Глава 1

Несколько дней до Рождества

5 лет спустя

Снежинка

Мой взгляд непрерывно отслеживает динамичные прыжки и вращения моей новой ученицы.

Легкой и невесомой Элизабет всего шесть, но юный возраст не мешает ей уже сейчас демонстрировать невероятную целеустремленность, врожденный талант и готовность принять золотую медаль на трехступенчатом пьедестале.

С первых минут знакомства, я узнала в трудолюбивой крохе себя, а в день, когда Бет задержалась на тренировке до девяти часов вечера, чтобы довести двойной тулуп до совершенства – убедилась в этом окончательно. У Элизабет большое будущее, она – неогранённый бриллиант, которого я ждала на этом далеко не звездном катке последние пять лет, что потратила на тренировки для самых маленьких фигуристов. Ровно через полгода мне придется расстаться с любимой ученицей, потому что здесь я не могу преподавать даже для первого юношеского разряда, в какой Лиззи обязательно перейдет ближайшее время. Мой предел – начинающие и едва продолжающие, но Бет удалось прервать череду бросающих спорт маленьких фигуристок в моем послужном списке.

Я так устала топтаться на месте, что у меня давно опускаются руки. Держусь из последних сил и не покидаю сферу лишь по одной причине – куда мне идти? Больше я ничего толком не умею. И знаю, что способна многому научить юниоров, с которыми лишь мечтаю работать, но прекрасно понимаю, насколько тяжелая ответственность ляжет на мои плечи.

Даже если какая-либо из взрослых спортсменок пожелает видеть меня своим тренером, я не пойду на сделку. Просто не переживу, если со мной она не пройдет в тройку лучших и всю жизнь будет потом винить ту, что «сломалась сама и ее сломала».

В целом, работа – сущий ад, когда она не приносит ощущения нужности миру. Бессмысленные часы, выброшенные в урну жизни.

Я держусь на плаву только благодаря таким моментам, как этот: Лиззи крутится на поверхности льда, словно заведенный волчок. Кажется, что она никогда не остановится. Легкая, юркая, парящая над замысловатыми рисунками, оставленным письмом на замерзшей воде. Она напоминает мне тотем из фильма «Начало», демонстрирующий мне разницу между сном и реальностью.

Остановится…Значит, я опять не во сне.

А иногда мне так хочется, чтобы все происходящее – оказалось выдумкой Морфея. Я хочу проснуться в другой реальности, в другом мире.

Наверное, потому что с каждым годом я все меньше чувствую жизнь, и хотелось бы многое переписать, начать сначала…но рутина засасывает, толкает на привычные действия, да и здравый смысл подсказывает, что настоящей жизни, после иллюзорного «пробуждения» тоже нет. Жизнь – это то, что мы сами наделяем смыслом.

И мой смысл надежно заперт в нескольких километрах от Чикаго и намертво скован льдом последние пять лет.

– Я едва ли не завалила простейший «тулуп», – в голосе амбициозной и волевой Бет отчаянно звенят истеричные нотки. – Скай, я совсем не готова к новогоднему выступлению. Мои родители будут в ужасе, если я упаду на глазах у всего стадиона, – жалобно хнычет кроха, бросая на меня взгляд, полный печали.

– Ты отлично справилась с программой, – опускаясь на уровень ее глаз, одобрительно киваю Элизабет, вселяя в загорающуюся звездочку ту уверенность, которой ей так не хватает. – Да, недочеты были, но к концерту и экзамену мы их обязательно отработаем. Договорились?

– А если я все-таки упаду? – в глазах Бет крошечными искрами пляшут бесы, отожествляя самые сокровенные и тайные детские страхи. – Прямо перед родителями? Или сотней зрителей? Мама расстроится! Они с папой так много работают, все ради моих тренировок…, – в ответ я напряженно выдыхаю, едва не возведя взгляд к потолку. Только дети-спортсмены могут страдать таким гиперболизированным «синдромом отличника» в шестилетнем возрасте. Они лишены нормального детства, а их связь с родителями настолько сильна, что на энергетическом уровне выглядит как неразорванная пуповина.

– Не переживай, Лиз. Родители очень тобой гордятся. Они очень любят тебя, вне зависимости от твоих взлетов и падений. И ты не должна бояться того, что только может произойти. А может никогда не произойдет, правда? Как ты настроишь себя – так все и будет. Чем больше опасаешься падения – тем сильнее вероятность того, что оступишься, запнешься, растянешься на льду. Выкинь эти глупости из своей головы, это всего лишь твои страхи. А если им суждено осуществиться…то ты должна помнить, о том, что олимпийского чемпиона от среднестатистического фигуриста отличает одно важное качество.

– И что же это?

– Умение подниматься и идти дальше. К победе.

– Вы именно так справлялись с трудностями, Скай? Неужели вы ничего не боялись? – голубые глаза миловидной блондинки вспыхивают озорством и любопытством. После тридцати их не купишь за деньги, даже если на сутки запрешься в ближайшем Диснейленде. В последний раз я видела нечто подобное в отражении зеркала пять лет назад, когда Балто оставил на моем лице весь ежедневный запас своих слюней.

– Поднимались после падений? – пытает меня Бет, делая вид, что мама не читала ей про меня статью из Википедии.

Там все изложено сухо и кратко: двукратное чемпионство страны, заявка на олимпийские игры, стертая за секунду в пыль карьера.

– Нет. Я в своем время даже не попыталась подняться, Лиз. О чем теперь очень жалею. Поэтому, я не олимпийский чемпион и никогда им не стану. Но у тебя есть шанс не повторить ошибок своего первого тренера, – после Рождества, Бет перейдет в новый разряд и нам придется расстаться. – А теперь беги переодеваться. Семья заждалась тебя, – я киваю в сторону трибуны, и машу маме и сестре Лиззи, что никогда не пропускают ни одной генеральной репетиции своей дочери.

К слову: своего мужа я ни разу на этих холодных стульях не видела.

Он считает, что постоянная заточка коньков об лед под скучную музыку – одно из самых бесполезных занятий в жизни. Почти все врачи, которых я знаю, обесценивают другие профессии. Даже стоматологи, как Мейсон.

Кроме одного врача. Самого первого.

– С наступающим Рождеством, Лин, – крепко обняв меня напоследок, будущая чемпионка штата исчезает в ближайшей раздевалке.

