Глебов

Где-то в какой-то книге герой был готов слышать смех героини часами. Тогда казалось глупостью, сейчас Машин смех я бы тоже слушал вечно. И претензии, те самые, которые собственнические.

– Хочешь, скажу тебе, что ещё снимает стресс? – тихо хмыкаю ей в висок, скользящими движениями кончиков пальцев спускаясь ниже, к обалденному топу, до самого края брюк. И обратно, легко цепляя край кружева, до шеи, открытой высокой причёской. Вызывая у Машеньки табуны мурашек.

– Я представляю, – тихо фыркает она мне в плечо.

– А раз представляешь, то ответь мне, сладкая, – лёгкие поглаживания сменяются широкими ладонями, которыми, взяв за аппетитные ягодицы, я вжимаю её в себя. И, конечно, теряю голос и остатки мозгов. – У тебя был кто-то до меня?

– Нас потеряют, – сразу переводит тему она, отводя глаза.

В общем-то, закономерный ответ, но сейчас мне нужна конкретика. Даже если я понимаю всё и так.

– Пусть теряют! – коротко мотнув головой, отвечаю хрипло. И впервые вжимаю её в себя так, как хочу – ритмично, сильно, до звёздочек в глазах и хриплого стона. Всего пару раз так, чтобы не напугать и не наглеть. – Маш, – через сорванное дыхание, – ответь на вопрос.

– А есть… разница? – через, впившиеся в мои плечи, ногти и доверчиво открытую шею.

– Радость моя, не увиливай!

– Да, у меня были мужчины…

Ответ настолько неожиданный, что у меня даже мозг возвращается в голову.

– Всего один, – не глядя на меня, признаётся Маша. – Не сказать, чтобы удачный, но…

Верните мне сковородку, ту чугунную. Потому что здесь и сейчас меня могло сдержать только одно – признание её невинности и потеря сознания. Могло, но больше не держит.

Прижать её к себе, сделать два шага и уложить на кровать оказывается так естественно, словно я делал это уже миллионы раз. Под немигающий, ставший испуганным взгляд.

– Я говорил, что я тебя хочу?

В Машенькиной голове сейчас много лишнего, но ничего, это пройдёт.

– Д-да.

Не отрывая взгляда от широко раскрытых глазищ, я поднимаю её ногу. Широкая брючина сдаётся сразу, мгновенно скатившись до колена, в то время как моя прелесть ещё держится, опираясь на согнутые в локтях руки и кусая губы.

Дурацкая привычка – её калечит, меня выбивает, на хрен, из реальности.

– А придумать стоп-слово предлагал?

Пульс долбится во всех местах, где только может, и даже дышать приходится через силу.

Всё также глядя только на неё, я веду рукой от колена к щиколотке только чтобы нежно и аккуратно снять туфлю.

– Д-да.

Ещё одна идеальная ножка и ещё одна отброшенная в сторону туфля. Упёршись ногами в кровать, Маша отползает выше, но куда там… Поздно пить Боржоми.

Поставив колено между её ног, я за талию возвращаю Машеньку к себе.

– А то, что ограничусь поцелуями, говорил?

Вместо ответа – кивок и я, наконец, целую её так, как хочу. Не сдерживаясь вообще ни разу, отчего в ушах шум, в голове туман, а в теле дрожь от напряжённых до предела мышц.

Потому что Машенька может говорить всё, что угодно, но длинный протяжный стон мне в губы и, закинутая на мою спину, нога говорят за неё.

– Врал, Маш, всё врал…

Никого никогда так не хотел.

Чтобы до дрожи в, скользящих по её телу, руках. До потери сознания, потому что дышать тоже иногда надо. До полного и ясного осознания, что она моя. Что эту девочку я выгрызу у Велисова или любого другого зубами.

Теми самыми, которыми сейчас нежно прикусываю кожу в районе плеча, чтобы сразу зализать несуществующую рану языком.

И в очередной раз сойти с ума, когда она, выгнувшись, стискивает пальцами покрывало.

– Ещё?

Вместо ответа – жаркие вздохи, но этого уже мало. Я хочу, чтобы моя прелесть говорила.

И чтобы назвала меня по имени.

– Опытная моя, не молчи, – хмыкаю, не прекращая бардак.

Тот самый, когда мои руки спускаются ниже и расстёгивают пуговицу её брюк. Молния тоже поддаётся легко, под испуганный вздох внезапно пришедшей в себя Машеньки. Но это ничего, это мы сейчас исправим…

Лёгкий поцелуй чуть повыше края белья. И ещё один. И ещё. Очнуться получается в тот момент, когда брюки стянуты до предела, с бельём тоже беда, а мой язык вычерчивает узоры на идеально-гладкой коже.

