Глава 2

Снежинка

Трудно описать шквал чувств и эмоций, что разрывают мое сердце в клочья, как только я выхожу из машины и встаю перед домом. Ничего в его внешнем виде не изменилось, словно мы с Лэндоном только вчера закрыли входную дверь и, оседлав снегоход, помчались обратно в деревню.

Никаких признаков того, что внутри кто-то есть, тоже не наблюдается.

Я без труда нахожу ключ под горшком для декоративного растения на веранде и легко оказываюсь внутри – теплый воздух приятно покалывает кожу щек, и я с удивлением отмечаю, что комод в главном холле едва покрыт слоем пыли. Одежды, обуви и вещей, которые могли бы выдать информацию о постоянных жителях этого дома, в поле моего зрения не обнаружено.

Бросаю беглый взгляд на электронные настенные часы, украшенные елочным венком с серебристыми шарами – до заката остался примерно час, и было бы здорово застать заход солнца за горизонт на озере, но из-за метели я вряд ли увижу облака, утопающие в розовой дымке. Пожалуй, обойдусь без приключений и просто переночую здесь. Пережду очередную рождественскую бурю и примерно через сутки отправляюсь за своей крохотной волчицей.

Еще несколько минут я трачу на то, чтобы сбегать к машине и вынуть из багажника пакет из продуктового – я заехала в бакалею еще вчера, но оставила все в машине на целую ночь, переволновавшись из-за ответственного разговора с Мейсоном.

Затопив камин из остатков бумаги и нарубленных дров, почувствовав жар от огня, переодеваюсь в легкое праздничное платье и фартук, намереваясь организовать для себя праздник в духе сильной и независимой.

На этот раз никаких кексов, а Рождественский чизкейк и батат с чесночным соусом. Приготовление двух блюд занимают у меня всего полчаса, и, подпевая новогодним песням, я стараюсь не думать, что совершаю незаконные действия, нагло ворвавшись в частную собственность и оккупировав чужой дом.

Будет не очень весело, если Рождество я встречу в полицейском участке. Хотя в такую глушь даже неотложка не доберется. Уверена, Лэндон был бы жив, если бы эта проклятая трасса на пути к дому, не была бы столь скользкой или заснеженной. Его удалось бы спасти. Смерть Викинга – случайность, неправильное стечение обстоятельств.

Все могло бы быть иначе…

Поставив два блюда в духовку на разные уровни, я отвлекаюсь на фотографии Лэндона. Я провожу бесконечное количество времени, разглядывая его детские и юношеские снимки, накрыв колени колючим пледом. Невольно зеваю, понимаю, что меня клонит в сон. Держусь из последних сил, прекрасно понимая, что духовка сама себя не выключит через сорок минут.

Разум отчаянно погружается в сладкую дымку, каждая клеточка тела становится невыносимо тяжелой и запредельно невесомой одновременно, а запах цитрусовых, шоколада и имбирных свечей с корицей завлекает сознание в сладкий Рождественский сон.

Последнее, что помню – голова касается подушки, а ноздри щекочет приятный аромат еды, постепенно приобретающий оттенки гари.

Разум накрывает поволокой густого дыма. И не только разум. Весь дом объят опасной и разрушительной пеленой, но у меня нет ни единого шанса очнуться и предотвратить намечающийся в коттедже пожар.

Может быть, моя душа тоже застрянет в этом доме, и мы, наконец, сможем быть вместе?

– Сумасшедшая! – призму сладкого сна пробивает знакомый голос, от которого сердце делает смертельное сальто и лишь чудом встает на место. Следом за мужским криком, я распознаю характерный звук, издаваемый вылетающей из баллона шипящей пеной.

Я не могу разлепить веки, вдыхая носом неприятную горькую вонь. Она царапает горло, песком оседает в легких, лишая способности вбирать в себя кислород. Пространство кухни и гостиной окутывает белый туман, полностью закрывающий обзор на происходящее.

Хотя, я определенно больше не одна.

Мне снова мерещится Лэндон. Как по часам мы вернулись в наш двадцати четырехчасовой сценарий. Он материализуется в пространстве каждый раз, когда я оказываюсь на грани смерти. Наверное, этого я и хотела, заснув в столь неподходящий момент. Бесполезно отрицать, что я откровенно и глупо играла со смертью.

Его душа так и не обрела покой, навсегда застряв в этом доме. Как и моя – потому что я впервые искренне улыбаюсь за последние пять лет. И это действительно странно, учитывая то, что сейчас я нахожусь одной ногой в горстке пепла. Этот дом может вспыхнуть, как спичка.

– Ты чуть не спалила нас к чертовой матери! – обвиняет меня во всех грехах личный призрак. И снова пространство гостиной разрезает шипучий звук, сквозь шум которого я никак я не могу докричаться до Лэндона.

Черт. А ведь он прав. Я уснула, оставив газовую духовку включенной. Обычно, все под Рождество получают подарки, а я, наоборот, лишаюсь мозгов.

Когда я, наконец, сажусь на диване и, протерев глаза зажатыми кулаками, разлепляю веки, вся комната предстает передо мной иллюзией, приправленной густым смогом. В этом тумане я замечаю слабые очертания мощной мужской фигуры, теряя способность дышать, говорить, думать.

Невозможно сохранять спокойствие, когда он так близко.

Тысяча восемьсот двадцать пять дней и сорок три тысячи часов без Лэндона отчаянно горят на моих губах.

Пол будто исчезает под онемевшими стопами, время замирает…настенные часы где-то в глубине дома отсчитывают крошечным гонгом восемь вечера, а ставни по ту сторону от ближайшего окна заходятся в истерическом скрипе.

Это все твое больное сознание, Адалин.

Ты же не раз разбирала эти двадцать четыре часа с психологом. Лэндона не существует. Неважно, придумала ли ты себе его, или видишь призрака: этом дом – всего лишь убежище, чистилище, способ сбежать от реальности, где ты ничего не хочешь менять.

Но как быть, если всего двадцать четыре часа твоей жизни в период, стоят целого года? Мама всегда говорила: неважно, как долго мы будем жить. Важно, какие воспоминания заберем с собой. Важны часы и минуты, прожитые в моменте, все остальное время и пространство – иллюзия.

Наконец, под аккомпанемент отборного мата, вырывающегося из уст Викинга, горькая дымка потихоньку рассеивается. Знакомые очертания его спины и знакомой черной футболки, не скрывающей напряженные мышцы под тонкой тканью, заставляют меня затаить дыхание.

Я знаю, сколько родинок хранят его ключицы и лопатки. Знаю, каково это – запускать ноготки под его кожу, забираясь под нее каждой фиброй своей души и тела. Мое сознание создало его совершенным…стоило догадаться сразу, что идеального мужчину можно только придумать.

Лэндон поворачивается ко мне, бросая все мое нутро в пятки, в полыхающее пламя. Веки щиплет колючим ядом, но уже не от дыма и гари, а от фантомных болей в сердце, что Викинг накалывает на копье одним лишь взглядом глубоких черно-синих глаз.

Плечи лихорадочно сотрясаются, суставы выкручивает изнутри. Я пытаюсь подавить слезы, застрявшие камнем в горле, но они непрерывным водопадом стекают из уголков век, увлажняя раскрасневшееся лицо.

– Ты совсем сдурела? – отбросив красный баллон со спасительной пеной на кресло, рявкает мужчина, выбрасывая в воздух смертельные дозы тестостерона. Все мое внимание сужается до черт лица Лэндона. Узнать Бейкера с такой бородой и длинными волосами, чертовски сложно, но теперь я со стопроцентной уверенностью могу заявить, что его сейчас точно не отличить от актерского состава сериала «Викинги».