Выдохнув всю накопившуюся усталость из легких, я освобождаю место для тяжелых камней, что аккуратно устроятся в грудной клетке после предстоящего разговора с моим мужем.

Сегодня тот самый день, когда я скажу ему правду. Тянуть больше нельзя, как и медленно убивать друг друга изо дня в день.

В тот самый момент, когда я выхожу через широко распахнутые ворота закрытого стадиона на улицу и ловлю кончиком языка одну из крупных снежинок, мой телефон сотрясает мощная вибрация и незнакомая мелодия. Трек заранее предупреждает о том, что меня тревожит кто-то не входящий в список контактов.

– Добрый вечер, Скай, – я мгновенно узнаю юный женский голос, и вспоминаю симпатичную девушку пятнадцати лет, которой он принадлежит.

Что ж, а она далеко пойдет.

Саванна Флэш перевернула этот потертый стадион с ног на голову пару недель назад, пытаясь застать меня на занятиях и поговорить со мной тет-а-тет.

– Простите, что беспокою в преддверии праздников. Но, я все еще жду вашего ответа…Вы подумали над моим предложением, Адалин? Я очень хочу научиться вашей старой программе, с тех пор как впервые увидела ее на ютубе. Я знаю, что ей пятнадцать лет, но ее так никто и не видел. Вы – легенда, Адалин. Четверной аксель – моя мечта, – аккуратно настаивает на своем прыткая Саванна Флэш, как будто уже заранее чувствует, что я слово в слово повторю ей свой категоричный отказ.

– Добрый вечер, Саванна. У тебя большое будущее с такой похвальной целеустремленностью. Но мой ответ по-прежнему: железное нет. И он окончателен, – динамик моего телефона сокрушает разочарованный и подавленный выдох Саванны. – Я снова вынуждена отказать тебе, Анна. Мне очень жаль, но я не возьмусь тренировать тебя. И мне очень жаль, что из-за травмы своего преподавателя ты вынуждена искать себе нового коуча, но я не хочу быть пластырем для кровоточащей раны. К тому же, это не совсем легально, неправильно. Слишком большая ответственность. Причины я тебе назвала, прошу меня больше не беспокоить…

– Не понимаю, почему. Вы – мой кумир, а не чертов пластырь, Адалин! И это шанс для вас вернуться в большой спорт, как вы не понимаете? Хотя бы в качестве тренера, – возмущается Анна, превращаясь в типичного капризного подростка, которому море по колено и небо по плечу. Ох уж этот юношеский максимализм, на котором я когда-то сама далеко не уехала. – Я подумала, что мир обязан увидеть эту программу. Я читала, что вы почти полностью придумали ее сами…она невероятна.

Глаза предательски покалывает и безбожно щиплет.

До одури впиваюсь подушечками пальцев в чертов смартфон, ощущая что он перегрелся от столь напряженного разговора и спора двух поколений.

– Саванна, я думаю, ты найдешь для себя блестящего тренера перед чемпионатом страны. Мои заслуги остались в далеком прошлом. Они погибли и покрылись пылью. И тот легендарный аксель вышел у меня случайно, – бесстыдно лгу я, мечтая избавиться от однократной и весьма назойливой будущей чемпионки США.

– Хорошо, – судя по голосу, Саванна разочарованно опускает взгляд в пол и сводит хрупкие плечи. – При всем моем уважении, Скай, но мне кажется, что в прошлом застряли не только ваши заслуги. Но и вы сами, – дерзко выпаливает малолетняя задавака и демонстративно бросает трубку.

Пару минут я тупо прислушиваюсь к коротким гудкам, не в силах побороть оторопь, сковавшую каждую мышцу тела.

Еще пять мучительных минут и я превращусь в каменную статую, припорошенную снегом.

В долбанный памятник.

Исход любой жизни – аккуратное надгробие с горсткой пепла под ним, а самый большой грех – прийти к этому результату в тридцать лет, будучи совершенно здоровой. Жила ли я по-настоящему последние пять лет?

В моей жизни ничего не меняется, каждый год – бег по замкнутому кругу, из которого давно нет выхода. Даже в те волшебные двадцать четыре часа, которые я могла провести в нашем надежном укрытии под боком у Лэндона. На самом деле правда состоит в том, что нас нет и никогда не было.

Встречаться с призраком, заниматься с ним сексом, до одури влюбиться в мертвого человека – особый вид шизофрении, развитие которой я больше не намерена поощрять визитом в дом Лэндона.

До сих пор с ужасом вспоминаю, какими горстями таблеток закидывалась после последнего Рождества, проведенного в коттедже у озера. Конечно, после того как я «потеряла» Лэнда из виду на том роковом повороте, я постоянно набирала его номер, как сумасшедшая.

Звонила сотни раз, каждый раз надеясь на то, что услышу его томный, глубокий тембр, а не механический лед в голосе автоответчика. От мужчины моей мечты остались лишь несколько заветных цифр и отстранённое «набранный вами номер не существует».

Но бросать все на самотек я тогда не стала, и зареклась найти Лэндона Бейкера любой ценой. Заручившись неприличным запасом кофе, я два дня обзванивала все клиники и больницы города, бросив все силы на поиски своего Викинга. Я начала с самой первой…с той, где мы впервые встретились. На мой первый звонок, я не получила вразумительного ответа, кроме лаконичного: «Доктор Бейкер больше у нас не работает». И я решила попытать удачи в других больницах, но, к сожалению, ни в одном учреждении из моего длинного списка нейрохирург Лэндон Бейкер не значился. Приуныв и отчаявшись, я снова набрала самый первый номер телефона.

Лучше бы я этого не делала. Лучше бы оставалась в неведении, думала, что вновь меня бросил и исчез в известном ему одному направлении.

Лучше бы он остался приятно-болезненным воспоминанием, но, черт возьми, живым и настоящим, а не плодом моего больного воображения. Лучше бы я никогда не услышала печально брошенной устами вежливой медсестры фразы:

– Лэндон Бейкер действительно работает…точнее, работал в нашей больнице, – мое сердце готово было вырваться из груди, когда я осознала, что нашла Викинга. – Три года назад доктор Бейкер скончался. Я тогда только устроилась сюда на работу. Для всех нас это была страшная потеря. Такой молодой, такая быстрая и незаслуженная смерть, – ее тяжелый вздох утонул в немом крике моей души. Медленно разбиваясь на миллионы осколков, она превращалась в ледяные иглы, впивающиеся в изнанку кожи. Мне казалось, меня рвет изнутри, вспарывает на живую хирургическим скальпелем без единой капли опиата и анестезии.

