежных руках, – я шутливым жестом показал ей свои ладони в латексных перчатках. – Позволишь им починить твою спину?

Она коротко кивнула, страх в расширенных зрачках потихоньку угасал, уступая совершенно другой эмоции. Она изучала меня, слишком пристально и откровенно для пятнадцатилетней девушки.

– Вы покажите мне? – неожиданно спросила Скай, застав меня врасплох.

– Что именно?

– Ваши руки, которыми будете меня чинить, – пояснила она с безмятежной и теплой, словно шерстяной плед, улыбкой.

Присев на край кровати, я накрыл ее сжавшиеся кулачки своими ладонями.

– Они перед тобой, Скай, – она замерла, подняв на меня нерешительный взгляд.

– Родители называли меня Ада, а мне не нравилось. Казалось слишком просто… А теперь я бы все отдала, чтобы снова услышать… – ее голос собрал все оттенки печали, ресницы дрогнули, отчаянно пытаясь скрыть слёзы. – Они верили, что меня ждет великое будущее, и меня заставили поверить… Без них мне… трудно. Самой…, – сбивчиво пыталась объяснить причину своей потаенной боли.

– Так и будет, – сглотнув образовавшийся в горле комок, произнес я банальнейшую фразу. – Твое будущее может оказаться еще лучше, чем ты себе нафантазировала.

– У меня перелом позвоночника, я не чувствую своих ног. Ни одна удачная операция не вернет меня в большой спорт, – девушка горько улыбнулась, отрицательно качнув головой.

– Ты должна поверить в себя, Скай, – настаивал я. – Не кто-то другой, а ты сама. Если пациент не верит в исцеление, шансы врача на успех значительно снижаются. Это недоказанный факт, но мой личный опыт его подтверждает.

– Я знаю, что вы сделаете все возможное, доктор, – доверительно отозвалась Скай.

Она расслабила пальцы и развернула кисти рук так, что наши ладони оказались плотно прижатыми друг другу. Мои – сверху, ее, чуть подрагивающие и холодные от волнения – внизу. Я услышал глубокий девичий вдох, в прикованном ко мне взгляде горело что-то такое, отчего в моей голове вспыхнул сигнальный огонек, предупреждающий о недопустимости подобного контакта с несовершеннолетней пациенткой. Заботу и внимание от лечащего врача девочка с тяжелой душевной травмой вполне могла принять за особое расположение. Отчасти одинокая малышка Скай была бы права, но это совсем не то, чего бы ей хотелось.

– Вот и умница, – одобряюще кивнул я. – Ты еще успеешь выиграть свое главное соревнование, Ада. Тебя ждет целая жизнь, и ты сама решишь, каким хочешь его видеть.

– Для начала, я хотела бы просто войти в это будущее своими ногами, – тихо ответила моя юная пациентка.

– Ты побежишь в него, обгоняя ветер и распахнув объятия. Только так, и никак иначе. Обещаешь?

– Да. Только так, – неуверенная улыбка приподняла уголки губ.

– Пригласишь меня на свое выступление?

– Если снова встану на коньки?

– Не «если», Скай, – покачав головой, я погрозил ей пальцем. – А «когда».

– А вы придете? – смущенно спросила Ада. Я попытался осторожно высвободить руки, но она не позволила, удержав мои ладони в своих.

– Конечно, если пригласишь, – заверил я. – Скай? Все в порядке? – мой вопрос завис в воздухе.

– Извините, доктор Бейкер, – словно очнувшись от наваждения, растерянно пробормотала юная пациентка, взглянув на наши руки. Одернув свои ладони, она мучительно покраснела. – Я немного волнуюсь, – запинаясь, шепнула она. – Из-за операции.

Теперь мы замолчали оба, и все тот же красный сигнальный огонек начал мигать активнее, как говоря: «Какого черта ты вытворяешь, Бейкер? Уходи из палаты и не морочь девочке голову, пока она не потеряла свою».

