Маша

Прикрыв на мгновение глаза, я всем корпусом поворачиваюсь к Глебову. Очень медленно, с трудом переваривая издевательское «невеста» от его отца. И как бы фиг с ним, не мне обижаться на пренебрежение, но что было бы, окажись здесь настоящая?

– Ма-аш, – настороженный взгляд, отброшенная салфетка, и ладонь, накрывшая мою.

– Да, любимый… – почти шипение, но я ведь добрая девочка. И воспитанная, поэтому не стану устраивать разборки с собственным преподом на глазах его же родителей.

И нет, совсем не стану!

– Отец, – злой прищур достаётся, собственно, его отцу, – не имел в виду приём. Просто встреча, на которую приедут несколько давних друзей семьи. В прошлые свои визиты я жил в гостинице, поэтому у них не было возможности встретиться.

– Приём, – вклинивается в его монолог саркастичный голос, – это собрание приглашённых в честь кого-нибудь или чего-нибудь.

И снова все взгляды прикованы к Шестинскому-старшему.

– Я не прав? – выразительно подняв бровь, интересуется он, отвечая на прямой взгляд сына.

Он что, толковый словарь во время обеда читает?! Мама, я уже скучаю по нашим весёлым семейным чаепитиям!

– Встреча – собрание, устраиваемое с целью знакомства с кем-нибудь, беседы, – не успокаивается Глеб Ильич и, бросив последний взгляд в открытую книгу, негромко хмыкает: – Сорок три официально приглашённых мало подходит под определение встречи.

Финиш.

А платья как не было, так и нет.

– Это твои официально приглашённые, – зло усмехается Глебов, откидываясь на спинку резного стула. – Тебе их и встречать, мы с Машей прекрасно проведём время в мамином зимнем саду.

Угу, а Машу спросят?

– Илья, – укор в голосе подавшейся вперёд матери, заставляют его скривиться. – Приедут Пироговы и Хмельницкие, они давно тебя не видели…

– Уверен, что без этого зрелища они спокойно проживут ещё лет десять-пятнадцать. – Глебова не смущает ни просьба Татьяны Михайловны, ни уверенный в своей правоте отец.

И вот сейчас Глеб Ильич явно выскажется, а дело закончится очередной руганью. Ожидаемо, но неуютно от слова совсем.

– А ты не хочешь, для начала, поинтересоваться мнением своей невесты? – ровно спрашивает Шестинский-старший, переводя все стрелки на меня.

И вот лучше бы ругались дальше, потому что всё семейство разом вспоминает о моём присутствии, а в том, как на мне скрещиваются взгляды сильных, но каких-то странных личностей, мало приятного.

– Прости, – винится Глебов и, кажется, искренне, – я не люблю все эти сборища, но, если ты хочешь, я познакомлю тебя со всем нашим ближним кругом.

Не хочет, вот вообще ни разу. Это вижу я, это не скрывает Глебов, не собираясь терпеть родительскую власть. А ещё я вижу, что он ждёт моего решения. И нет в его взгляде ни давления, ни намёка – то есть решаю, правда, я?

Моё решение предсказуемо до буквы.

– Я с удовольствием познакомлюсь с твоими близкими.

Потому что зимний сад это прекрасно, но не тогда, когда ради тебя внизу собирается полсотни людей. И когда разруливать всё это приходится Татьяне Михайловне, у которой и так вагон проблем.

– Вот и прекрасно! – радостно улыбается она. – Машенька, тебе нужна помощь, чтобы подготовиться к вечеру?

Надеюсь, я хотя бы не одна буду без бального платья?

– Не знаю, – вздыхая. – Я как-то не готовилась к тому, что мне предстоят официальные встречи.

– Не волнуйся так, ничего особенного, – отмахивается Татьяна Михайловна. – Просто приедут несколько близких друзей на ужин…

Сорок три человека?!

– И мой зам с невестой, – занимаясь собственной тарелкой, иронизирует Глеб Ильич, – и несколько партнёров с жёнами, и один конкурент…

– Глеб! – сердито восклицает Татьяна Михайловна. – Прекрати пугать девочку!

– Чем? – с насмешливым недоумением поднимает он взгляд. – Правдой? Мария, – Шестинский-старший впервые обращается ко мне по имени, и я невольно вздрагиваю, напоровшись на холодный взгляд таких же, как у Глебова, глаз, – я вас напугал?

– Н-нет, что вы. – Спасибо не икнула от страха!

– Вот видишь, – вежливо улыбаясь, переводит он взгляд на жену, – Мария взрослая самостоятельная девушка, невеста, и не боится правды, какой бы она не была. Правда, ведь, Мария?

А я что, я ничего. Сижу и понимаю, что фарс с нашей якобы помолвкой он раскусил, стоило нам вчера появиться в поле его зрения. Лицо обдаёт жаром, руки леденеют, в голове каша.

И сказать бы что-нибудь, тем более, что это не вопрос даже, а так, только намёк на него, но я продолжаю молча сидеть, смотреть отцу Глебова в переносицу и, стопроцентно, краснеть.