Я продолжала умирать и задыхаться, едва проговорив в трубку сухое и хриплое:

– Но…как? Как умер…как три года назад? – отрывки из Рождественской передачи по радио набатом застучали в измученной голове, и я невольно вспомнила слова диктора. Он сказал, что травмы головы могут приводить к экстрасенсорным способностям. И пусть я тысячу раз не верю в эту полную чушь, но…я видела Лэндона. Видела, после его смерти.

– Не уверена, что могу разглашать подобную информацию. Хотя…об этом все равно писали в газетах. В канун Рождества доктора Бейкера застрелил грабитель-домушник из ружья, которое когда-то принадлежало отцу Лэндона. Была жуткая буря и помощь не подоспела вовремя. Жуткая история…и скоропостижная гибель талантливого хирурга потрясала тогда многих… Простите, меня ждут пациенты на регистрацию… Могу ли я вам еще чем-нибудь помочь, мисс Скай?

– Нет. Вы больше ничем мне не поможете, – ответила тогда я и выронила из рук смартфон, разбив его экран о мраморный пол ванной комнаты.

В тот же вечер у меня случился сильный панический приступ. Невроз в острой стадии и клиническая депрессия стремительно набрали обороты и ледяными щупальцами сковали разум. Джастин не выдержал страшного рецидива. Его всегда пугала моя психическая нестабильность. Жуткие астенические атаки случались и раньше, и я спокойно объясняла ему, что они связаны с ранней и резкой потерей родителей, но все эти аргументы не убедили его остаться со мной, поддержать меня. Пусть мы уже и не были вместе, но я нуждалась в человеческой поддержке, в долбанном «спасателе» от которого отрекалась всю сознательную жизнь.

Я могу быть бесконечно сильной и независимой женщиной, но в мире есть так мало вещей, способных заменить надёжные и сильные мужские плечи. Родные и крепкие, теплые. Такие, чтоб как за каменной стеной, где ничего не страшно и любая жизненная трагедия превращается в дым, который рано или поздно растает, развеется.

Когда я во второй раз в жизни попала в психиатрическую клинику, бывший молодой человек ни разу не навестил меня в этом Богом забытом питомнике. Я выкарабкалась оттуда лишь через полгода. И то, благодаря тете, что в тяжелый период включила режим заботливой феи-крестной и впервые в жизни оказала мне должную поддержку.

Как бы там ни было, лечебница и нейролептики в прошлом.

В настоящем – у меня устроена неплохая жизнь, стабильная работа и идеальный муж, чью фамилию я так и не решилась взять. Отмазалась, что она просто мне не подходит и я хочу сохранить фамилию отца, тем самым почтив его память. На самом деле я чувствовала, что наш брак с Мейсом – не навсегда.

Я застаю Мейсона в кровати нашей спальни с планшетом в руках – муж рубится в доту, неотрывно наблюдая за происходящим на экране. При этом взгляд у него такой, словно в мире сейчас нет ничего важнее, чем военный рейд на виртуального монстра, куда он отправил своего уродливого орка.

У каждого из нас свой проверенный способ сбежать от реальности. Кто-то предпочитает безумие в доме у озера, другие находят отдушину в выдуманной Вселенной, третьи – прыгают с мужчины на мужчину, как моя ненаглядная тетушка.

Я просто ложусь рядом с мужем, поворачиваясь на бок и подкладывая сложенные вместе руки под правую щеку. Медленно разглядываю его скульптурный, аристократический профиль. Его черты лица наделены лишь одним иллюзорным недостатком – носом с горбинкой. Мейс показался мне жутко привлекательным, когда мы познакомились и ослепил меня своей умопомрачительной улыбкой.

За последние четыре года он набрал десять лишних килограмм. Но портит наш брак далеко не его зависимость от чипсов и пива.

– Как дела, крошка? – с легкой улыбкой бросает мне Мейс, кидая на меня беглый взгляд. Через секунду его внимание вновь поглощает проклятый гаджет, неистово вибрирующий и звенящий монетами каждый раз, когда она получает игровую награду.

– Я думаю, нам нужно расстаться, Мейс, – со слезами в голосе выдаю я.

Мне жаль не нас.

Лишь потраченного времени. По бесцельно прожитым минутам я горько плачу.

– Вчера я подала документы на развод. Завтра утром я от тебя съезжаю, – на одном дыхании продолжаю я, приготовившись к уговорам, мольбам и крикам. Это не первый раз, когда я предпринимаю попытку расторгнуть брак. Мышцы Мейсона напрягаются, и через секунду он покрывает матом своего виртуального орка, что не успел вовремя отреагировать на нападение и умер в процессе важной атаки. Кинув на меня укоризненный и недовольный взгляд, он, наконец, выходит из приложения.

– Ты уверена? – окончательно отключившись от своей личной эйфории, Мейс откладывает планшет, поворачиваясь ко мне. Тяжело выдыхает, насупив густые брови. На этот раз муж не спешит целовать мои руки и умолять об отмене непоколебимого решения.

Мы оба понимаем, что отсрочка лишь протянет нашу совместную агонию. Сохранять этот брак – все равно, что лечить неоперабельную опухоль лесными травами и надеяться, что они спасут орган, что давно истлел изнутри.

– Да, Мейсон. Детей у нас нет. Тебе сорок, ты мечтаешь о них последние восемь лет. Дело во мне, я знаю. Сотни врачей сказали, что проблема во мне. Ты не виноват ни в чем. Мы просто должны признать, что у нас ничего не получится. Ты еще можешь стать отцом, и начнешь играть со своими детьми, а не с бездушным гаджетом, – я резко сажусь на постели, ощущая, как каждое слово заворачивается в колючий снежный ком и застревает поперек горла.

– Крошка, ты опять за свое. Я тоже тебя ни в чем не виню. Подумай, прошу тебя. Больше никаких игр, никакого флирта в клинике, Адалин, – каясь во всех грехах, о которых я итак знаю, обещает Мейс.