– Как поживает ваш щенок? – первой заговорила Скай, избавляя нас от возникшего чувства неловкости. – Вы рассказывали мне о нем, когда я заболела, – напомнила, не услышав ответ. – Помните?

– Я думал, что ты спала, – удивленно отозвался я.

– Нет…Почти нет. Кое-что я уловила. Вас было приятно слушать, – широкая улыбка приоткрыла красивые губы, которые через несколько лет непременно начнут сводить мужчин с ума, и она начнет бегать на многочисленные свидания на своих стройных здоровых ножках, забыв обо всем, что происходило в стенах клиники в течение длительных месяцев лечения и реабилитации.

– Доктор Бейкер, – интонация ее голоса подразумевала какую-то просьбу, и я не ошибся, потому что это она и была: – Когда придете на мое выступление, пожалуйста, возьмите Балто с собой.

– Если его пропустят….

– Я очень-очень буду вас ждать, доктор Бейкер, – не дав мне закончить, пылко воскликнула Скай.

– Ну, раз очень-очень, тогда я не имею права отказать…»

Свихнуться можно. Я все-таки пришел. Спустя одиннадцать лет я пришел на выступление Ады Скай… вместе с Балто. Неважно, что это был не корт и не стадион, а озеро, неподалёку от моего дома, в котором я много лет не живу.

Неважно, что других зрителей, кроме меня и старого лохматого друга, не было.

Неважно, что порхающий танец Снежинки на неокрепшем льду едва не закончился трагедией.

Я все-таки пришел…потому что она очень-очень ждала.

Но что все это может значить, черт подери? Какой смысл?

– Ты знала, что моего пса зовут Балто, – осеняет меня.

Вынырнув из воспоминаний, я точно так же, как в то утро, в котором только что побывал, высвобождаю ладони, пристально всматриваясь в нежно-снежное лицо повзрослевшей Адалин Скай, спускаясь к сексуальным губам, превращающим мою кровь в кипяток одним мимолетным движением. Я едва ли мог предположить, что печальная, робкая и тайно влюбленная в меня малышка однажды все-таки добьется своего, без спроса и стука вломившись в мой дом, в мое сердце. Вот только зачем? Свести с ума или поддаться безумию вместе со мной? Или стать моим персональным наваждением? Чего ты хочешь, Снежинка? Или вопрос в другом? Чего хочу я?

– Нет, я просто угадала, – уверенно отрицает Снежинка. – Возможно, кличку выдало мое подсознание. Я не знаю, как еще объяснить. – Она снова прикасается ко мне, ведет подушечками пальцев по щеке, зарывается в волосы. – А ведь я и правда ждала тебя, доктор Бейкер, – произносит таким ошеломленным тоном, словно только что совершила открытие века, хотя я сделал его тридцать секунд назад.

– Адалин, – устремив на девушку твердый взгляд, я подхватываю ее подбородок. – Я не герой и не спаситель. Операцию мог сделать любой хирург из нашей клиники, и в таком случае это его ладони красовались бы на твоей спине.

Я ни в коей мере не обнуляю свои заслуги, но то, что я сделал для нее тогда… это не подвиг. Я исправлял ошибку. Не совсем свою, но это и не играет особой роли и не снимает ответственности. И меня не назначали на операцию. Семья Скай не была богата и страховка девочки, оставшейся полной сиротой, едва ли могла покрыть расходы на лечение в нашей клинике. Ада могла годы провести в ожидании своей очереди и попала бы в другую больницу и совершенно к другому нейрохирургу. Я ускорил процесс, обеспечил качество и приложил усилия, которыми располагал. Я сделал то, что должен был, то, что сделал бы любой врач и человек на моем месте.

– Но назначили тебя, – возражает девушка, не собираясь избавлять меня от незаслуженных лавров. – Невероятно, что мы не узнали друг друга, оказавшись так близко, – порывисто и доверчиво прижавшись щекой к моей груди, шепчет Снежинка. – Словно снежная пелена на глазах.