И нет никаких сомнений в том, что это он. Мой Лэндон. Мужчина, чьи руки не раз спасали мою жизнь. Мужчина, в чьих руках мне не терпится растаять, раствориться, забыться, упасть…и лишь потом, после сокрушительного слияния наших тел, выяснять, почему я снова вижу его и какого черта он не улетел в рай.

– Это ты, – надрывно выдохнув, шепчу я, за секунду преодолевая расстояние до Викинга.

За стенами коттеджа бушует буря, воет в дымоходе, свистит сквозняками на чердаке. В комнате тихо, темно, пахнет гарью, и почти ни черта не видно. Свет по традиции вырубили, сотовой связи наверняка нет, и конечно, же в доме по-прежнему нет генератора, но мне вполне хватает того электричества, что искрит между нами.

– Ты здесь, ты здесь, ты здесь, – словно в бреду, повторяю я, касаясь кончиками пальцев его играющих желваков и скул, измазанных пеной. Стираю ее с атласной бронзовой кожи, ощущая, как во рту пересыхает от желания провести языком по его губам. На ощупь, наугад, по инерции, по памяти.

– Да, это я, мать твою, и я хочу знать, чем ты думала, решив спалить мой дом и себя заодно, – озлобленно скалится Лэндон, без притворства демонстрируя свой гнев и ярость, которые на этот раз не являются фейком. Боже, да его трясет от злости, когда я прикасаюсь к нему.

– Я не хотела спалить твой дом, Лэнд…

Всего лишь мгновение все меняет…чувствую, как его внутренняя агония спускает меня с небес на землю, и понимаю, что должна прекратить это безумие усилием своей воли.

Сейчас или никогда.

Прогнать его, отправить туда, где Викингу и место. Если мы не закончим, не завершим эти двадцать четыре часа, я никогда не буду счастлива, навсегда застряв вместе с Лэндоном между мирами.

– Исчезни! Уходи! Слышишь меня? Уходи! Иди на свет! Следуй за голосом и проваливай отсюда! Ты призрак, неуспокоенная душа! – умоляю я. – Ты – призрак, Лэндон. Я вижу тебя, потому что ударилась головой и между нами, очевидно, есть связь. «Привидение», смотрел? Тебе не место здесь, не мучай меня больше, проваливай. Я схожу с ума, раз до сих пор вижу тебя…после стольких чертовых лет, – хаотично хватаясь за корни волос, ощущаю, как лоб покрывается мелкими каплями пота. Меня трясет с ног до головы, я не хочу его видеть, слышать, чувствовать…не хочу так отчаянно прикасаться к нему, любить его, ненавидеть, желать.

– Адалин, у тебя приступ, – неожиданно ровным тоном протестует Лэндон. Ловит мои запястья и до боли сжимает их, стоит лишь мне возмущенно взмахнуть руками.

– Нет. Я здорова! Полностью. Просто вижу тонкие планы, после мини аварии. Все началось восемь лет назад. Наша первая встреча… Ее не было, понимаешь? Ни тебя, ни меня. Я не доехала, влетела в сугроб и потеряла сознание, а ты… Тебя застрелили в собственном доме. Я проверяла информацию, видела сотни статьей на эту тему. Я даже…даже, – захлебываясь горькими словами, не в силах произнести самое страшное. Жуткая картина надгробия с гравировкой «Лэндон Бейкер» всплывает перед внутренним взором. И копия моей снежинки, что я сделала во второй раз и оставила ее возле одинокой плиты. – Видела твою могилу, ходила на нее, Лэнд.

Лэндон ошалело смотрит на меня, точнее светит в лицо фонариком на телефоне. Призраки умеют пользоваться гаджетами? Черт, да они даже водят машину, феерично «вешают лапшу» и отлично трахаться умеют. Прогрессирует не только человечество, но и «сумеречный мир» не отстает.

– Что ты несешь, Снежинка? Какая к дьяволу могила? Адалин…тебе нужно успокоиться. Я поищу лекарства, только дыши, ладно? И прекрати считать меня трупом! – снова выходит из себя Викинг, демонстрируя мне потрясающе напряженные вены на руках, висках и шее. Венка над выемкой горла пульсирует так быстро и сладко, отбивая его несуществующий пульс. Нащупав в кармане свой телефон, я свечу ему прямо в глаза, но Бейкер, будь он не ладен, даже не думает растворяться.

– Я здорова, абсолютно здорова…единственная моя болезнь – это ты. Почему ты не нашел меня? Если был жив? У тебя есть объяснение? Нет, потому что тебя нет. А я нашла, и твою могилу, и твою жену. Она снова вышла замуж. Скажи, что не знал об этом? – не прикасаясь, избиваю словами Викинга я, бесконечно утопая в его потемневших глазах, где разразился смертельный шторм.

– Знал, твою мать, и даже получил приглашение, – гневно огрызается Призрак.

– Не думала, что приглашения отправляют на тот свет, – не удержавшись от язвительного замечания, бросаю я.

– И я тоже нашел тебя, Адалин. Но еще слово про могилу и тот свет, и, клянусь, Снежинка, я заклею твой рот скотчем и отправлю туда, откуда ты сбежала, хотя мне чертовски не хочется этого делать, потому что я хренову кучу дней ждал, когда тебя снова накроет, и ты, наконец, свалишь из своей богодельни, – веря в свою несуществующую реальность, пылко убеждает меня в ней Лэнд. В его взгляде отражается мое безумие, или пляшет его – еще более больное и извращенное, я не знаю.

– Богодельни? Ты сам понимаешь, что несешь? Ты себя слышишь?

– Ты несешь куда более глупую ахинею, Лин. Если ты не осознаешь, что сбежала из психушки, то это вовсе не означает, что я покойник, – сокращая расстояние, между нами, выдыхает он у самых уголков моих губ. – Я говорил с твоей тетей. С твоим врачом. Мне запретили навещать тебя. Сказали, что ты никого не хочешь видеть, никого не узнаешь, – шепотом добавляет Лэнд. Обжигает своим мятным дыханием, позволяя мне ощутить реальный жар его тела.

Черт, такой горячий. Запредельно плотный и живой. На какие удивительные вещи способен наш мозг, раз способен из ничего воссоздать такое.

– Ты! Чертов при-зрак! Всего лишь при…амммх, – конец слова превращается в безудержный и глухой стон.

– Заткнись, Снежинка, – обхватив мой затылок ладонью, Лэнд рывком притягивает меня к себе. Через секунду его губы обхватывают мои, язык мощно врывается между влажных приоткрытых для него створок и толкается внутрь.

Боже, да. Упираясь руками в постоянно вздымающуюся грудную клетку мужчины, издаю очередной пошлый стон прямо в его рот, пока он не толкается языком глубже в той же манере, что врывался в меня своим членом.

Я помню, до мелочей помню, насколько это невероятно.

Мышечная память самая гениальная вещь на свете, и поэтому добрая часть крови в моем теле мгновенно собирается в жаркой спирали, закручивающейся между моих бедер.

– Пять проклятых лет, девочка. Ждал этого, – невнятно бормочет Лэндон, обхватывая мою задницу широко раскрытыми ладонями. Настойчиво раздвигая ягодицы, отодвигает ткань трусиков, касаясь пальцами одного из влажных отверстий.

– Уже растеклась, снежинка. Так быстро, – свободная рука переходит на талию, поглощая захватом собственника.