Мой муж – стоматолог, его умелые руки творят голливудские улыбки звездам и моделям, которых он периодически трахает. Я знаю это, чувствую запахи чужих женщин, впивающихся в поры на его коже. Я так много лет, ощущала их на Джастине, что уже научилась определять самые популярные марки женских духов по первому вдоху. Никакой душ не смоет запах предательства и грязного секса.

– Мы справимся. Все будет хорошо, – проклятый искуситель, заманивает меня обратно в воронку порочного круга, затягивая в рутинное болото, где нет места поспешным решениям и новой жизни. – А насчет детей…я думаю, нам пора подумать над альтернативными способами зачатия или о малыше из приюта. Возьмем его совсем маленьким. Как тебе идея, Адалин?

– Не будет хорошо, Мейс. Я не создана для отношений, для брака. Мы оба это понимаем. Я настолько закрыта…что тебе интереснее в виртуальной реальности, чем со мной, – констатирую очевидный факт, забирая часть вины на себя.

– Да. Наверное, – его губы мягко касаются моего затылка, и я…ничего не чувствую. В очередной раз. Так, словно мое сердце на сто процентов состоит изо льда. В последний раз мы занимались сексом три месяца назад, и последнее время, я отказывала ему в близости, сваливая все на особое лечение от бесплодия.

В эту ночь Мейсон спал на диване.

Я знаю, что он больше не притрагивался к планшету. Как ни крути, разрыв со своим партнером заставляет о многом задуматься, заняться хотя бы минимальной переоценкой ценностей. Лишь потеряв нечто важное окончательно, мы осознаем ценность утраченного в полной мере. Бесконечные свайпы по планшету влево и вправо становятся вдруг таким бессмысленными, когда понимаешь, что они не заменят человеческого тепла. Согреть живое существо способно лишь другое живое существо.

Человеку нужен человек. Все так банально и просто, старо, как мир. Или же…человеку нужна собака.

Последняя мысль приходит мне в голову на следующий день, бьет оглушительным обухом по затылку. Я заправляю свою дряхленькую тойоту, созерцая покоцанный бампер, поцеловавший немало сугробов и фонарных столбов, как вдруг мой потерянный взгляд мгновенно цепляется за черно-белое объявление. На скромном клочке бумаги красуется милая мордочка щенка-хаски. Над его острыми волчьими ушками, что до боли напоминают мне о непоседливом Балто, рябит красноречивый заголовок: «Нашелся щенок! Девочка. Взяли на передержку. Вернем хозяевам или просто в хорошие руки…»

Живот сводит, внутренности, словно наматывает на раскалённые виллы. Грудную клетку царапает изнутри. Каждая невыраженная эмоция взрывается в сердце, настойчиво напоминая о том, что я давно заглушила десятками сильных таблеток. Словно Балто своей лапкой по изнанке души прошелся, передав мне «привет» из прошлого. Главная мышца забилась в два раза быстрее, когда я стремительно сорвала бумажку, забралась в машину и увидела то, что автор объявления проживает в той самой деревне, откуда мы с Лэндоном выехали пять лет назад.

Точнее…выехала я, и мой больной разум, представляющий Викинга каждое Рождество. Двадцать четыре часа безумия, от которых я до сих пор не нашла лекарства. Каждое Рождество я ищу Лэндона взглядом, хоть и знаю, что ему не прорваться за стены своего дома. Доктор предупреждала, что рецидив может спровоцировать, что угодно. Хочу ли я этого? Снова…

– Нет. Даже не думай, Адалин, – твердо говорю себе я, отрицательно качая головой из стороны в сторону. – Ты не поедешь туда, – продолжаю настаивать, бросая еще один взгляд на сладкую мордочку совсем маленького щенка. Пушистый комочек счастья, который так и хочется прибрать к рукам. Я могла бы назвать ее Балто. Я могла бы…подарить ей все то тепло, которое храню для несуществующего в мире мужчины. Может быть тогда, в моей душе освободится много места для кого-нибудь нового, и я перестану любить мертвого человека каждой клеточкой своего существа?

В следующую минуту снег призывно скрипит под колесами, красноречиво объявляя Вселенной о моем выборе. Еще через несколько Рождественских песен, я понимаю, что впервые за пять лет выезжаю на ту самую трассу, где мы с Лэндом окончательно потерялись в последнее Рождество.

«И теперь мы с вами поговорим о фантастическом примере самоорганизации материи из простого в сложное», – тараторит неугомонный ведущий, сбивая меня с монотонных мыслей. – «И речь пойдет… Вы никогда не угадаете. Конечно же, о снежинках».

Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок? Невероятная цифра. Трудно представить всех этих несчастных.

Как вам такой факт: в одном кубометре снега находится триста пятьдесят миллионов снежинок, каждая из которых уникальна?» – последняя фраза звучит в голове голосом Лэндона, и на секунду прикрыв веки, я вижу нас у Рождественской елки.

Вижу, как срываю с себя одежду, демонстрируя ему татуировку с его руками. Чувствую, его сильные пальцы, жадно ласкающие мои кожу…ощущаю его губы, изучающие ямочки над ягодицами, покрытые кружевами выбитой снежинки.

Черт бы подрал эти снежинки. Зимние негодяйки начинают поголовно сходить с ума и неистово вбиваться в лобовое стекло тойоты.

Если так будет продолжаться и дальше, видимость дороги вновь скроется за валом белых комет, и я так и не доеду до чертовой деревни. И зачем я снова поперлась сюда? Что меня так незримо тянет, вопреки доводам разума?

Проклиная все на свете, я резко сворачиваю к дому у озера, прекрасно осознавая, что выбора у меня нет – любая лишняя секунда на опасной, заснеженной трассе может стать для меня последней.

Конечно, в изменении моего маршрута виноват снегопад и только он. Совершенно не мое подсознательное желание оказаться в доме, где за скрипучими ставнями хранится мое безумие и одержимость призраком. Совершенно не умею врать, гладя в глаза, но в разговоре с собой – я профессиональный лжец со стажем.

Сердце заходится от одной лишь мысли, что я вновь увижу имитацию Лэндона. Да и в доме, с которым красной нитью перевязана моя жизнь, побывать снова хочется. Что до щенка – я обязательно заберу ее завтра, голубоглазая принцесса станет для меня лучшим подарком на Новый Год.