Это у них семейные особенности? Младший вызывает неконтролируемое желание, старший – неконтролируемый страх… С-семейка…

Но вот справа чувствуется движение и, не успеваю я осознать, что к чему, как Глебов берёт меня за руку, вытягивая из-за стола. Да, невежливо. Да, грубо. Да, скорее всего я буду извиняться за побег перед Татьяной Михайловной, но как же становится легче, стоит уйти из-под жёсткого взгляда!

Не говоря ни слова, мы идём к выходу и, уже переступив порог, я чувствую, что Глебов остановился.

– Ещё одна такая выходка, – полуобернувшись, сообщает он отцу, – и это будет мой последний день в этом доме.

Пока я хлопаю глазами, соединяя в своём воображении все ипостаси Глебова вот с этим холодным тоном, он выводит меня из гостиной.

– Хочешь посмотреть зимний сад? – весело интересуется он же, подойдя к лестнице.

Зимний сад я хотела. Гораздо больше, чем готовиться к вечеру и на этот самый вечер идти, поэтому и восхищалась сейчас тем, насколько уютной и контрастной оказалась эта часть дома.

Небольшая, но с шуршащим гравием под ногами. С влагой, приятно холодящей лицо, со смешанными сладкими цветочными ароматами, которыми искрится, залитый солнцем, зимний сад. Вот только моему провожатому нет дела до цветов. Потому что Глебов хмурится, отвечает невпопад и, в целом, находится где-то очень далеко, что, для разнообразия, даже неплохо.

Особенно, после нашего последнего тет-а-тета.

И, предоставленная сама себе, я брожу по саду, нежно касаясь то одного лепестка, то другого. Глубоко вдыхаю по-настоящему весенний запах и, в конце концов, сажусь на скамью недалеко от очередного панорамного окна. Для подумать.

Чем мне грозит эта поездка? Так, чтобы реально, а не мои фантазии?

Неприязнью Шестинского-старшего? Да, до жути неприятно, но не смертельно. А, учитывая, что в среду мы расстанемся навсегда, потерпеть вполне реально. Чем ещё? Вниманием Глебова?

Хмыкнув, я качаю головой.

Если уж взялась, называй вещи как есть. Не вниманием – сексом с Глебовым. От одного только слова дрожь пробегает от солнечного сплетения вниз, обдавая кипящей волной желудок и оставаясь жаром где-то в районе щиколоток. С опасным, сексуальным и безумно впечатляющим Глебовым, от которого горит не только внутри, снаружи тоже, и я прикладываю прохладные ладони к щекам.

Чем мне грозит секс с Глебовым?

Учитывая моё намерение уйти на дистант и влюблённость в Артура – только проблемами с собственной совестью. И, да, фантастически проведёнными выходными!

Чтоб тебя!

Гореть начинают даже уши, стоит представить очередную нашу тренировку. И любопытство только подстёгивает вот это всё, в чём от адекватности осталось – капля. Потому что я выспалась. Потому что ночевать в одной спальне нам ещё несколько ночей.

Потому что я, блин, хочу почувствовать то, о чём так распинаются все эти авторы любовных романов, когда небо в алмазах и сплошные фейерверки в глазах. И точно знаю, что в этот раз не разочаруюсь.

Кстати, о глазах…

Прикрыв веки и подвигав обе линзы туда-сюда, я быстро и часто моргаю, увлажняя радужку.

Кто бы знал, что это так проблемно! От линз глаза краснеют уже через час носки и сохнут так, что моргать хочется исключительно под душем. Отсутствие привычки? Может быть, врач предупреждала, но от этого не легче. Глаза – мой рабочий инструмент и в эти дни напрягаться им и напрягаться…

Хотя бы потому, что мне ещё как-то бы выкроить время для домашки, иначе к сессии придётся писать всё это ночами, а для ночи дел хватит и так. Ведь клиентов никто не отменял, а они ждать не любят, забывая, что, помимо работы, мне надо хотя бы спать. Но нет, стоит не ответить на сообщение в течение десяти-пятнадцати минут и начинается атака по всем фронтам. Всем, указанным на сайте, контактным фронтам.

Ладно, с работой разберусь потом, когда вернусь, а вот с приёмом… Собственно, со вчера платьев в моём гардеробе не прибыло и можно сообщить об этом Глебову, но… Отношения у них с отцом и так не фонтан, и Илья, который Глебович, ухватится за любой новый повод, чтобы добавить его в это болото неприязни. И чтобы никуда не идти.

Из вариантов есть ещё Татьяна Михайловна, но после того, как мы сбежали с обеда, так неловко, что нет, к ней я тоже не пойду. Что остаётся? Остаётся один-единственный вариант, взятый «на всякий случай», и собственные умения.

– Маш? – Из-за какого-то тропического фикуса выходит Глебов, на ходу убирая телефон в карман.

– Я здесь.

Выпрямившись, я смотрю, как он подходит ближе, как присаживается передо мной на корточки, как кладёт широкие ладони на мои колени.

– Самое время извиниться за то, что я тебя сюда притащил, – невесело хмыкает Глебов, не отрывая от меня серьёзного взгляда.