Наши движения рваные, хаотичные, одержимые. Голодные, словно не трахались вечность. Я эти половые контакты за последние пять лет вообще за секс сейчас не считаю. Фейк, имитация, не стоящая и одного касания Лэндона. Выражение лица мужчины скованно болью, словно мы танцуем голыми ступнями на ржавых гвоздях.

– Прекрати, Лэнд, не верю, фантом… иллюзия.

– Вся в копоти…грязная девочка, – его шепот щекочет мочку уха и уже в следующее мгновение он ведет меня за руку, резко заталкивает в ванную комнату на первом этаже. Густой мрак обступает нас со всех сторон, и мне становится по-настоящему жутко.

– Секунду, я развею твои фантазии о неупокоенных духах, – почувствовав мой страх, ухмыляется Бейкер, открывает какие-то ящики, грохочет, матерится, и уже в следующую секунду небольшое пространство санузла освещает светодиодная лампа (по всей видимости работающая от аккумуляторных батареек), отбрасывающая на потолок и стены… разноцветные снежинки.

– Так лучше? – хрипло спрашивает он, и, намотав на свой твердый кулак мои волосы, толкает меня в душевую кабину, одномоментно включая воду. Удивительно, что она теплая, а значит, электричество вырубило совсем недавно.

Откидываю голову ему на плечо, ощущая, как Лэнд до одури жадным движением собирает мое платье на талии, спускает вниз резиночки стрингов и захватывает в согревающий плен ягодицы, разминая их и по очереди, сжимая в ладонях. Воздух покидает легкие от каждого долбанного прикосновения Лэнда, я чувствую, что я влажная настолько, что смазка бесстыдно течет по бедрам, а нижние губы болезненно ноют, умоляя впустить его член. Как можно скорее, невыносимо. Никаким душем не смыть эту похоть, проклятое желание. А вот от копоти избавиться не помешает, и словно читая мои мысли, Лэнд прибавляет напор, заставляет меня запрокинуть голову и глотать капли воды, падающие из душевой лейки. Немного грубо и больно, пять лет в лесу превратили его в одинокого безумного зверя.

– Хватит, Лэнд. Мне больно. Не надо. Я не хочу. Больше не хочу…мне будет еще больнее. Завтра, – я не смогу отпустить его снова.

– Не будет, Снежинка, – его горячее дыхание обжигает ухо, сильное тело припечатывает меня к кафельной стенке. Соски врезаются в холодные плиты, уменьшаясь в размере, становясь чувствительными вишнями. Я чувствую пульсацию его члена, через толстый слой джинсовой ткани, и умираю от желания, ощутить, как он засадит его глубоко внутрь. Лэнд толкается в меня, читая мысли, пряжка ремня призывно позвякивает, заставляя меня прогнуть спину и подставить для его ласковых рук мои ягодицы. Закусываю губу и давлю внутри крик, когда он с мылом проходится пальцами по пульсирующим и изнывающим от пустоты точкам.

Ничего не будет. Он состоит не из плоти и крови. Все это – лишь игра моего больного воображения. Наверное, в реальности я стою и тупо мастурбирую под душем, представляя себе идеального мужчину. Я устала…жить нереальной жизнью. У-ста-ла.

– Потому что. Тебя нет, Лэндон. Тебя не существует. Ты причиняешь мне боль. И она невыносима, – вымученно признаюсь я, уже не соображая. Лэндон замирает в тот момент, когда два его пальца находят мой набухший клитор.

Поворачиваясь к нему, поднимаю на призрака умоляющий и уставший взгляд. Толкаю в сильную грудь, в очередной раз поражаясь ее реальной твердостью, и выхожу из душа…Лэнд не сдается, и тотчас прижимает меня к туалетному столику, вжимается в меня бедрами, членом, напряженным прессом. Заставляет наши взгляды встретиться в отражении зеркала, обхватив мое горло внушающей ужас ладонью. Еще никогда он не был настолько сильным.

– Ты сама то в это веришь, Адалин? – задыхающимся тоном клокочет он. Запрокидываю голову, ощущая, как стринги окончательно сползают с ног, падают к стопам. Ладонями оглаживает мои ягодицы, кусая и лаская шею, и развернув, Лэндон опускает меня на столешницу в ванной комнате. Платье бесстыдно задрано, в довесок к этому я прогибаюсь в его стальной хватке, позволяя мужской руке сдвинуть часть ткани платья с отяжелевшей груди. Острый и сморщенный сосок мгновенно оказывается в плену горячего мужского рта, и я почти вскрикиваю от неописуемого наслаждения, током прошибающего каждую клеточку тела.

Охренеть, это только начало…невероятно, так смертельно приятно. Лэндон ласкает, сосет мою кожу, вбирает в рот, ударяя своим языком по чувствительному камушку, вырывая из меня уже не сдерживаемые высокие стоны. Опускаясь ниже, целует в живот, ныряя во впадинку пупка кончиком языка. Оставляет влажные следы и пошлые ругательства, которые так заводят. Зарываюсь пальцами в мягких волосах, в тот самый момент, когда он приказным тоном бросает:

– Откройся, Лин. Шире! – сам помогает раздвинуть мои колени на необходимое расстояние и припадает губами к болезненно-пульсирующей горошине. – Так хочешь, детка, – плутоватым тоном дразнит Лэнд, вылизывая меня языком так, словно хочет съесть, прежде чем вставить два пальца внутрь с похотливым хлюпающим звуком, выдающим тот факт, что я чертовски скучала по нему. Подыхала без него. Прикасалась к себе, мечтая ощутить его пальцы и член, язык и губы на своей коже. – Течешь, маленькая. Сучка, моя маленькая. Заводят тебя призраки? Заводят, да, Адалин?

– Хватит. Не ори на меня. Не говори так. Ах, да, – бессвязно шепчу я, прижимая его губы к своему клитору. Бедра дрожат, раскрытые для его вероломных манипуляций. Пальцы Лэнда неистово таранят набухшую точку глубоко внутри, которая нуждается в более мощном воздействии. – Да, еще…

– Так хватит или еще? Определись, – Лэндон выпрямляется, вновь покрывая мое тело прерывистыми поцелуями, постепенно поднимаясь наверх. Такой голодный, неудержимый. Обхватывает за горло, под аккомпанемент расстегивающейся ширинки джинсов. В блеклом отражении душевой кабинки, вижу, как он приспускает штаны вместе с боксерами и уже в следующее мгновение ощущаю горячую головку его члена, скользящую по моей обнаженной плоти.

– Что же ты молчишь? Язык от удовольствия проглотила? До сих пор считаешь, что я озабоченный зомби? – фактически шипит мне в лицо, стиснув зубы и челюсти.

– Призрак…, – выдыхаю я, и это абсолютная правда. У меня своя правда, я знаю, что Лэндон мертв.

– Я покажу тебе призрака, детка, – прижав мое горло к зеркалу, и заставляя меня изогнуться в его мертвой хватке, он вставляет в меня налитый кровью орган. Так сильно, что даже больно. Всего несколько секунд боли, которые прерывает эйфория, прерванная невыносимо приятной наполненностью. Лэнд толкается глубже, с отчаянным рыком вбиваясь до упора, до самых яиц, шлепнувших меня по бедрам.

Оба протяжно стонем, глотая воздух. Зажмурив веки, целуемся, словно дикари, накинувшиеся друг на друга. Впиваюсь ногтями в его спину, царапаю, ощущая, как обхватывает зубами кожу шеи, и начинаю наблюдать в слабом отражении за движением его бедер, ритмично вгоняющих в меня твердую плоть.