Дорога до коттеджа занимает десять минут, которые стоили пяти лет ожидания.

Викинг

– Ты, не думал о том, что пора вернуться, Лэнд? – задерживая взгляд на горе грязной посуды в раковине, любопытствует Лиззи Спаркл.

Я добавляю туда бокал из-под пива, и, закатав рукава вытянутого старого свитера, открываю воду.

– Отдых нужен всем, это я понимаю лучше, чем кто-либо, – не дождавшись голосовой реакции на свою реплику, продолжает опальный и неоднократно накосячивший агент по аренде недвижимости. – Выгорание бывает у многих врачей, но пять лет – это перебор. Не находишь? Отшельник – только звучит романтично, но посмотри на себя, Лэнд… – физически чувствую ее изучающий взгляд, в котором доминируют недоумение и сожаление. Я могу не оглядываться, все звучит в подтексте сказанных слов. – Ты хочешь вот так провести остаток жизни? Здесь? В полном одиночестве? На звонки не отвечаешь, в гости никого не зовешь.

– Но ты же явилась, – не удерживаюсь от иронии.

– От тебя даже пес сбежал, Лэнд.

– Балто ушел умирать. Пришёл его срок, – философски заключаю я.

– Черт, Бейкер, ты понимаешь, что таким образом жизни и твой срок не за горами? Когда ты в последний раз разговаривал с людьми?

– Иногда я выезжаю в город. К тому же миссис Хагс приходит, чтобы убрать дом и привезти продукты, – сообщаю я, раздражаясь, что, вообще, ведусь на провокации этой настырной девицы, явившейся без приглашения и устроившей мне целый допрос с пристрастием, плавно перетекающим в нравоучительные нотации.

Некоторых женщин хлебом не корми – дай поучить оступившихся, на их критический взгляд, мужиков уму разуму, а к тем особям мужского пола, кто всерьез погряз в депрессии (опять же по сугубо женскому необъективному мнению) они испытывают стойкую потребность исцелить, обогреть и утешить. Вот и в Лиззи Спаркл обострился синдром полевой медсестры, увидевшей во мне раненого солдата, которого непременно надо дотащить до госпиталя, где ему, то есть мне, непременно спасут жизнь. Ей невдомек, что именно оттуда я и сбежал пять лет назад, осознав во время стандартной несложной операции, что спасать жизни – больше не моя работа. Тогда мне удалось скрыть дикое физическое напряжение, испытываемое мной на протяжении всей операции. Уже после, снимая перчатки, я заметил лёгкий тремор пальцев. К вечеру дрожание усилилось, не прошло оно и после сна и отдыха. А утром я отправился на работу с чётким понимаем, что заставило отца покинуть пост главного врача и внезапно завершить успешную карьеру нейрохирурга. Он не стал рисковать жизнью своих пациентов, и, оказавшись в подобной ситуации, я принял такое же решение.

– Судя по всему миссис Хагс здесь не было очень давно, – озвучивает Лиззи свои наблюдения. Я слышу, как она прохаживается по кухне взад-вперед, снова возвращается за стол, скрипит стулом. – Тебе необходима помощь, Бейкер, – приходит к неутешительному выводу.

Вот же неугомонная стерва. Разве я не уволил ее сто лет назад? Так какого хрена она продолжает возле меня тереться?

– Тебя Ресслер ко мне отправил? – брызнув моющее средство на тарелку с присохшей к ней коркой пиццы, нехотя интересуюсь я.

Мне действительно абсолютно похер, кто ее послал. Не она первая, не она последняя, на пороге моего дома кого только не побывало за последние пять лет, но все так и ушли ни с чем. И какого Дьявола им всем надо? Почему бы просто не оставить меня в покое?

– Не он, – отрицает Лиз. – Но я встречала его пару дней назад в клинике, забегала на ежегодный осмотр. Джон жутко злой на тебя, Лэнд. И бывшего тестя твоего видела…. – она делает выразительную паузу. – Бил, так сильно сдал, похудел, постарел. Ты знал, что у него инфаркт был в прошлом году?

– Мне неинтересно, – глухо бросаю я.

Это откровенная и грубая ложь. Билл не чужой мне человек. Наши семьи были дружны много лет. Карпентеры поддержали нас с отцом, когда ушла мама, и позже, когда не стало папы, тоже были рядом.

У Билла замечательная жена, которая всегда относилась ко мне, как к родному сыну, и в отличие от мужа, Пэм не считает меня виновным в разводе с ее дочерью, отлично понимая, что Сил – далеко не подарок. Матери не так слепы в отношении недостатков своих дочерей, как их отцы.

– Билл наверняка жалеет, что уволил тебя, – задумчиво произносит Лиззи Спаркл, пока я пытаюсь вспомнить, откуда ей так много известно.

– Лиз, пошла бы ты…, – я откровенно злюсь, так и не отыскав в памяти фрагмент ее появления.

– Биллу казалось, что защитить дочь – святая обязанность отца, а по факту лишил многих пациентов высококачественной помощи, – как ни в чем ни бывало, рассуждает Спаркл. Все-таки она знает не все, понимаю с некоторым облегчением.

– Я больше не мог оперировать, – выдохнув, признаюсь я, со звоном бросая вымытую тарелку в сушку.

Разумеется, в доме есть посудомоечная машина, но я так и не научился ею пользоваться. К тому же, от одного человека не так много грязной посуды.

– Карпентер уволил меня именно по этой причине. Джон Ресслер в курсе. Странно, что он не сказал.

– Почему же. Он сказал, – тяжело вздохнув, Лиззи Спаркл щелкает зажигалкой. Я слышу, как она затягивается сигаретой. – Есть еще одна чудная новость, но тебя вряд ли обрадует, – воодушевленно восклицает Лиззи. Я упорно молчу, ожесточенно орудуя губкой и складывая чистую посуду в шкаф.

– С новым мужем у Сильвии тоже не сложилось. Она вернулась на днях. Звонила мне, спрашивала, как тебя найти. Я, конечно, не сказала, но…

– Ты мне все сплетни решила вывалить в качестве рождественского бонуса? – прерываю гостью, не желая обсуждать закрытую тему моего «долго и мучительно умирающего и в итоге все-таки скончавшегося» брака.

