Маша

Кто бы знал, что ему так идёт чёрная рубашка и чёрные брюки… Как будто у меня и без этого мало было сложностей! Прослушав вопрос, я хлопаю глазами, непонимающе глядя на Глебова. Странного такого – одновременно злого, виноватого, но с явным облегчением во взгляде.

– Что?

– Ты для чего умывалась, Маш? – осторожно интересуется он. – Даже я понимаю, что косметику так не смыть…

Пф, а я-то думала…

– Потому что глаза болят, – легко пожав плечами, мне остаётся только радоваться, что он молчит про свои фокусы с бывшей. С которой «мириться с женщиной, тебе изменившей, это всё равно, что себя не уважать». – Если умыться, линза увлажняется, хотя хватает ненадолго.

Его лицо вытягивается одновременно с поднимающейся бровью.

Да, был у меня какой-то специальный увлажнитель для глаз, но, во-первых, он не помогал, а во-вторых, я забыла его дома. И вчерашние сутки без ничего только помогли глазам забыть о линзах.

– Вот знаешь, у меня даже слов нет, – шумно вздохнув, Глебов качает головой.

– А что, меня кто-то потерял? – Я предупредила Татьяну Михайловну, что отойду ненадолго, так что вот это всё явно не по делу.

– Похоже, что я тебя потерял, – недовольно поджав губы, он выходит из ванной.

Это что сейчас было?

Прикусив губу, я аккуратно промокаю лицо полотенцем, чтобы не смазать макияж. Вечер только начался, так что мне ещё улыбаться и улыбаться… И бывшей невесте своего фиктивного жениха в том числе.

Как отвратно звучит… Хотя выглядит ещё хуже.

Загнав всё это на потом, я неслышно вздыхаю и собираюсь явиться пред ясные очи мужчины, который ещё недавно уверял, что ни за что и никогда, но сам же, первый не удержался от страстных объятий. С большим таким намёком объятий.

И, если с моей помощью Глебов решит ещё и ревность бывшей вызвать, то это для моей слабой психики будет уже чересчур.

– Чтобы ты знала, радость моя, нормальные люди вместо умывания используют искусственную слезу. – Глебов подходит резким шагом, чтобы остановиться совсем близко.

– Я пробовала, мне не помогло.

– А что, у нас проблема с фармацевтикой? – впервые по-настоящему едко интересуется он.

Нет, правда, откуда столько недовольства? Причём несправедливого, потому что полтора часа на красивую себя я убила, всем улыбалась, вела себя идеально и даже претензий никаких ему не высказываю.

– Если не помогло одно, надо было купить другое!

Раздражённо выдохнув, он кладёт ладонь на мой затылок, аккуратно зарываясь пальцами в небрежный пучок. Который небрежный не потому, что сам по себе такой, а потому, что я попробовала сделать его третий раз в жизни.

Пока я возмущаюсь несправедливостью, Глебов легко тянет за пряди, заставив задрать голову. И, естественно, прижаться грудью к его груди. У нас в принципе по-другому уже не бывает.

– Хватит над собой издеваться, Маш, – гораздо спокойнее, но всё равно без восторга просит он. – Выкини ты на хрен эти линзы, если они вызывают у тебя столько проблем! – а это уже с, прорывающимся в голосе, рычанием. – Смотри в потолок.

Смотрю, и логично вздрагиваю, когда капля падает в открытый глаз. Попытка вырваться тоже есть, но куда там! Его рука всё ещё придерживает мой затылок, а вторая, с зажатым в ней лекарством, мгновенно оказывается на талии.

– Стоим и моргаем, – командует Глебов.

– То, что вы старше не значит, что вы можете мной командовать! – Выбесилась. Осознала, что сказала. Чтобы добавить гораздо ехиднее: – Илья Глебович.

– В потолок, Маш.

Зрение расплывается, один глаз вообще пока не функционирует, но льдом в его голосе можно замораживать, это слышно и так. Как будто я у него зачёт выпрашиваю, при этом не зная даже как пишется слово «программирование». Второй глаз предчувствует неприятности и отказывается нормально открываться, но Глебов держит веко перед тем, как закапать искусственную слезу и туда.

Естественно, вызвав у меня поток настоящих.

– Чтоб тебя!

Стоит ему отпустить, и я резко разворачиваюсь к зеркалу, пытаясь оценить ущерб.