– Еще, Лэндон, – наконец меня не заботит отсутствие, между нами, защиты. Кожа к коже, а его восхитительный член ощущается как упругая и каменная мышца, обтянутая невыносимо приятным атласом. – Так хорошо, Боже. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу жить без этого чувства, – всхлипывая, без конца признаюсь я, едва ли не плача.

– Ты будешь жить с этим чувством. Я вытащу тебя, слышишь, Лин? – не понимаю, о чем Лэнд толкует, но сейчас я не в силах расшифровывать его призрачные послания. – Тебе не место там…

– А где мое место?

– Подо мной. На мне. Рядом, – кладет мою ладонь на область своего сердца.

Пульс вибрациями и пульсациями врывается в изнанку ладони, так гулко, по-настоящему, что я вновь ставлю под сомнение тот факт, что вот-вот кончу от секса с призраком.

– Я не могу долго трахать тебя, детка…не сейчас, не в первый раз, – сжимаю его, подмахивая навстречу его бедрам. Опускаю взгляд вниз, глядя туда, где в неистовом ритме соединяются наши тела. Его член покрыт моим соком, и от этой пошлой и одурманивающей картинки у меня окончательно сносит крышу. Сжимаю его изнутри, ощущая, насколько он близко вместе со мной. Лэнд ускоряет темп и сотрясается во мне, очень долго изливая в меня свою сперму. Как только я ощущаю теплые выстрелы в эпицентр чувствительной точки, я сама срываюсь в волновой и мощный оргазм, дожимая его до конца, вынимая всю душу.

Заклеймил меня, словно на место поставить хотел таким образом. Пока я подрагиваю, ощущая, как его семя стекает по бедрам, Лэнд замирает глубоко внутри, упав на меня всем телом. Я чуть лениво обхватываю ладонями его ягодицы, провоцируя на еще несколько слабых, инстинктивных толчков.

– Господи, Лэнд. Я умерла и попала в рай, – со стоном хвалю его за умопомрачительный секс. Нежно прикасаясь носом к его носу, вдыхая запах любимого мужчины.

– Может быть, я тоже. И теперь я точно твой долбанный призрак.

– Может, это не так уж важно.

– Ты говоришь так после секса. Уставшая и довольная. Не пройдет и часа, как ты снова начнешь выедать мне мозг. По лицу все вижу, Снежинка.

Он прав. Не пройдет и минуты…суровая реальность уже горьким ядом проникает в мое сознание, и я снова вспоминаю аккуратное надгробие с выгравированными на нем буквами «Лэндон Бейкер».

Викинг

Не проходит и секунды после мощного оргазма. Меня все еще потряхивает и хочется продлить ощущение запредельного удовольствия или повторить его, но Снежинка не дает мне даже толком отдышаться и до конца избавить нас обоих от мокрой одежды.

– Я должна тебе показать, Лэнд. Если ты увидишь сам, то…может быть, все закончится, и ты обретешь покой, а я перестану чувствовать себя сумасшедшей.

– Что именно ты хочешь мне показать? – вытряхивая девушку из платья, невозмутимо любопытствую я.

– Мы должны поехать на кладбище, – тяжело и горестно вздохнув, произносит Адалин.

Я поднимаю глаза к потолку, мысленно считаю до десяти и в обратном порядке, прежде чем снова заговорить:

– В рождественскую ночь, в метель, мокрые и голые? – уточняю, чтобы примерно понимать масштаб ее безумия. – Должен сразу сказать, Лин. Если мы это сделаем, то вероятнее всего, до кладбища доедем, но чуть позже, после своих похорон, – спокойно рассуждаю я.

– Твои уже состоялись, Викинг, – обреченным тоном парирует Адалин.

Меня раздирает нервный смех, но я каким-то чудом держусь, чтобы не наговорить обидных слов. Пять лет в одиночестве не способствуют наращиванию коммуникативных навыков. Простыми словами – я разучился общаться.

А, может, никогда и не умел. Я знаю почти все о нервной системе человека, патологиях спинного и головного мозга, оперативных и неоперативных методах лечения пациентов с широким спектром заболеваний. До первых проявлений тремора мои пальцы отличались чуткостью, тело – физической выносливостью, а мозг великолепной координацией, отличной концентрацией внимания и фотографической памятью. Я считался лучшим нейрохирургом клиники, очередь пациентов превышала в разы списки моих коллег, но в коллективе меня сторонились, считая принципиальным, излишне педантичным, требовательным, нелюдимым и грубоватым трудоголиком. Никто не рвался в мою команду, предпочитая более спокойного и лояльного Джона Ресслера. И я абсолютно не парился по этому поводу. Мне было все равно, что думают другие. Высокой самооценкой я был обязан отцу, с детства прививающего мне уверенность в том, что однажды я стану гениальным врачом. А когда это произошло, я внезапно разучился видеть в человеке человека. Новообретённое качество не имело никакого отношения к моральной устойчивости или профессионализму. Оно слишком сильно напоминало равнодушие. Желание спасать – оно в какой-то момент испарилось. Я просто делал свою работу, которой являлись пациенты, но кем они были – по большей части, я не вдавался в подробности, потому что мне было все равно. Благодарность я принимал, как данность, иногда позволяя себе внутренне раздражаться на бесконечный поток открыток и подарков от выздоровевших пациентов.

Адалин, именно она напомнила мне, что чертовски мало «отремонтировать» поломку попавшего на операционный стол человека и вернуть его в строй физически здоровым. И пока мое сознание сопротивлялось переменам, мозг отреагировал в первую очередь, подав сигнал рукам и лишив самого главного преимущества перед другими, уравняв роли.

Глядя сейчас на Адалин, я вижу то, как мы похожи на самом деле, и каждое шевеление ее ресниц, движение губ и запах волос кажутся родными и необходимыми до боли, но тогда, оставляя юную пациентку на Ресслера, я едва запомнил ее лицо. А ведь она почти не изменилась. Это я стал другим. Благодаря ей.

– Ты думаешь, что я сумасшедшая, – вздыхает Адалин, по-своему растолковав мой взгляд.

– Твой доктор предупреждал, что ты опасна для самой себя. Себя угробить, я тебе точно не дам. Поэтому мне придется присматривать за тобой, Снежинка. А, значит, мы не будем рисковать ни жизнью, ни здоровьем, а дождемся утра.

– Я действительно наблюдаюсь у психотерапевта и проходила лечение, Лэнд, – неожиданно признается Адалин, отодвигаясь. – Но меня не держали под замком и в смирительной рубашке, и рядом все время была Мэг.

– Мне посчастливилось с ней познакомиться, – мрачно ухмыляюсь, заворачивая Снежинку в махровый халат, и одеваю на себя точно такой же. – Правда, найти твою расчудесную тетю оказалось сложнее, чем тебя. Но мне повезло, что на Сейшелах она вдруг решила включить свой телефон и прочитала мои пятьсот сообщений. Это произошло спустя месяц или два после того, как я вышел на твоего доктора. Его же Глэн Риз зовут?

– Да, – удивлённо вскидывает голову Лин, и, поддавшись порыву, я снова тяну ее к себе, припаиваю к своему телу, пряча улыбку в карамельно-молочной макушке. Знакомый колючий аромат заставляет трепетать обонятельные рецепторы. Хочется стоять так целую вечность. Только вдвоем, прикасаться, шептать, нести полный бред, спорить, заниматься диким сексом, а потом снова дышать друг другом. Только я, Снежинка, тонкий запах белых цветов и только наш дом, где нет места никаким другим призракам.

– Доктор Риз сказал, что Джастина не существует, Адалин.

– Если тебе так хочется верить в это.

– Ты в порядке? – с беспокойством спрашиваю я, удивленный безучастным тоном.