– Что у тебя с финансами, Бейкер? – резко меняет тему Спаркл, и я тихо охереваю от ее наглости. Тем не менее, мой голос не отражает спектр отрицательных эмоций и звучит вполне сдержано и цивилизованно, а, значит, я еще не совсем одичал, но Лиз явно придерживается другой точки зрения. Я мог бы объяснить, что вчера у меня был вечер воспоминаний, посвященный уходу Балто, случающийся раз в неделю. По пятницам. Хотя я и не уверен, что мой старый приятель пропал именно в пятницу.

В загородном уединении есть свои преимущества – напрочь стирается ощущение времени. Ты словно попадаешь в иной портал, где привычная и обыденная для среднестатистического жителя планеты суета прекращает иметь для тебя какое-либо значение, и спустя какой-то небольшой промежуток я ощутил существенную разницу между до и после. Научился читать знаки природы, слышать хохот ветров и распознавать ленивый монотонный шепот озера, и в этом находил особое необъяснимое удовольствие. Покой и тишина, которых практически никогда не было в моей жизни. Вероятно, я устал или перегорел, или сказалась генетическая расположенной по отцовской линии.

В первый год вдали от цивилизации я начал путать дни недели, на второй и третий – месяца, а сейчас я не уверен, что год в отрывном календаре над камином именно тот, что подходит к своему концу сейчас.

Лиззи говорит про пять… значит, столько и прошло лет. И да… я наконец-то починил засов на двери сарая, и он не ломается даже в Рождество. Я еще я отнес сломанные часы из библиотеки на чердак, и они больше не били в Рождественскую полночь. И я не убирал Рождественскую елку даже на лето, не тронул ни одно украшение и научился печь кекс. Не уверен, что правильно, но мне казалось, что по вкусу он очень похож на тот, которым меня угощала Снежинка. Снежинка… ее место самое почетное на елке, со Снежинки начинается каждое мое утро, похожее на все предыдущие. Только мое отражение в стеклянной игрушке неумолимо меняется, и все же… И все же каждое Рождество я жду предупреждение о снежной буре, но ни одного перебоя с электричеством за прошедшие годы, ничего, что заставило бы сердце дрогнуть в надежде.

– Если ты на мели, то может и правда пришло время вернуться к нормальной жизни? – раздражающий голос Лиззи Спаркл действительно возвращает меня к реальности, но совсем не к той, куда хотелось бы вернуться.

– Все в порядке. Я неплохо вложил те накопления, что у меня были.

– Инвестиции близки к истощению, если верить тому, что я тут вижу. Да и ты сам…, – она недолго мнется, прежде чем выдать: – Выглядишь устрашающе и угнетающе.

Тактичность точно не входит в список достоинств Лиззи Спаркл, как, впрочем, и вежливость. А если быть максимально честным, то наглее бабы я еще не видел.

– Ты – тоже далеко не свежий сорт, Лиз, – выключив воду и швырнув полотенце на столешницу, я разворачиваюсь и останавливаю нахальный взгляд на взбешенной гостье.

– Хамло, – возмущенно фыркает мисс Спаркл. – Лохматое, небритое хамло, – выпустив кольцо дыма, по-кошачьи прищуривает глаза. – Но я не обижаюсь. Признаю твоё право на самозащиту, – миротворческим тоном произносит Лиз. – Я, кстати, из самых лучших побуждений приехала.

– Почему я сомневаюсь? – скептически выгнув бровь, скрещиваю руки на груди, опираясь спиной на мойку.

– А физическую форму ты не потерял, – оценивающе изучив меня с головы до пят, тоном опытного эксперта Лиз сообщает мне результат зрительных исследований. – Но побриться тебе не помешает, а то становишься похож на викинга.

Конец фразы вызывает у меня нервный смех.

– Или на деревенского знахаря. Местные красотки не забегают за целебными настойками?

– Нет, – тряхнув головой, я снова невольно окунаюсь в воспоминания, разбуженные любопытной Лиззи Спаркл.

В юности, когда мне было не больше шестнадцати, мы с Сил из любопытства забрели к местной ведунье. Кто-то называл ее ведьмой и обходил ее дом стороной, папа считал шарлатанкой, а мама пару раз просила у нее какие-то травы, когда я подхватывал простуду. Ну а мы с Сил… Нам просто было скучно и хотелось пощекотать нервишки.

Агнес, а именно так ее и звали, оказалась молодой и симпатичной женщиной с толстыми пшеничными косами и разноцветными светлыми глазами. Она жила на самой окраине, без мужа и семьи, с двумя огромными псами, охраняющими двор. Поговаривали, что деревенские мужики ходили к ней не только за крепкой настойкой, что не казалось чем-то из разряда вон удивительным. Агнес умела расположить к себе. Мы с Сильвией ощутили это ее свойство, едва переступив порог дома. Ведунья не гадала на таро и по кофейной гуще, не просила наши ладони, чтобы изучить линии, и как мы не присматривались, не смогли разглядеть ведьмовские атрибуты, вроде стеклянного шара, толстых свечей, корня мандрагоры, высушенных мышиных хвостов, дохлых ящериц и прочей мерзости.

Агнес усадила нас за стол и напоила чаем с малиновым вареньем, развлекая деревенскими байками и в завершении заверила, что никакого колдовства не бывает. Мы, наверное, выглядели очень разочарованными, судя по взрывному девичьему смеху Агнесс.

– Я так и знала, что мы зря потратим время, – рассердилась Сильвия, встав в позу. Ее характер уже тогда не отличался терпимостью.

– О, милая, тратить время друг друга вы будете еще много-много лет, – неожиданно произнесла Агнес. – Одна ошибка запустит целый клубок, и он будет нарастать, как снежный ком, а потом бах…, – женщина хлопнула в ладони и снова рассмеялась, но ни мне не Сил больше не было ни весело, ни грустно. Мы тревожно переглянулись, одновременно ощутив нависшую над нами тень, а вечером Сильвия призналась, что ждет ребенка.

Мы были слишком юными, чтобы становиться родителями. Пятнадцать – не тот возраст, когда ты готов принимать ответственные решения и четко оценивать ситуацию. У меня были перспективы, амбиции, цели, и у Сильвии тоже. Мы не стали скрывать правду от родителей и суетливо искать выход из патовой ситуации, хватаясь за голову. На семейном совете было решено отложить рождение детей до того момента, когда и я и Сил поженимся, получим приличное образование и встанем на ноги.