Обняв ее, я ласково перебираю шелковистые пряди, вдыхая ставший родным снежно-колючий аромат, сегодня к нему примешался сладкий запах кленового сиропа, корицы и сахарной пудры. Я уже предвкушаю момент, когда получу возможность слизать этот вкус с каждого миллиметра атласной кожи моей миниатюрной Снежинки.

– Рождественский морок. Ты не ведьма, случаем? – с улыбкой спрашиваю я.

– Не-а, ты снова все перепутал, – мягко смеется в ответ Адалин. – Я Снежинка, а ты мой Викинг.

– Твой? – переспрашиваю я.

– Сегодня – да, а завтра… Я даже боюсь загадывать, что нас может ждать дальше.

– А если мы загадаем вместе?

– В полночь? – абсолютно серьёзно уточняет Адалин.

– В полночь, – со всей важностью киваю я.

Надо бы взглянуть на часы, но не хочется отпускать ее, даже для того, чтобы достать мобильник. По ощущениям до особого момента осталось не очень много времени.

И словно в подтверждение моим мыслям, свечи начинают потрескивать и коптить, бросая на стены блуждающие масляно-ржавые тени. Снежная буря усиливается, обступая крепкие стены укрытого сугробами дома, воет, свистит, барабанит в окна ледяным градом, дребезжит стеклами, бьет ставнями, стучит сломанной дверью сарая… Я не пойду ее ремонтировать ни сегодня, ни завтра. В следующем году она снова будет стучать, а вьюга кружить… если мы не найдем решения, если не придумаем, как остановить карусель повторяющихся событий, если не загадаем правильное желание.

– Поклянись, что больше не сбежишь, – хрипло требую я, опуская руки на ее талию, такую тонкую, что, кажется, сожми я пальцы чуть сильнее, и она сломается.

– Я никогда не сбегала от тебя, Лэндон, – отзывается Адалин, поднимая голову. В ее зеленых колдовских глазах качается мое отражение и искренняя всепоглощающая нежность.

– Тогда все это чертовски странно, и мы должны разобраться…

– Не сейчас, – накрыв ладошкой мои губы, она привстает на цыпочки и ласково потирается носом о мои скулы. Доверчиво жмется всем телом, словно потерянный котенок, который снова обрел дом. Немыслимо, но я чувствую то же самое. Немыслимо, потому что, несмотря на всплывшие факты из общего прошлого, мы по-прежнему почти не знаем друг друга, но с первого совместного Рождества Снежинка заполнила все мои мысли, сны и фантазии. Это необъяснимое ощущение, завораживающее и немного пугающее, а еще абсолютно незнакомое и неразгаданное, потому что с Сильвией у нас ничего подобного не было. Я избегаю слова «любовь» для обозначения этих неизведанных эмоций, слишком громкое определение, учитывая нестандартные обстоятельства, но определенно очень близкое. Какое еще чувство способно притягивать нас сюда третий год подряд и проживать дни между встречами в мучительном ожидании?

– Не сейчас, – чувственно повторяет Снежинка, и, убрав пальчики, целует в уголок губ. Так робко, невинно, словно школьница.

– Когда я был просто Викингом, ты вела себя смелее, – шутливо поддеваю смущающуюся скромницу, и, просунув руки под пояс ее джинсов, ныряю сразу под трусики, и сжав ладонями округлые ягодицы, приподнимаю вверх. Поняв меня без слов, Адалин обхватывает мои бедра своими стройными ножками, впивается пальцами во вздувшиеся бицепсы, а губами в мой рот. Юркий сладкий язычок игриво касается моего и тут же ускользает.

– Хочешь бесстыдницу? – шепчет с напускным осуждением, чуть отстранившись.