– Да, устала. Вся эта ситуация меня морально выматывает.

– Не представляешь, как я тебя понимаю, – с улыбкой отзываюсь я.

– Я замужем. Это я тоже придумала?

– Мужа зовут не Джастин? – пытаюсь иронизировать, но умолкаю, наткнувшись на тяжелый потемневший взгляд Адалин.

– Нет. Не Джастин. И он – хороший человек…Но я ушла от него.

– Вчера? – тихо спрашиваю я. Не знаю зачем, ведь все, что она говорит – плод больной фантазии, игра нездорового сознания, и все же я хочу найти ту нить, что притянула ее ко мне снова, нащупать, намотать на ладонь и удержать.

– Я не смогла полюбить, не смогла стать счастливой, не смогла ни черта поменять в своей жизни, – восклицает Адалин, с едва сдерживаемой злостью. Вот и приступы агрессии пожаловали. – Пять лет… Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать события, которые действительно имеют значения.

– Похожая история, Снежинка, – погладив ее по щеке, произношу я и мягко потираюсь о ее нос. – Но мне хватит одного пальца. И это единственное событие происходит сейчас. Я ждал тебя, Адалин.

– А я пыталась забыть и вылечиться, – горько улыбается Лин, запуская пальцы в мои отросшие волосы. – Не вышло, – тихим шепотом прямо в губы.

– Не вышло, – качаю головой, заключая ее лицо в обе ладони. – Я знал, что ты вернешься.

Всхлипнув, она подается вперед, отвечая на мой жадный поцелуй, и отдав мне все свое дыхание, безвольно замирает в моих объятиях. Подозрительно притихнув, Снежинка позволяет мне перенести ее на руках в гостиную, натянуть огромные теплые рождественские носки, и уложить на диван под ворох покрывал. Сам сажусь рядом, а снежная выдумщица доверчиво кладет голову на мои колени.

– Я не чувствую запаха гари, – шумно втянув воздух носом, озадаченно замечает Адалин. – А ты?

– Нет. Наверное, выветрился, – пожимаю плечами.

– Так не бывает, – хмурится Снежинка. – Все было в дыму. И…, – ее глаза распахиваются, а в глазах плещется тревога. – Где Балто?

Она резко выпрямляется, спуская ноги на пол, требовательно смотрит, развернувшись ко мне всем корпусом.

– Балто сбежал недавно.

– Как пес призрак мог от тебя сбежать? Ты хоть о ком-то способен позаботиться? – негодует Адалин.

– Пес-призрак? – морщусь я. – А ему то, за что досталось?

– Восемь лет назад ты приехал сюда вместе со своим хаски, – трагическим тоном объясняет Адалин неразумному озабоченному зомби, незаметно пробирающемуся горячей (для мертвяка) ладонью под подол халата. – Именно он и привел помощь после выстрела грабителей, только было уже поздно. Балто выбежал на дорогу и бросился под колеса проезжающему мимо автомобилю. Машину занесло, но водитель несильно пострадал и смог дозвониться до скорой.

– Мдаа, – тяну я, потерев заросший подбородок и одновременно похлопав Снежинку по голому бедру. – Все-таки зря я посеял в твою голову мысль про домушников и отцовское ружье.

– Не могу поверять, что ты потерял Балто, – причитает Адалин, забыв напрочь обо мне. – Он же… – сцепив пальцы возле груди, она жалобно всхлипывает. – Такой добрый, смешной, преданный…

– Адалин, ему было семнадцать лет. Это очень солидный возраст для собаки. Балто ушел сам, – негромко говорю я. – Многие животные оставляют свой дом перед смертью.

– Он увидел свет, – Снежинка снова запускает свою волынку.

– Я зажгу свечи, – вздохнув, медленно поднимаюсь и направляюсь к старому шкафу.

– Я. Добавляю дров в камин, – отзывается Снежинка.

– Сиди, я сам. Пол холодный.

– У меня теплые носки, – напоминает Адалин, и я слышу, как она почти бесшумно встает. Вот ведь упрямая! Чертовски упрямая!

Почему она не направила это полезное во многих отношениях качество на свое излечение? Упрямство, уверенность в себе, выносливость, здоровый эгоизм, щепотка удачи – вот залог огромного успеха, который мог бы ждать Адалин Скай, если бы не авария, обнулившая ее цели.

Открыв скрипучие дверцы старого шкафа, я чихаю, глотнув залежавшуюся бумажную пыль. Снежинка громыхает дровами за моей спиной, взвизгивает, уронив одно полено на ногу. Я расставляю свечи по комнате, зажигая их, одну за другой, зная, что гореть им осталось совсем недолго.

Возвращаюсь за потемневшим серебряным подсвечником, и зависаю на рассматривании толстой пачки медицинских журналов и пособий. Во многих из них есть статьи моего отца, и мои собственные, заметки об удачных операциях и научных достижениях. Папа говорил, что однажды мне придется купить новый шкаф, потому что в старом не останется места, чтобы вместить все мои успехи. Отец верил, что меня не постигнет его участь, что я окажусь сильнее, амбициознее, устойчивее. Но человеку свойственно ошибаться, предела не существует, пока ты не начинаешь сомневаться, или меняться – к лучшему или худшему покажет время.

Как-то Адалин невзначай проронила, что человеку нужен человек. Ее случайные слова засели в моей голове, прижились, дали ростки, проникли в плоть и пошатнули устоявшуюся систему ценностей. А ведь так и есть, ничего лишнего. Самая простая истина, самая верная.

Отец тоже знал. Знал, как никто другой.

Почему же не предупредил меня?

Почему я не спросил?

– У меня появилась идея! – громко восклицает Адалин, снова что-то грохнув на пол. Я оборачиваюсь, держа в правой руке подсвечник и чувствуя себя призраком из Кентервильского Приведения. Старый дом, лохматый бородатый мужик в халате, ржавый подсвечник – не хватает только дребезжащих цепей на ногах. Вымученно улыбаюсь, ловя на себе одухотворенный очередным безумством колдовской взгляд.

– Я поняла, как доказать тебе, что ты призрак! – доверительно сообщает Снежинка свою «грандиозную» мысль.

Не могу оторвать от нее взгляд, и даже не сержусь за то, что снова обзывает меня трупом. Она еще не исчезла, а я уже скучаю, и мой аналитический мозг перебирает тысячи теорий: «как» и «почему» и не справляется. Есть грань неведанного во всей нашей истории. Волшебство с горсткой безумия. Кленовый сироп неповторимых эмоций, подгоревший кекс, сломанные часы на чердаке, отсчитывающие последние минуты до Рождества, колеблющееся пламя свечей, вой снежной метели, снова сорвавшей засов с двери сарая. Первый раз за пять лет.

Я готов сойти с ума, если это поможет нам остаться вместе. Двадцать четыре часа в плену зимней ночи. Давай остановим время, Снежинка?

– Нет, – срывается с побледневших губ. Словно она поняла, услышала, словно я сказал вслух все, что сейчас подумал.

На взволнованном лице проступает уязвимое грустное выражение, выдающее ее внутреннее нежелание принимать собственные фантазии за чистую монету.

– Адалин, – качнув головой, я делаю шаг вперед. Мне нужно убедить ее, уговорить остаться. Она должна захотеть этого так же сильно, как я. – Адалин, – прошу или умоляю, приближаясь к ней.

Разгорающееся пламя в камине придает нежной коже девушки розовато-золотистый теплый оттенок. Карамельно-сливочный шелк струящихся по плечам волос приобретает персиковые нотки. Я видел – на свету ее локоны такого же цвета, как какао, что варила мне в детстве мама. В жизни не пил ничего вкуснее.