У моего отца имелись широкие связи, и для Сильвии выбрали самую лучшую клинику. Процедура прошла без осложнений, врачи заверили, что последствий не будет, но спустя несколько лет, когда приличное образование, карьера и пять лет брака уже были за спиной – три клиники, специализирующиеся на репродуктивном здоровье, подтвердили моей жене бесплодие. После были десятки попыток ЭКО, слезы, выкидыши, депрессии. И так вышло, что в этой череде неудач Сильвия со временем обвинила меня. Далее к списку добавились упреки в равнодушии и бессердечности. Я не отрицал своей ответственности, и понимал, что на работе и с пациентами провожу гораздо больше времени, чем в сражении, которое Сил вела в одиночку. Но мне казалось, что я спасаю жизни, и меня это частично оправдывает. Так и было, да, но Сильвия тоже билась, билась за возможность создать и удержать новую жизнь.

Когда умер мой отец, Сил отдыхала на тропических островах. Это был первый отпуск, который мы провели порознь. Вместо слов соболезнования, я услышал: «Ничего удивительного. Когда-нибудь ты пропустишь собственную смерть, Бейкер. Будешь продолжать оперировать, не заметив, что никто давно не замечает тебя».

Тогда же я узнал, что она начала мне изменять. Не то, чтобы я раскрыл чудовищный и вероломный обман. Сильвия особо и не скрывала. Когда женщина перестает видеть в тебе опору, надёжное плечо и спасителя от всех невзгод, она непроизвольно ищет тебе замену.

Это тоже одно из фундаментальных правил обреченных на крушение отношений. «Женщины и измены». Вот я и добрался до темы, анализировать которую не хотелось даже наедине с самим собой. Банальное изречение «виноватых всегда двое» не облегчают осознание, что ты, как последний мудак, стал одним из этих двух виноватых. После либо развод и новые грабли, либо свободные отношения, если партнёрам абсолютно плевать друг на друга, но к резким изменениям ни один пока не готов. Налаженный быт, тесные семейные связи, жилищный, финансовый, и, чего греха таить, карьерный вопрос. Скандал или открытый конфликт с женой мог негативно сказаться на моей работе в клинике, давно ставшей вторым домом. Терять все, к чему ты привык, начинать с нуля и в новом месте, с незнакомым коллективом – я точно не был готов. А Сил не готова была отпустить меня, из женского упрямства, уязвленной гордости и общих воспоминаний о неплохих временах, которые у нас когда-то были.

Так мы и ходили по кругу, прекрасно принимая, что давно стали чужими людьми, и наш брак уже не спасти, но, когда Сил возвращалась в очередной раз, в слезах, сломленная, отчаявшаяся, мне становилось ее искренне, по-настоящему жаль. И я чувствовал свою вину за происходящее с нами и с ней конкретно, взращенную не без ее помощи.

«Тебе плевать на меня, потому что ты знаешь – никому не нужна женщина, не способная родить», – именно с этих слов она и начинала. – «У вас у мужиков это заложено на подсознательном уровне. Как бы вам не нравилось трахать красивое тело, изъян, заложенный в нем, вы чувствуете чуть ли не сразу и теряете интерес. Бессмысленная связь, которой не суждено принести плоды… Сухое дерево! Но в моем уродстве ты тоже виноват, Лэнд! Мы вместе убили нашего ребенка. Его вырезали из меня, а ты ничего не сделал! Можешь спасать других, десятки, сотни жизней, но ту, самую первую, нашу, они не вернут. Из-за тебя… Из-за тебя я стала убийцей».

Самое ужасное, что все это было правдой. Правдой, которая ударила меня наотмашь в тот роковой день, когда я последний раз потерял Снежинку.

«Мои родители снимали твой дом. На несколько дней перед Рождеством. Он действительно не сдавался на праздники, и мы заехали раньше. Родители выбрали его именно из-за озера, чтобы я могла кататься…»

Я не успел ей сказать. Не хватило нескольких секунд… Звучит бредово, но, может быть, она бы не исчезла, если бы я признался раньше.

– Ты говорила о лучших побуждениях, которые привели тебя сюда, – вспомнив о присутствии дымящей, как паровоз Лиззи Спаркл, произношу я. Ее сигареты странно пахнут. Не ментол и не травка, а что-то специфическое, нераспознанно знакомое. – Пока я их в упор не замечаю.

– Я могу помочь тебе прибрать дом, – тут же находится с ответом Лиз, вынырнув из состояния глубокой задумчивости. Ей явно есть, что сказать, но она никак не определится, стоит ли мне знать.

– Справлюсь сам, – вперив в незваную гостью проницательный взгляд, заверяю я. – Говори, с чем пришла или проваливай, – грубо бросаю, ощутимо устав от малоприятной компании. – Предупреждаю, Лиз, сплетни меня не интересуют.

– Никак сплетен, – изобразив жестом застегнувшуюся молнию на губах, обещает Спаркл. – Ты помнишь, почему расторг наше сотрудничество? – ее вопросительный взгляд намертво приклеивается к моему лицу, как банный лист к одному месту.

– Перестал нуждаться в твоих услугах, – мгновенно ощетинившись, реагирую я. – И по утере доверия с моей стороны.

– Ты обвинил, что я без разрешения сдала твой дом некой – Адалин на Рождество.

– Так и было. Ее полное имя Адалин Скай.

– Я говорила правду. Адалин Скай никогда не звонила мне, Лэндон, – серьезным и уверенным тоном произносит Лиззи. И что-то в выражении его интонации не позволяет мне усомниться в честности мисс Спаркл. – До сегодняшнего дня, – выдает она после короткой паузы.

Я застываю, обратившись в камень и потеряв дар речи. Не могу до конца осознать, что не ослышался, и Лиз действительно произнесла именно эти слова.

– Она несла какой-то бред про объявление, которое прочитала на заборе. Там говорилось про найденного щенка хаски, находящегося на передержке. Никогда не угадаешь, какой адрес там указан.

– Твой? – хриплю я.

– Нет, – отрицательно качает головой Лиззи. – Миссис Хагс, а вот телефон мой.

– Лиз, – с трудом глотнув кислорода, заставляю себя переместиться поближе к столу и тяжело опуститься на отодвинутый свободный стул.