– Я сама притащилась, никто не тянул, – легко пожав плечами, я медленно, но уверенно убираю его руки и кладу ногу на ногу. Потому что да, нервирует.

Иронично вздёрнув бровь, Глебов поднимается и садится рядом, притягивая в объятие. Настолько не обязывающее что, расслабившись, я откидываюсь на него спиной, глубоко вздыхая.

– Не боишься привыкнуть? – насмешливый шёпот в самое ухо, и широкая ладонь, легко пробравшаяся под край кофты. Без намёка, ага.

– Мне тебе ещё два предмета сдавать, – фыркаю весело, не отрывая взгляда от розового пушистого цветка напротив, – это не способствует привыканию.

Тепло, светло и спокойно. Пожалуй, это место станет моим любимым в этом доме в ближайшие пять дней.

– Как одно связано с другим? – хмыкнув, Глебов трётся щекой о мою щёку. Редкая и колючая щетина царапает нежную кожу едва-едва.

Интересно. Вместо ответа я откидываю голову ему на плечо, ладонью коснувшись твёрдого подбородка. Пальцы скользят по резким линиям, то и дело натыкаясь на отдельные щетинки.

– Как часто ты бреешься?

Глебов чуть отстраняется, чтобы, повернув голову, посмотреть на меня. Хмыкает каким-то своим мыслям и, склонившись, своим любимым насмешливым шёпотом интересуется мне прямо в ухо:

– А ты, радость моя?

Смысл вопроса доходит не сразу, но, когда реакция, наконец, случается, я, задохнувшись от возмущения, вскакиваю. Недалеко, потому что на это Глебов и рассчитывает, перехватив меня почти мгновенно и полностью перетянув к себе на колени. Лицом к себе, причём перетянув. Так, что я дёргаюсь, осознав себя оседлавшей собственного препода.

Блеск.

– Отпусти, – прищуриваюсь раздражённо. Хорошо хоть под коленями подушки, а не твёрдое и деревянное сиденье.

– Машенька, а до меня ты имела дело с взрослыми дядями? – улыбается Глебов, не особо меня и удерживая.

– Регулярно, – едко отзываюсь в ответ, хотя он явно имеет в виду не работу.

– Ну да, ну да, – фыркнув, Глебов берёт мою руку и прижимает к своей щеке. Смущая прямым откровенным взглядом. – Каждый день, Маш. Иногда даже дважды, зависит от целей.

– И какая цель была у тебя вчера? – Ладно, поза оказывается не такой уж опасной и вполне себе удобной, поэтому я забираю ладонь и кладу обе на его предплечья. И поясняю в ответ на иронично поднятую бровь: – У меня от отца после бритья пахнет так же, как от тебя вчера после душа.

– Логика снова на высоте? – улыбается Глебов, прижимая меня к себе гораздо плотнее. И становится уже не так удобно, а щёки снова горят. – Знай, Машенька, что утром мужчина бреется для начальника, а вечером для женщины…

Жарко было и до этого, а сейчас становится совсем нестерпимо. Потому что его возбуждение действует и на меня, причём самым похабным образом. И я снова прикусываю губу, напрочь отказываясь устраиваться удобнее. И уже даже не из-за стеснения, а чтобы не провоцировать саму себя, ерзая по Глебову тем местом, где и так уже слишком горячо.

– Страшно, радость моя? – Резко выпрямляется он, крепко прижимая меня к себе, чтобы удержать от падения.

– Очень, – выдыхаю ему в губы, на мгновение приподнявшись, чтобы всё же устроиться удобнее. И от этого простого движения едва не ловлю звёздочки в глазах. Пусть не фейерверки, но уже впечатляет.

Ногти впиваются в его плечи и это самая наглядная демонстрация моей несдержанности.

– Маш, – это он так охрип, впечатлившись моими телодвижениями? – А можно я тебя поцелую?

От вопроса меня даже подотпускает слегка, разгоняя царящий в голове алый туман. Даже я, со всей своей неопытностью, понимаю, что вопрос вообще не в тему. Не тогда, когда ещё немного и соблазнять его начну уже я. Как умею.

– Что?

Собственно, мне даже усилий не надо прилагать, чтобы притвориться глупой.

– Не сейчас, Машенька. – Лёгкий поцелуй в уголок губ раздражает, ставшую до ужаса чувствительной, кожу. – Вечером поцелую.

– Побрившись? – чувствуя, как внутренняя вибрация переходит во внешнюю, потряхивая меня при каждом нашем микродвижении, спрашиваю я.

– Очень может быть, – хмыкает Глебов мне в шею, впечатляюще прихватив место поцелуя зубами. Заставляя меня сдавленно охнуть перед тем, как отстраниться. – Так да или нет?

Внимательный взгляд, пытливый, на удивление серьёзный, учитывая всё происходящее. И именно эта его основательность, после нескольких долгих минут гляделок, заставляет меня коротко кивнуть.

– Нет, Маш, так не работает, – покачав головой, с улыбкой заявляет Глебов. – Скажи мне…

– Да, – вырывается быстрее, чем я успеваю подумать и осознать, что именно ему разрешила…