Я опускаю взгляд на блестящие умопомрачительно-полные губы, за секунду придумав миллион развратных планов с их участием, и еще столько же, когда соскальзываю ниже к застроившимся малиновым сосочкам. Безудержное возбуждение прошибает насквозь, едва не сбивая с ног. Меня даже слегка ведет в сторону, но я удерживаю равновесие, в отличие от рук, бесцеремонно лапающих извивающуюся Снежинку.

– А ты другая? – хриплю я, перемещая Адалин выше по своему телу, и буквально вгрызаясь в твёрдый камушек. Взвизгнув, она несильно бьет меня по плечу.

– Я тебя сейчас ударю, – шипит вредная малявка, а у самой черти в широченных глазах танцуют.

– Ты переспала со мной на первом свидании, – ухмыляюсь я, облизывая по кругу чувствительную розовую ореолу, сначала одну, потом другую. Адалин выгибается, ерзая сильнее, кусает губы, сдерживая стоны. – Хотя нет, это было не свидание. Ты пробралась в чужой дом и буквально изнасиловала его хозяина. Признайся, что в этом и состоял твой коварный план.

– Ты идиот, Лэндон, – очередной комариный удар, впившиеся в спину коготки, приглушенный смех, и общий стон в губы. – Но в чем-то ты прав, я мечтала трахнуть тебя много-много лет.

– Странно, а я думал, что ты очень-очень ждала меня, чтобы сказать спасибо, – удерживая ее под попку одной рукой, второй накрываю грудь, большим пальцем играя с набухшей вершинкой.

– Это она и есть, – Адалин прихватывает мою нижнюю губу. – Моя благодарность, – и снова целует меня с отчаянной жадностью, вышвырнув за порог лишнюю робость. Я ловлю ее язык, жадно посасываю, чувствуя, как давление в паху нарастает до болезненных ощущений. – Вам нравится, доктор Бейкер? – Адалин еще больше накаляет напряжение, потираясь сосками о мой торс и нетерпеливо вжимаясь промежностью во вздувшуюся ширинку.

– Тебя это возбуждает, Снежинка? – я тяжело дышу, отрываясь от ее губ. Отпустив грудь, пробираюсь к пуговке на ее джинсах. Пальцы дрожат от напряжения, но мне удается справиться с первой попытки. Дернув замочек молнии, добираюсь до кружевных трусиков, таких тонких, что они почти не заметны на ощупь. Девочка готовилась, знала, что придется их сегодня снять. Для меня.

– Викинг, – со стоном, выдыхает подтаявшая Снежинка, ощутив скольжение моих пальцев по набухшим важным лепесткам. Круговыми движениями приласкав клитор, сдвигаюсь ниже к горячему входу, медленно поглаживаю, растирая влагу, заставляя Адалин жалобно всхлипывать, но не проникаю внутрь.

– Определённо, тебя это возбуждает, – заключаю я. – Кто больше, Снежинка? Викинг или доктор? – Голос низко вибрирует от неконтролируемого желания, пульсирующего в каждой окаменевшей мышце. И это блядь не только член, еще минута таких игр и меня всего разорвет.

– Оба, – бормочет Адалин, пока я, пошатываясь, словно пьяный, несу ее к ближайшему креслу, попавшемуся на пути.

– Хочешь с двумя? – дразню Снежинку, лизнув припухшую от поцелуев губку.

– Извращенец, – ее возмущенный возглас сменяется вздохом облегчения, когда она, наконец, чувствует под спиной мягкую обивку кресла.

– Любишь извращенцев? – не остаюсь в долгу. Меньше, чем за десять секунд я стаскиваю с Адалин узкие джинсы вместе с призрачными трусиками.

– Только одного, – глядя мне в глаза, произносит Снежинка. Я замираю, глядя на обнаженную девушку, раскинувшуюся в кресле. Сердце щелкает в груди, сигнальные огни давно сгорели, и я увяз в ней, как голодный шмель в кленовом сиропе. Она ведь не лжет, не шутит, не играет. Все по-настоящему с самого начала, с первого Рождества, или еще раньше.