А потом происходит нечто совершенно сверхъестественное – начинает моргать свет, а стекла на окнах дребезжать от поднявшегося ветра. Не хочу тешить себя надеждой, но…

– Мне кажется, я слышу, как тикают старые часы на чердаке, – черт, что я несу?

– Не заговаривай мне зубы, – отмахивается от моего бреда Лиззи. – Слушай дальше. Я позвонила миссис Хагс, и оказалось, что она и правда нашла щенка хаски, но никакого объявления твоя приходящая домработница в газеты не давала, не размещала в соцсетях, и точно не ездила в Чикаго, чтобы расклеить его на заборах. Если честно, Лэнд, я полном недоумении, – Лиззи укоризненно поджимает тонкие губы. – Пять лет назад, когда ты набросился на меня с очередными необоснованными обвинениями, требуя координаты некой Адалин, я, положа руку на сердца, честно скажу, решила, что ты немного поехал умом, а когда бросил работу в клинике, развелся с женой и заперся в отцовском загородном доме, окончательно в этом убедилась. Я и мысли не допускала, что эта Адалин Скай существует, а сегодня она сама мне звонит и заявляет, что выезжает за щенком, – задохнувшись от переизбытка эмоций, Лиз разводит руками, бросив опасливый взгляд. В окно, где клубится начинающаяся метель. – У тебя есть всему этому хоть какое-то объяснение?

– Она снова сбежала, – улыбаясь от уха до уха, бормочу я, энергично вскакивая на ноги.

– Откуда сбежала? – опешив, уточняет Спаркл.

– Из психиатрической клиники, но об этом потом. Нам надо спешить, – взяв мисс Лиз за локоть, я буквально силком волоку ее в прихожую. – Одевайся. Быстро.

– Куда? – изумленно тараща на меня глаза, спрашивает Лиз. Тем не менее, пребывая в легком шоке, она выполняет мои приказания.

– К миссис Хагс. Я должен ее увидеть, – мое сердце заходится в бешеном восторге от мысли…от одной только мысли. Наспех накидываю куртку и распахиваю дверь, впуская в дом холодный ветер.

– Кого увидеть? Миссис Хагс?

– Адалин, – смеюсь я. – Снежинка решила вернуться.

– Какая снежинка? Бейкер, ты меня пугаешь! – переходит на испуганный крик мой бывший риелтор. Я продолжаю мысленно ликовать и тащить слабо упирающуюся девушку к серебристому минивену, на котором она приехала час назад.

– Спустя пять лет. Не могу поверить…, – шепчу сам себе, подставляя лицо морозным иглам снежной пурги, и позволяя им пробраться глубже. Намеренно не запахиваю верхнюю одежду. Хочу прочувствовать запущенные двадцать четыре часа и как можно дольше удержать в сердце надежду, что на этот раз мы с Адалин все сделаем правильно, и ей больше не придется бежать, а мне ждать.

Лиззи Спаркл матерится и дует в ладони, пытаясь завести остывший двигатель. Я не сажусь в салон, впитывая в себя все разом ожившие эмоции. Пять лет я чувствовал себя гребанным мертвецом, и только в Рождество позволял крошечной надежде заглянуть на огонек в мой одинокий дом.

Задрав голову, я смотрю в серое небо, затянутое снежными тучами. Триста пятьдесят миллионов снежинок приземляются на мои волосы, лицо, колют в глаза, забираются воротник, тают на по-мальчишески вытянутом языке. И мне слышится сквозь вой метели знакомый мотив.

Проходит не меньше тридцати секунд, прежде чем я осознаю, что дело не в слуховых галлюцинациях, а Лиз завела свой автомобиль и включила радио.

– Поехали, – приземлившись на соседнее сиденье, бодро распоряжаюсь я. – И сделай погромче.

– Ты свихнулся, Бейкер, – тяжело вздохнув, резюмирует Лиззи, резковато трогаясь с места. – Чокнутый.

– Значит, нам с Адалин точно не будет скучно друг с другом, – широко улыбаюсь, заверяю скептически настроенную попутчицу.

Оказывается, сходить с ума иногда не так уж и плохо, особенно если вся твоя прежняя жизнь на фоне двадцати четырех часов волшебного рождественского приключения кажется бесконечным черно-белым кадром, снятым по бездарному сценарию начинающего режиссёра.

Я жаждал увидеть совсем другое кино, раскрашенное яркими эмоциями, настоящими чувствами и новыми набитыми шишками, и я точно знал, с кем хочу его посмотреть. Но реальность, в которую так настойчиво предлагают меня вернуться бывшие коллеги, друзья и родственники, спрятала от меня девушку, только рядом с которой я хотел бы жить. Эта бессердечная реальность заперла Снежинку в больничных стенах, куда у меня не оказалось доступа. Лечащий врач Снежинки и ее хамоватая тетя Мэган категорично дали понять, что я не получу разрешение на личную встречу с пациенткой психиатрической клиники. Спустя пару-тройку звонков и визитов мне удалось выпытать у доктора, больше десяти лет наблюдающего Адалин некоторые особенности ее состояния. Док сказал, что пациентка крайне нестабильна, и опасна для самой себя, а еще он сообщил, что Адалин трижды сбегала из клиники. Паззл окончательно сложился.

Я подозревал нечто подобное, но смириться с тем, что мы, возможно, никогда не увидимся, оказалось тяжелее, чем принять, что моя пигалица не такая, как все. Так или иначе, но я тоже причастен к ее судьбе и прогрессированию болезни, которую не заметил. Я думал, что успешная операция даст молоденькой пациентке второй шанс, когда передавал ее другому врачу, не сомневаясь, что Скай справится со всеми преградами и смело впорхнет в будущее, а на коньках или без – решит сама.

Но я не учел одного, самого главного правила. «Женские мечты» – тайна, укрытая настоящим волшебством и запакованное в рождественское чудо. И если однажды под бой сломанных часов твоя женщина доверит тебе это хрупкое сокровище, ты никогда не согласишься на меньшее.

«Нет никаких границ, Снежинка. Сейчас самое время загадывать правильные желания. Используй свое богатое воображение. Представь, как мы вместе справляем Рождество через пять лет. Какими ты нас видишь?»

Если у Снежинки рецидив или обострение, то, кроме самого себя, мне винить некого.

Так почему же я улыбаюсь, как безумный, потирая вспотевшие от волнения ладони?