– Я научился готовить кекс, – зачем-то говорю, растягивая губы в идиотской улыбке.

– Он и раньше у тебя неплохо получался, – неправильно истолковав мои слова, отзывается Адалин.

Она такая крошечная в нелепых огромных носках и халате, в котором поместились бы три Снежинки. Я снова шагаю, но она вдруг протягивает руку, останавливая меня.

– Если ты жив, а я сумасшедшая, то ружье должно находиться где-то здесь. Так?

И это звучит настолько рассудительно и логично, что я слегка теряюсь…, но ненадолго. Удивление быстро сменяется не безосновательным опасением.

– Ты сам говорил, что оно по-прежнему в доме. В наше первое Рождество, – по-своему истолковав мое молчание, поясняет Адалин.

– Если ты думаешь, что я позволю добраться тебе до оружия, то ты сильно ошибаешься, Лин, – отвечаю я. – Ни ты, ни я призраками сегодня не станем, как бы ты этого не хотела.

– Перестань считать меня свихнувшейся суицидницей! – закипает Снежинка, скрещивая руки на груди, и бросая в меня стрелы негодования.

– Давай посчитай, сколько раз за последние восемь лет я вытаскивала тебя из ситуаций, когда ты запросто могла распрощаться с жизнью? Первый раз ты решила поплавать в ледяном озере, прямо в коньках. Второй раз – вздремнуть в лесу в трескучий мороз, – перечисляю, загибая пальцы. – В третий – ты едва не угодила под несущуюся на бешеной скорости фуру, а пару часов назад чуть не спалила мой дом.

– Я просто невезучая, – невозмутимо передергивает плечами Адалин.

– Это неправда, Лин, – отрицаю я. – Ты выжила в жуткой аварии и встала на ноги после травм, с которыми единицы снова обретают способность двигаться.

– Это жестоко, Бейкер, – побледнев, выдыхает Лин.

– Правда редко бывает милосердной, Снежинка. А если и бывает, то, может, стоит задуматься, а не ложь ли это?

– Мы можем узнать наверняка только в одном случае, – подхватывает Адалин. – Покажи мне ружье, – ее слова звучат, как непреклонное требование, но это оно и есть.

Снежинка неотрывно и упрямо смотрит мне в глаза, давая понять, что не отступит, пока не добьется своего. Молчание между нами трещит от напряжения, искрит, коптит и плавится, танцует рыжими угольными тенями на стенах и потолке. А ветер все неистовее стучит в окна ледяным хрусталем, грохочет незапертой дверью сарая.

– Пойдем, – коротко киваю я, протягивая ладонь. Она игнорирует мой жест, тревожно закусывая нижнюю губу, и я поясняю: – Нам наверх. Ружье хранится в кабинете отца, в специальном сейфе. Я могу принести его сюда, но не хочу оставлять тебя одну. Пойдем, – повторяю я, сжимая и разжимая пальцы. – Дай руку.

Снежинка мнётся пару секунд, с опаской заглядывая мне в лицо, и нерешительно вкладывает свои пальцы в раскрытую ладонь.

– Боишься, что я прав? Или наоборот? – спрашиваю я, утягивая настороженную девушку к лестнице.

– Любой ответ принесет одному из нас боль.

– Отпусти страх, если боли не избежать. Нет побед, которые даются легко и только с удовольствием. Тебе ли не знать? – ободряюще улыбаюсь, переплетая наши пальцы.

Подсвечивая путь фонариками на мобильниках, мы поднимаемся по деревянной лестнице. Адалин держится одной рукой за перила, ступени поскрипывают под ногами. Она ступает очень медленно, словно каждый шаг дается нам через боль. Именно так Адалин Скай училась ходить после операции. Через боль. Адскую, невыносимую. Она не заплакала ни разу, а сейчас в ее глазах слезы.

Внутренняя сила бывает такой разной. Иногда это воля к жизни, закаленный характер, инстинкт борца, а иногда это просто любовь. Любовь к себе, к другим, к миру, к своему будущему, которое ты еще не знаешь, не видишь, но уже любишь, потому что в нем есть тот, кого выбрало твое сердце.

– Я не заходил сюда со дня похорон, – тихо предупреждаю я, нажимая на изогнутую кованую ручку. Дверь на удивление легко поддается, и мы оказываемся внутри. Пыль повсюду, в воздухе, на мебели, на полу и стенах.

– Здесь не топят, – поясняю я, заметив, как снежинку передернуло от холода. – Отец так распорядился. Он говорил, что в холоде его голова работает лучше. – Поднимаю луч фонарика на стену над столом, освещаю старый семейный потрет, выполненный масляными красками. Отец заказывал его на первую годовщину свадьбы. Меня еще и в проекте не было. – Красивые, правда?

– Очень. И молодые, – кашлянув, отзывается Лин. – Ты на него похож.

– Да, есть такое, – киваю, чувствуя невольное тепло в груди. – Я скучаю по ним, – произношу я, вдруг понимаю, что никогда не говорил это вслух.

– Это нормально, Викинг. Скучать по своим близким вовсе не слабость. Я до сих пор плачу по ночам, вспоминая родителей, – признается Адалин, и теплота в сердце меняется неприятной резью. – Наши эмоции и делают нас по-настоящему живыми.

– Ну, меня ты живым не считаешь, – вношу нотку юмора, пытаясь разрядить обстановку. – Так что мне положено быть безэмоциональным дровосеком без сердца.

– Настолько бессердечный, что даже Тотошку потерял, – с горькой иронией попрекает.

– И не только, – вздыхаю я, обходя массивный стол, и стряхнув со стула пыль, осторожно сажусь. – Мозги тоже где-то затерялись, – бормочу под нос, нашарив на нижней части столешницы спрятанный в потайном углублении ключ от узкого бокового ящика, в котором отец хранил оружейный сейф. – Сбежали в страну Оз за одной неугомонной Снежинкой.

– Есть там что-нибудь? – нетерпеливо спрашивает Лин, вставая у меня за спиной.

– Подожди, кроха, не суетись, – притормаживаю любопытную пигалицу, вставляя в личину ключ и делая пару поворотов.

– Ненавижу, когда ты меня так называешь! – ворчит Снежинка.

Я продолжаю вертеть ключом в замочной скважине. Ключ скрежещет, проржавевший замок не спешит сдаваться быстро.

– Давай же! – бормочу я, и почти сразу же раздается характерный щелчок, после которого Адалин задерживает дыхание и впивается коготками в мое плечо. Напугана до чертиков и икоты, но держится молодцом. Героическая девчонка, хоть и сумасшедшая слегка. Но, как мы недавно выяснили – ничего совершенного не существует. Иногда именно изъяны определяют сущность и особенность того или иного человека. Часто нам только кажется, что мы любим за достоинства, но в действительности многие не готовы признать, что нас притягивает то, что не увидеть взглядом, некий излом, асимметрия, червоточина, на которой мы залипаем, как на двадцать пятом кадре.

Одна из трехсот пятидесяти миллионов Снежинок. Уникальная.

– Кажется, все, – удовлетворенно хмыкнув, распахиваю дверцу. – Отойди подальше. Ружье покажу только издалека, – информирую свою отчаянную беглянку. Опустив телефон пониже, устремляю свет фонарика прямо в открывшийся шкафчик… и вижу пустоту.

– Ничего нет! – отчаянно восклицает Адалин, отпрянув от меня. Она наталкивается на стену, продолжая причитать и всхлипывать, а в недоумении и злой как настоящий демон, шарю ладонью в пустом деревянном ящике. – Боже, я так и знала! Так и знала! Теперь ты убедился?