– Уникальная Снежинка, – шепчу я, вместо признания, которая она наверняка ждет. Нежно глажу ее по щеке раскрытой ладонью, обвожу пальцем контур зацелованных губ, спускаюсь к красивой груди с задорно торчащими сосками. – Одна из триста пятидесяти миллионов угодившая в мою ладонь.

– Загадай, чтобы я не растаяла, Викинг, – наклонившись вперёд, Адалин тянется к моему ремню.

– Уже, – киваю я, не в силах членораздельно говорить, все мысли сконцентрированы вокруг движений ее пальцев, расстегивающих натянутую ширинку. У меня перехватывает дыхание, когда она сжимает мой раскаленный член через боксеры.

– А я загадаю, чтобы мы больше не потерялись, – вибрирующим шепотом произносит Адалин и рывком стягивает с меня джинсы.

– Привяжу тебя к кровати и буду трахать без остановки, – рвано выдохнув, говорю я. Кажется, в прошлый раз я обещал нечто подобное и частично сдержал слово, но этот приятный для обоих метод оказался недейственным. Я проснулся один в холодной постели.

– Начни сейчас, – в изумрудных глазах, прикованных к моему лицу, мелькает возбужденный блеск. Облизав губы, она проводит по напряженному органу, несильно сдавливая пальцы, поглаживает головку порхающими касаниями. С голодным стоном я толкаюсь в ее ладонь, чувствуя, как по спине и вискам катятся капли пота. Знакомая горячая спираль спускается по позвоночнику, охватывая поясницу и устремляясь в пах.

– Позже, – шумно втянув воздух, бормочу я, отстраняя умопомрачительный рот Адалин от налившейся кровью головки. Она изумленно и даже оскорблённо хлопает густыми ресницами, глаза мечут искры негодования. Да, я сам в ахуе, детка. – У тебя самые фантастические губы, но, если ты хотя бы лизнешь мой член, я кончу через секунду. А мне хочется начать с твоих криков подо мной.

Прежде, чем она придумает колкий и язвительный ответ, я опрокидываю Снежинку обратно в кресло. Опустившись коленями на самый край, просовываю ладони под розовую задницу и рывком подтягиваю к себе. Она разводит бедра, позволяя мне устроиться между ними.

– Даже не мечтай, Викинг, я буду молчать, как рыба, – дерзит обманщица, и действительно замолкает, почувствовав давление раскаленной головки на промежность. Глаза распахиваются шире, напоминая две колдовские топи, в которые я ныряю без страховки.

– Уверена? – дразнящим шепотом спрашиваю я, усиливая нажим и медленно погружаясь в горячие тиски плоти. Ахнув, Адалин нетерпеливо приподнимает свою аккуратную попку, встречая первый толчок.

– Даа, – протяжно стонет, когда я полностью заполняю пульсирующее лоно. Выгнувшись назад, она прикрывает ресницы от удовольствия, одинаково остро пронзившего нас обоих.

Я грязно матерюсь сквозь стиснутые зубы, чувствуя, какая она мокрая между ног, и тугая до одури, и так сладко и звонко стонущая, а ее вагинальные мышцы способны уничтожить любую выдержку. Не удивлюсь, если Адалин качает их специально, чтобы доводить меня до крышесносного оргазма в считанные минуты.

– Ну нет, детка, покричать тебе все-таки придется. – Удерживая свой немалый вес на одной руке, второй закидываю стройную ножку Снежинки на свое плечо, и снова врезаюсь на полную глубину. Минуя острожный темп, сразу перехожу к галопу, уже зная, что миниатюрная фигура и хрустальная стройность не повод для ванильного секса.