– Мы снова на «ты»? – хмыкает Глебов за спиной.

Ущерб не оценивается, потому что надо ещё проморгаться и желательно так, чтобы не потекла ни разу не водостойкая тушь. Навела, блин, марафет! Захотела выпендриться! Решила показать, что могу быть красивой!

Слёзы закономерно закладывают нос и становится так обидно, что следующий хлюп получается чересчур натуральным. И от обиды, от понимания, что со мной Глебов играется от скуки, хочется лить слёзы уже по-настоящему.

Дура.

Можно подумать, ты сама с ним до конца честна! Особенно, когда улыбаешься как идиотка, переписываясь с Артуром.

– Выйди.

Не знаю, чем он там за моей спиной занимается, но через пару минут дверь ванной всё же хлопает. И да, громче чем надо.

А как хорошо начинался день…

Нет, слёзы и вот это вот всё, конечно, прекрасно, но у меня есть дела поважнее. Тем более, что Татьяна Михайловна хотела познакомить меня с каким-то своим знакомым. Глубоко вздохнув, бросив последний взгляд в зеркало, я выхожу из ванной.

И чего расклеилась?

Подумаешь, сойдётся Глебов со своей невестой… Так и скатертью дорога. Мне же легче будет, не придётся больше нервничать из-за наших безумных тет-а-тетов. Да и Шестинским проще, эта Дана подходит Глебову явно лучше меня. Там и возраст, и внешность, и подача соответствующая образу и положению.

А мне гораздо больше подходит Артур!

Приняв решение, вернее которого не бывает, я улыбаюсь сама себе. Пока не поднимаю взгляд, упершись в спину некоторых особо недовольных. Рельефную такую и обнажённую по самую ямку на пояснице.

Совсем печаль.

Все прежние договорённости с самой собой летят в тартарары, потому что разглядывать посторонних мужчин мне ещё не приходилось. И взгляд без моего разрешения скользит по широким плечам, спускается по позвоночнику, сильно тормозит на той самой ямке…

– Маш?

И я не вздрагиваю просто потому, что буквально подпрыгиваю, застуканная на самом неприличном в моей жизни занятии. Какого ему, вообще, понадобилось раздеваться?!

Резко отвернувшись к стене, я чувствую, как горит лицо.

– Я не знала, что ты здесь. Прости, я…

Что именно «я» так и не придумывается, поэтому я просто стою, молчу, и дико нервничаю.

– Это и твоя спальня тоже, – ровно отзывается Глебов за моей спиной.

Разочаровывая?

Да. Потому что после всех наших «тренировок», от одного воспоминания о которых внутри раздрай, хочется совсем другого ответа. И совсем других действий, хотя вот это – явно результат первого за двадцать три года разглядывания красивой мужской спины.

– Оденься… пожалуйста, меня ждёт Татьяна Михайловна.

И, может, Пермякова бы не впечатлилась и смогла с высоко задранным носом пройти мимо, но я не могу. Потому и изучаю трещинки в косяке из тёмного дерева, краснея, не пойми от чего. То ли от стыда, то ли от страха, то ли от смущения.

Блеск, просто блеск.

– Я тебя смущаю? – всё тем же ровным тоном, но, по ощущениям, гораздо ближе.

– Нет. – Явно вру. – Немного, – тоже вру.

– Радость моя, – тихо и почти мне в ухо, заставляя подпрыгнуть от неожиданности. И разогнать сердце до предынфарктных высот, – а повернись ко мне?

Вместо ответа я нервно мотаю головой. Туда-сюда. Туда-сюда. Я ведь не одна понимаю, чем грозит вот это его «а повернись»? И, в свете открывшейся информации о ни разу не погасшей любви Глебова с этой его блондинкой, поворачиваться мне нельзя. Совсем.

– Маш, ты же хочешь… вниз, а идти спиной вперёд не очень удобно.

Да хоть ползти, мне всё удобно!

Было, пока я не почувствовала лёгкое прикосновение к шее. И ниже, скользящим щекотным движением, до самого края заниженного кружевного рукава.

Дразняще, соблазнительно и так, словно полчаса назад он не зажимал свою Дану. Пусть в тёмном, но ни разу не скрытном углу. И, накатившая после воспоминания, злость, даёт силы резко развернуться, глядя прямо в наглые сибирские глаза.