– Прекрати истерику! – резко выпрямившись, я оборачиваюсь к ней лицом. Адалин смотрит на меня с неподдельным ужасом. – Не пори горячку, Лин. Отец мог перенести ружье в другое место. Я же говорил, что не заглядывал сюда целую вечность.

– Зачем? Зачем ему это делать?

– Откуда мне знать? – грозно рявкаю я, и, уронив на пол телефон, хватаю Адалин за плечи. Она испуганно застывает, дыхание сбивается, а исходящий от нее страх становится осязаем. Горчит на губах, бьет прямо в сердце. Снежинка молчит, а по моим венам разливается яд от просочившегося в мысли подозрения.

Последний год мой отец провел здесь в абсолютном одиночестве, отгородившись от реальности, спрятавшись от опустевшего без любимой жены опостылевшего мира. Я редко ему звонил и еще реже навещал, погрузившись в работу.

Один на один с портретом, с которого улыбалась моя счастливая мать, один на один со своим горем, в неотапливаемом кабинете, в пустом доме. Один на один с ружьем, один выстрел которого мог закончить бессмысленное существование. Я могу только догадываться, но никогда не узнаю наверняка, и выброшу эту нелепую мысль из головы прямо сейчас, и запомню своего отца несокрушимым и сильным.

– Я купил Балто для него, – произношу едва слышно. – Не успел подарить.

Адалин шумно выдыхает и, протянув руку, на ощупь касается моей заросшей щеки. Между нами кромешная мгла и бой сломанных часов, доносящийся с чердака. Я разбил их сам. В тот день, когда нашел отца мертвым в кресле перед окном. Он выглядел точно так же, как я, когда утром смотрелся в зеркало.

– Ты слышишь? – сиплый шепот Адалин резко вырывает из жуткой картинки прошлого.

– Что-то не так с часами, – хрипло отзываюсь я, опуская руки.

– Нет же. Шаги. Кто-то ходит в гостиной, – вцепившись в мои запястья, шипит Снежинка. Прислушавшись, я действительно слышу поскрипывание половиц. Это естественное явление для старого дома, куда больше меня напрягают сломанные часы, которые начинают отсчитывать время каждый раз, когда мы с Адалин оказываемся вместе.

– Лэнд! – испуганный вскрик следует сразу за вполне реальным грохотом от разбившейся посуды. – Это точно внизу! Боже, сделай что-нибудь. Мне страшно!

– Тихо не кричи, – приложив палец к ее дрожащим губам, я беру Снежинку за руку. – Пойдем, посмотрим, что там. Очень тихо. И осторожно.

– Он нас слышал, – сдавленно всхлипывает Адалин. – Я уверена, что слышал.

– Может это просто сквозняк, какое-нибудь дикое животное или Лиззи Спаркл вернулась, – пытаясь успокоить девушку, медленно тяну ее за собой к двери.

– Ты же ее уволил, – остановившись, громким возмущенным шепотом спрашивает Снежинка. – И что значит вернулась? Она тут частый гость?

– Сейчас не время для сцен ревности, – резко отзываюсь я. Снизу снова раздается какой-то шум, отчетливый звук торопливых шагов и стук двери о косяк.

– Кажется, наш гость или гости нас покинули, – постояв в полной тишине пару минут, предполагаю я. – Пошли, надо запереть входную дверь, пока еще кто-нибудь не забрел.

– Это точно домушники. В доме нет света, – бормочет Адалин. – Ни одного признака, что он обитаем.

– Твоя машина во дворе, – напоминаю я.

– Ее наверняка занесло снегом. Да и в такую пургу, кто будет рассматривать…

– Перестань! – обрываю паникершу. – Просто спустимся и посмотрим. Подожди, мой телефон надо найти.

– Потом, Лэнд, – качнув головой, Снежинка включает фонарик на своем. – Заберем утром.

По лестнице мы спускаемся гораздо быстрее, чем поднимались. Не тихо и не осторожно. Почти бегом.

Из-за сквозняка половина свечей потухли, но и оставшихся хватает, чтобы рассмотреть на полу осколки от фарфоровой фигурки снеговика, перевернутый подсвечник, и не успевшие растаять отпечатки подошв обуви. Размер явно не женский. Адалин права. Вероятнее всего, нас навестил грабитель, орудующий в пустующих домах. Возможно, не один.

– Нам не вызвать полицию, связи нет, электричества нет, – срывающимся от страха голосом перечисляет Снежинка.

– И ружья нет, но я, кажется, знаю, где оно, – задумчиво бормочу я, направляясь по снежным следам в прихожую. Адалин семенит за мной, наотрез отказавшись оставаться в гостиной. – В сезон охоты отец оставлял оружейный сейф в сарае, так было удобнее.

– Ты пойдёшь туда? – спрашивает она, наблюдая, как я накидываю свою куртку. Хватается за свой пуховик, суетливо просовывая руки в рукава. – Я с тобой.

– Нет. Дома безопаснее, запрись и жди меня.

– Но, если это урод уже был там? Ты так и не починил дверь сарая! – негодующе восклицает Адалин.

– Я чинил, Снежинка. Засов совсем новый, – хмуро произношу я. – К тому же, кроха, – подмигиваю ей с напускным спокойствием. – Что может угрожать призраку? Это ты у нас живая, а я здесь, видимо, чтобы спасать тебя.

– Не ходи! – всхлипывает Снежинка, хватая меня за отвороты куртки. – Не надо, – умоляет, отчаянно глядя в глаза. – Наши двадцать четыре часа еще не закончились.

– Они бы и не начались, если бы я сразу сказал тебе правду, – погладив Адалин по пылающей щеке, тихо говорю я.

– Сразу мы даже не узнали друг друга, и не нужна мне никакая правда.

– Не в Рождество, Адалин Скай, а шестнадцать лет назад, еще перед операцией.

– Я не понимаю… – она отступает назад, резко выпуская ткань моей куртки из пальцев. В коридоре темно, мы почти не видим друг друга, но ее взгляд прожигает насквозь. Она даже не догадывается, насколько я дерьмовый человек.

– За рулем автомобиля, спровоцировавшим аварию, в которой погибли твои родители, а ты получила тяжелую травму, находилась моя жена, – сказав самое страшное, я набираю побольше кислорода в легкие и продолжаю говорить. – Мы сильно поссорились накануне, и я ушел из нашей квартиры, жил в больнице, в своем кабинете, а она почему-то решила, что я поехал за город, в отцовский коттедж, – горло перехватывает и прерываюсь, чтобы прокашляться. Адалин молчит и не факт, что захочет заговорить со мной, когда я закончу. – Сильвия мне звонила в момент столкновения. Я не ответил, потому что оперировал пациента. Но я бы не ответил, даже если бы пил пиво в баре с Джоном Ресслером. Тебе может все это показаться бредом, потому что в заключениях дорожной полиции ты видела другую фамилию. Сильвия Карпентер. Сильвия Бейкер, по ее мнению, звучало гораздо проще, а я не настаивал.

– Но ее признали невиновной, – безжизненно выдыхает Адалин. – Я… читала решение.

– Клянусь, Лин, ни я, ни отец Сил никого не подкупали, – обхватив Снежинку за плечи, горячо заверяю я. – Это было честное расследование, но я чувствовал ответственность за то, что произошло. Если бы мы не поссорились, Сил не поехала бы в дом отца, не отвлекалась бы от дороги на звонки… и мы бы с тобой никогда не встретились, – проглотив горький комок, образовавшийся от последних слов, я нахожу в себе силы продолжить. – Но то, что уже случилось, не обернешь вспять, и решил, что должен помочь девочке, выжившей в аварии, сделать все, чтобы она вернулась к нормальной жизни.