Адалин гнется как балерина, пока я с хлопками вбиваюсь в ее лоно, подмахивает каждому удару, двигаясь синхронно и в такт, не уступая, не отставая. Стоны, всхлипы, крики, несвязное мычание, она не сдерживается, умоляет, проклинает, но точно не молчит, принимает полностью, объезжает меня, даже находясь снизу, и стремительно и громко кончает, влажно сокращаясь вокруг моего члена.

Я рычу, хриплю, несу всякую пошлую хрень, ощущая, как меня следом за Снежинкой смывает к чертям сумасшедшим оргазмом. Я выскальзываю из жаркого плена за секунду до апокалипсиса, и быстро двигая рукой по члену, заливаю спермой подрагивающий втянутый животик.

Адалин первая выныривает из дурмана наслаждения.

– Лэндон? – в севшем голосе дрожит напряжение с отголосками испытанного удовольствия.

Да, черт, я знаю, что она дико зла. Это был первый раз, когда я забыл про презерватив, который так и остался лежать в заднем кармане спущенных джинсов.

– Не злись, Снежинка. Я врач, у меня не может быть никаких болячек, – хрипло бормочу я, падая в кресло и с силой затаскивая Адалин на свои колени. Разворачиваю, усаживая сверху. Ее забрызганный спермой живот прилипает к моему, тонкие руки автоматически обвивают шею, а карамельная макушка обессилено падает на мое плечо

– Дело не в болячках, – немного сонно бормочет Снежинка. Опустив ладони на любимую задницу, я прижимаюсь губами к виску примирительным поцелуем. – Ты не похож на того, кто тащит себе в постель всех без разбора, – продолжает она, пока я считаю языком удары ее пульса. – Я не предохраняюсь, Лэнд.

Смысл последней фразы доходит до меня с некоторым опозданием. И когда это происходит, я напряженно застываю, еще несколько секунд потратив на обдумывание услышанной информации.

– Вы планируете детей со своим парнем? – сглотнув неприятный комок, выдаю единственный вопрос, который засел в моей голове болезненной занозой. – Как, кстати, его зовут? Джон? Джефри? Дрю?

– Джастин, – ровным тоном отвечает на мою неприкрытую грубость. – И нет, Лэндон, я не планирую беременность.

– Тогда это безответственность, Адалин!

Подняв голову, Снежинка выпрямляет спину и выпускает коготки, царапая мои плечи.

– Мы с Джастином расстались, – произносит, не повышая голоса, но в глазах читается немой укор. – Не тебе говорить мне о безответственности.

– Черт подери, Скай, да вы каждый год расстаётесь, – раздраженно бросаю я.

– Не ори на меня! – ее, наконец, прорывает. – Ты не имеешь права, – оскорбленно бьет меня ладошками по груди. Приподнимается всем телом, планируя спрыгнуть и гротескно кинуть меня еще до полуночи. Прогресс, блядь, сдвинулись с мертвой точки.

– Не имею, но мне не плевать. Я волнуюсь о тебе, Адалин, – удерживая ее за талию, кричу в раскрасневшееся от злости и обиды лицо. Она шумно дышит, пытаясь убить меня взглядом, открывает рот, словно собираясь вылить на меня ведро нелицеприятных эпитетов, и я почти подготовился «обтекать»…

– Мы не сошлись после прошлого Рождества, – устало произносит Адалин, растеряв весь свой гневный запал и словесные гранаты. Опускает голову, пряча уязвимое выражение за черными кисточками ресниц. – Мне давно стоило поставить точку, – добавляет тихо. Я осторожно приподнимаю точеный подбородок, и она отвечает прежде, чем я озвучиваю вопрос. – Новым бойфрендом я тоже не обзавелась.

– Почему, Адалин?

– В голове только ты. Доволен? – Снежинка снова закипает и, дернув головой, скидывает мои пальцы со своего лица. – А теперь отпусти!