– Тебя тоже ждут… – раздражённо выдохнув, – …невеста. Не разочаровывай женщину, которую планируешь тр…

Перебор. Вот это – точно перебор для милой скромной меня. И, прикрыв на мгновение глаза, я медленно выдыхаю.

– Я пойду.

Но, конечно, никуда не иду.

– Ма-ашенька, – пробирающим до костей шёпотом, зовёт он, вытягивая губу из очередного моего укуса, – умная моя, логичная, самая невероятная девочка… Ты обещала мне поцелуй.

– Вечером. – Упёршись ладонями в грудь, такую же обнажённую, как и его спина.

– На дворе как бы восемь, – насмешничает Глебов, положив ладони мне на талию.

– Другим вечером!

– Не знал, что ты трусиха… – притворно разочарованно качает он головой. – Машенька, свои обещания надо выполнять.

– Я не трусиха! – И снова эта злость. – Просто не хочу быть заменой. И пользоваться мужчиной после кого-то тоже не хочу!

Упс.

Открыв рот, глядя на него широко распахнутыми глазами я жду всего, чего угодно, но не довольной, какой-то мальчишеской улыбки в ответ.

– А теперь, радость моя, – Глебов приподнимает моё лицо за подбородок, – посмотри, как действительно выглядит мужчина, который тебя хочет.

И я смотрю.

Этим взглядом сбивая дыхание и себе, и ему. Под ладонью чувствуя быстрые и гулкие удары его сердца. Понимая, что это всё, закономерный финиш.

И как во сне снова видя ту отвратную сцену. Уже под другим углом – тем, где видно его презрительно скривившиеся губы, нахмуренные брови и руку, удерживающую запястье бывшей.

– Посмотрела? – Его зрачки заполняют радужку опасной темнотой. – А теперь, Машенька, почувствуй…

И я чувствую, как он берёт ладонь, не отрывая от меня взгляда, подносит к губам и легко целует костяшки. В глазах темнеет, и приходится ухватиться за ближайшую опору – его плечо.

Но это только начало, потому что он же опускает мою ладонь ниже, за пределы всех приличий, и кладёт на свой пах, всё также глядя мне в глаза. Паника на мгновение разрастается во мне удушливой волной, которую, лучше всяких волнорезов, разбивает чисто исследовательский интерес. И нарастающее возбуждение, горячими волнами прокатывающееся по всему телу.

А под моей ладонью продолжает ощущаться пульсация, и жар, по сравнению с которым его руки кажутся ледяными.

Лёгкое, случайное движение и Глебов выдыхает сквозь зубы, на мгновение прикрыв глаза. А эхо его удовольствия проходит волнующей дрожью по моему.

– Нет, это невозможно! – с глухим стоном сообщает он и одним движением усаживает меня на, стоящий рядом, стол, сам вставая между моих ног. – Машенька, давай вопрос? Всего один и очень простой, после которого я сделаю всё, что ты хочешь…

Про «отпустить» речь ведь не идёт?

– Вопрос на вопрос, – требую я остатками разума, едва контролируя неадекватное желание прижаться ближе. – И мой первый…

– Валяй, – шёпотом мне в губы, и языком обводя их контур.

Запрещённый приём! Настолько, что, когда Глебов отвлекается, я почти не помню кто я, не то, что какие-то дурацкие вопросы.

К счастью, ума у меня немного больше, чем кажется.

– Что у тебя с Даной?

Хотя нет, кажется. Потому что можно было задать миллион других, нужных и важных вопросов, но вылез именно этот.

– С кем? – тихий смешок прерывает дорожку поцелуев, от которых я только больше подставляю ему шею. Но ответ всё же есть: – Плевал я на неё с высокой колокольни, Маш.

Глебов отстраняется, ловя мой взгляд, вряд ли намного более адекватный, чем его.

– И на неё, и на её жизнь, на её планы, на её провокации и на жениха её тоже плевал. – Слишком серьёзно для вранья. – И ни секунды не смей переживать на этот счёт! – Он легко щёлкает меня по носу. – Потому что ты – мой самый сладкий десерт. И потому что я сдохну от перевозбуждения, если ты не вернёшь руку туда, где она была до этого, – весело фыркает Глебов.

Нет, это невозможно! Моя нервная система не предназначена для таких переживаний, а весь он – одно сплошное переживание! Со стоном уткнувшись лбом ему в плечо, я тихо смеюсь, вымещая напряжение последних суток.