– То есть ты с самого начала знал, кто я? – через силу спрашивает Адалин.

– Да. Отец Сильвии – заведующий клиникой, где тебя оперировали. Тебя направили к нам по моему ходатайству.

– А я восприняла твое особое отношение, как нечто другое, – негромко отзывается Снежинка. – Но это всего лишь чувство вины. Такое же глубокое, и подсознательное, как по отношению к твоему отцу. Именно поэтому ты продолжаешь меня спасать каждое Рождество, чтобы больше не чувствовать себя виноватым. – Ее ледяные ладони накрывают мои. – Тебе нужно мое прощение, чтобы уйти, – со щемящей тоской заключает моя маленькая сумасшедшая Лин. – Но его должен просить не ты, Лэндон. И не у меня.

– Лин…, – ее пальчики затыкают мой рот.

– Хватить болтать. Для призрака ты слишком разговорчив, – я отчётливо слышу боль в ее голосе, а еще нежность и сожаление. – Много лет назад поверх шрама, оставшегося после операции, я набила ладони мужчины, который спас меня от ужасающей перспективы провести остаток дней в инвалидной коляске. Он подарил мне вторую жизнь, и именно за это я отдала ему свое сердце. Ты мог ничего не сделать, Лэндон. Как миллионы других. Забыть о случившейся аварии и пострадавшей девочке, перевернуть страницу и жить дальше. Но ты не такой, хотя по какой-то дурацкой причине считаешь себя ужасным человеком, никудышным мужем и равнодушным сыном. На твоей груди ангел, Бейкер. И он там не случайно. Плохие люди выбирают себе другие сюжеты для увековечивания на своем теле, – она замолкает, растратив всю внутреннюю энергию на поток слов, и когда до меня доходит, что пытается донести Снежинка, то мне действительно, как тому унылому мужику из «Привидения» начинает казаться, что я вижу свет, но не какой-то божественный, возвышенный и благодатный, а Снежинкин, человеческий, карамельно-кексовый. И если бы не разгуливающий домушник по двору, мы бы наверняка решились на вторую порцию нашего фирменного лакомства с поджарками, прямо здесь, в коридоре и не снимая верхней одежды.

Где-то в глубине дома старинные настенные часы отбивают полночь, в гостиной одна за другой гаснут свечи, ярко вспыхивает огоньками в камне, ветер бросает горстью снега в окна, а сквозняк задорно звенит колокольчиками на омеле, подвешенной над обеденным столом. Нам не нужно быть там, чтобы все это представить.

– С Рождеством, Снежинка, – шепчу я и целую ее, жадно, неистово, как в последний раз… в этой реальности.

– Не ходи. Останься со мной, – задыхаясь, просит Адалин, когда я с мучительной болью отрываю ее от себя.

– Я вернусь и заберу тебя, Скай, – пропустив сквозь пальцы шелковистые волосы, обещаю я.

Развернувшись, накидываю на голову капюшон, и, толкнув входную дверь, выхожу на мороз. Она что-то кричит мне вслед, но я уже сбегаю по ступеням вниз, уворачиваясь от резких порывов холодного ветра.

Триста пятьдесят миллионов ледяных снежинок ослепляют, впиваются в мою кожу. Снежная пыль клубится над наметенными сугробами, метель лютует и кружит, до земли наклоняя деревья. От воя пурги закладывает уши, видимость почти нулевая, но мне удается рассмотреть глубокие следы, ведущие к сараю. Намотав шарф до самых глаз, я медленно продвигаюсь вперед, по колено проваливаясь в снег.

– Викинг, – сквозь рев бури различаю голос за спиной, и, выругавшись сквозь зубы, оглядываюсь на маленькую фигурку, догоняющей меня Снежинки.

– Иди в дом, – надрывая связки, грозно кричу я, указывая жестом в сторону крыльца. Она отрицательно мотает головой, натягивая на уши вязаную шапку и продолжает идти. Спотыкается, падает, снова встает, делает пару шагов и проваливается, чуть ли не по пояс.

– Стой, ноги переломаешь! – ору на ненормальную. Она совсем слетает с катушек и начинает подпрыгивать на месте, делая руками какие-то непонятные знаки. Ветер срывает с моей головы капюшон, и я перестаю что-либо различать, наглотавшись ледяной пыли. А потом меня вдруг внезапно сбивает с ног сильный толчок, и я лечу прямо в сугроб, мордой вниз. В следующий момент моего затылка касается чье-то частое теплое дыхание. Быстро перевернувшись на спину, я стираю с лица влажный след собачьего языка и изумленно смотрю в прозрачно голубые глаза белого волка.

– Балто! Явился, твою ж мать, – хриплю я, не веря собственным глазам. – Приятель, я тебя почти похоронил. Ну, ты даешь, старый гуляка. Будешь теперь сидеть на привязи.

Позволив мне потрепать его по лохматой гриве и, еще раз обслюнявив мою небритую физиономию, пес слезает с меня и подставляет свой бок, чтобы я мог придерживаться за него, вставая на ноги.

– Смотри, кто вернулся! – радостно смеясь, кричу я Адалин, от которой меня отделяют считанные метры. Но она не разделяет моего восторга. Размахивая руками, Снежинка издает громкий вопль, и я резко оборачиваюсь в сторону, куда вели чужие следы, и сталкиваюсь лицом к лицу с незнакомым щуплым пацаном, направившим на меня дуло отцовского ружья.

Вот, б*ядь, нежданчик.

– Эй, давай, не горячись, дружище, – говорю я, стараясь не повышать тон, и медленно поднимаю ладони вверх. – Я без оружия. Видишь?

Одного взгляда на выпученные глаза, перекошенное лицо и дергающиеся движения, хватает понять, что любые разговоры бесполезны. Парень под серьезной наркотой, и вряд ли одупляет, где находится, и что творит. Но все-таки пытаюсь достучаться до затуманенного сознания:

– Ты заблудился? Тебя подвезти? Или выпить хочешь? Я могу угостить. Ты ствол опусти. Так мы не договоримся.

– Заткнись, мудак, я голову тебе снесу, – визгливо угрожает торчок. Руки парня ходят ходуном. Его нехило колбасит, и шансы вырубить придурка у меня неплохие. К тому же я не уверен, что ружье заряжено.

– Сегодня Рождество, приятель. Никто не хочет умирать в праздник. Давай без стрельбы решим твою проблему?

– Заглохни, я сказал, – брызгая слюной, пыжится недоумок. – Мне сказали, что в доме жил врач, значит должны остаться лекарства. Мне нужна запрещенка, если не закинусь, тебе конец, мужик, – его внезапно ведет в сторону, и, споткнувшись, парень падает на одно колено, изрыгая поток нецензурной подзаборной лексики. Не теряя зря время, я бросаюсь на него одновременно с рычащим Балто. Клацнув зубами, пес хватает наркомана за бедро, а я ударом ноги пытаюсь выбить из трясущихся пальцев отцовское ружье, и мне почти это удается. Почти.

Но обдолбанный сучонок оказывается проворнее. Оглушительный выстрел выключает все остальные звуки, меня отбрасывает назад, но самого удара о землю я уже не чувствую, словно зависая над ледяными сугробами. Вокруг только холод, острыми иглами проникающий под кожу, текущий по венам, нарастающий гул, взрывающий мозг и гаснущие свечи…одна за другой.

«Вы знали, что более трех миллиардов человек, живущих на Земле, никогда не видели снежинок?»