– Нет, – коротко отвечаю я, плотно припечатывая строптивицу к себе. Она вздрагивает, почувствовав, как мои пальцы невесомо поглаживают ее выступающие лопатки. – Нет, мы же договорились, ни на шаг друг от друга, – напоминаю на случай, если в ее ветреной головке растекся кленовый сироп, как и в моей…

– Скажи, что ты тоже развелся, – выдыхает она в мои губы.

– Нет, Снежинка, – с сожалением отзываюсь я, опуская ладонь на татуировку, набитую на память обо мне. Наверное, кому-то покажется это безумно романтичным, а мне немного жутко от мысли, что я мог занимать так много места на теле и в сердце девушки с небесным именем. Я не думал о Аде Скай, я забыл о ней, как только передал историю ее болезни Джону Ресслеру, и вспоминал лишь, когда взгляд цеплялся за елочную игрушку. Это случалось редко, очень редко. – Все непросто, Адалин, – понимая, что она ждет объяснений, продолжаю я. – Процесс запущен, но, сколько понадобится времени, чтобы разойтись мирно, сложно загадывать. Сильвия не даст мне уйти мирно и цивилизованного развода у нас не получится, – Снежинка хмурится, вопросительно сканируя меня выжидающим взглядом. – Адалин, я не хочу втягивать тебя во все это дерьмо. Давай просто отложим этот вопрос.

– Еще на год? – она сильнее сдвигает брови, кажется, снова намеревается включить стерву и вытрахать мой мозг, а если не получится оставить на память парочку шрамов от острых когтей.

– Я же сказал, что подал на развод. Этого недостаточно?

– Когда?

– Что – когда?

– Когда ты подал на развод? – допрос переходит на новый уровень, и я отлично понимаю, куда она клонит.

– Два месяца назад.

– А чем ты занимался все остальное время до того, как подал на развод?

– Адалин! – рявкаю я, сжимая ладонями тонкую талию. – Остановись, – сталкивая нас лбами, призываю к перемирию.

– Ты говорил, что твой брак умер, Лэндон, – с горечью напоминает Снежинка.

– Это так, – тихо отвечаю я, ласково погладив ее по волосам. – Мы с Сил давно живем по привычке…

– Ты говоришь в настоящем времени, – обрывает меня Снежинка, не дав договорить.

– Ты придираешься.

– Когда отношения умирают, они разрываются цивилизованно и без скандалов, – Адалин снова толкает меня в грудь. – Значит, где-то ты мне врешь.

Я медленно наполняю легкие кислородом, мысленно призывая себя к терпимости и спокойствию. «Женщины и ревность» – самая концентрированная гремучая смесь, грозящая ядерным взрывом в любую секунду. Вызвать в женщине инстинкт собственницы – приговор спокойным вечерам и паролям на твоих гаджетах. Изменить и спалиться – стопудовый приговор твоим яйцам. Бросить ради другой – все равно, что ступить босыми ногами и с голым задом на минное поле, засеянное невинными белыми ромашками. Один неосторожный шаг и тебя изрешетит осколками или разнесет на ошметки.

– Динь, все кончено, даю слово, – тоном опытного сапера произношу я, надеясь отделаться легкой контузией.

– Динь? – переспрашивает Снежинка, соскакивая с опасной темы.

– Ты как любительница фей должна знать, кто такая Динь-Динь.

– Я знаю, но мне не нравится, – недовольно морщится Адалин.

– Почему? – смеюсь я с искренним недоумением.

– Она мелкая и вредная, – объясняет Снежинка и пренебрежительно фыркает, заметив мой выразительный красноречивый взгляд.

– Я не вредная, Викинг. Это ты меня провоцируешь.

– Признаюсь, виновен, – ухмыляюсь я, энергично кивая.

– И я не мелкая. Это ты огромный!

– Ага, где ты видела щуплых хирургов? – соглашаюсь с самой невинной улыбкой.

– Хочешь сказать, что это ты, таская пациентов, так накачался? – окинув мои плечи выразительным взглядом, усомнилась Адалин. – Не помню, чтобы ты меня носил на руках.

– Можем это исправить. Такую позицию мы еще не пробовали, – добавляю резко севшим голосом. – Готова к эксперименту?

Конечно же, она сопротивляется, но, оказывается, я умею быть очень убедительным. Особенно, когда оппонент отчаянно нуждается в том, чтобы его соблазнили. Бесцеремонно, настойчиво и изощренно. Я называю это умеренным доминированием, и в случае со Снежинкой это беспроигрышный подход. У Адалин просто не было шансов устоять, да и у меня тоже.

– А если мы уснем, Лэнд? – остывая после очередного варварского набега на одну гибкую Снежинку, спрашивает Адалин. – И утром все повторится? Холодные простыни, чистые тарелки и никаких признаков… меня, или тебя, – Ее пальцы лениво выводят контуры ангела на моей груди, растрепанные карамельные волосы щекочут мои плечи, теплое дыхание согревает шею. Мы переплетены так тесно, что я чувствую, как в мою грудную клетку стучит ее сердце. Быстро, ритмично, в такт.

– Одно утро нам удалось встретить вместе, а это значит, что никакого конкретного сюжета нет, – моя ладонь мягко поглаживает ее поясницу, губы касаются прохладного лба.

До спальни мы снова не добрались, решив встретить Рождество на полу в гостиной, на ворохе из покрывал и пледов. Похоже, в будущем это станет нашей традицией. Мне хочется в это верить – в общее будущее, для меня и Снежинки.

– Но я не усну, буду сторожить тебя, как настоящий Викинг. Вряд ли ты растворишься в воздухе, пока я держусь за твою задницу.

– Лэнд, не смешно, – ворчит Снежинка, несильно цапнув меня зубками за мочку уха. – Если не ты, ни я не сумасшедшие, и все происходящее реально, то нам нужен четкий план действий.

– Мы будем держаться вместе, Динь, – она морщит носик, услышав дурацкое прозвище. – Обменяемся телефонами и вернемся в город вместе.

– А что мы будем делать потом? – мечтательно спрашивает Адалин.

– Все, что захотим, – улыбаюсь я в ее макушку.

– Все-все?

– Нет никаких границ, Снежинка. Сейчас самое время загадывать правильные желания. Используй свое богатое воображение. Представь, как мы вместе справляем Рождество через пять лет. Какими ты нас видишь?

– Ты слышишь? – внезапно всполошившись, Адалин приподнимается на локте, устремляя взгляд на поскрипывающую лестницу. – Словно чьи-то шаги…

– Выдумщица, – смеюсь я, обнимая крепче. – Это просто дерево рассыхается от перепада температур. Я тебе говорил, что в доме нет приведений, но как только заведутся, дам тебе знать.

Адалин расслабленно вздыхает, а где-то в глубине дома сломанные настенные часы начинают отбивать полночь. Прохладный сквозняк пролетает над нашими разгоряченными телами, одну за другой задувая свечи, звенит колокольчиками над подвешенной над обеденным столом омелой.

– С Рождеством, Снежинка, – с улыбкой говорю я.

– С Рождеством, Викинг, – вторит Адалин. – Не забудь по желание, – ее губы тянутся к моим за поздравительным поцелуем, я отчетливо понимаю, что на этом мы точно не остановимся. Ночь только началась, и у нас еще столько безумно и развратно захватывающих часов до рассвета… которые, как обычно, пролетают, как одно мгновение.

За пару часов до восхода, мы наконец-то добираемся до спальни и прячемся под пуховыми одеялами.

– Ты еще кое-чего не знаешь о феях, – шепчет Адалин, засыпая на моем плече.

– После этой ночи, мне кажется, я знаю о феях все, – хрипло смеюсь я, зная наверняка, что не сомкну глаз до тех пор, пока Снежинка Динь не откроет свои.

– Феи умирают, когда близкие люди перестают в них верить.