Замереть, просто чтобы разогнать тёмные круги перед глазами.

Хмыкнуть, понимая, что не дошёл до бритья.

И одним движением стянуть с моей прелести брюки, натыкаясь на широко распахнутый зелёный взгляд. Внутри предательски ёкает, заставляя почувствовать себя неопытным школьником.

– Ты обалденная, Маш! – Резко приблизившись, я нависаю над ней, держа весь вес на руках. – Я с ума от тебя схожу!

– Почему? – выговаривает она, краснея и отводя взгляд.

Зря, кстати, отводит, потому что всё, что ей надо сейчас знать, написано у меня на лице.

– Потому что другой такой нет, – словно само собой разумеющееся.

И, собственно, всё. Отсчёт пошёл.

Щелчок – увлечённая поцелуем, Маша поднимает руки, помогая стянуть топ. И никого из нас больше не волнует то, что происходит за стенами этой спальни.

Ещё один – и вся она подо мной. Разгорячённая, с красными пятнами на скулах и смущённая, куда без этого. Потому что Машенька, в отличие от меня, ещё возвращается временами в реальность.

Снова вспышка – и напряжённый, с вздувшимися на руках венами, я нависаю над ней, такой же обнажённой, как и сам, отвлекая от главного.

И вхожу одним движением, добитый напрочь её стоном и ногтями, впившимися мне в спину.

Остановиться – на один удар сердца, только чтобы выдохнуть и заглянуть в затянутые желанием глаза. Чтобы убедиться, что моей прелести не больно.

А Машеньке не больно. До такой степени не больно, что её тело выгибается навстречу, ноги крепко обхватывают меня за талию, а сама она до крови прикусывает губу.

И вот это уже лишнее.

Глубокий поцелуй отвлекает её от собственных увечий, а толчки, становящиеся всё сильнее, заставляют закатить глаза. Раз, другой и моя сладкая девочка содрогается всем телом, царапая мне ногтями плечи.

И меня так уносит с этого зрелища, что я сам не понимаю, как кончаюсь, слыша только собственный хриплый рык.

И возвращаюсь в себя только через несколько секунд, тяжело дыша и мечтая повторить.

Эта какая же у Машеньки чувствительность, что её так быстро накрыло?

Моя прелесть, вся и целиком моя! Не знаю, за какие заслуги, но спасибо всем причастным.

– Так что там насчёт стоп-слова?

Скатываться с Маши не хочется, но я ложусь рядом, положив согнутую в локте руку под голову. Задумываюсь. Тянусь за неё, чтобы укрыть свою прелесть покрывалом.

– Серый волк? – Маша поворачивается ко мне лицом, насмешливо фыркнув.

– Почему?.. А-а, – хмыкнув, я бросаю взгляд на правую руку. – Успеешь выговорить, чтобы меня остановить?

– А ты остановишься? – Вопрос без претензии, и это радует даже больше секса.

Хотя вру, секс с Машенькой – настолько крышесносное занятие, что мне уже мало.

– Да, – просто и правдиво, потому что так и есть.

– М-м… – многозначительно тянет она и достаёт из-под покрывала руку, второй удерживая его на груди.

Чтобы пальчиками нежно и аккуратно провести от запястья и выше. Ласково обвести кончик татуировки, вызывая у меня мурашки и сбитое дыхание. Скользящим касанием пройтись по нарисованным линиям, щурясь и придвигаясь ближе. Только чтобы рассмотреть?

Знал бы, что ей так интересна эта тема, разделся бы ещё в самолёте.

– Почему волк? – с интересом спрашивает Маша, рассматривая, собственно, волка.

Так близко, что мышца напрягается, когда её тёплое дыхание касается кожи.

– Потому что зубами щёлк, – фыркаю и притягиваю её вплотную к себе, прижимая к свидетельству своей полной боеспособности. – Сладкая, ну кто думает в двадцать? Просто понравилось, показалось крутым, вот и вышло, что вышло.

– Мне нравится, – улыбается она, пальчиками оглаживая злую волчью голову, – тебе идёт. Почему ты не носишь короткий рукав в универе? У тебя же не колокола наколоты…

– Потому что ректор жёстко против, был у меня как-то разговор на эту тему, – хмыкаю я, отвлекая Машеньку поцелуями в шею.

– Оу, ну если ректор, – с какой-то странной интонацией тянет она. – Ау, что ты делаешь?!

– Провоцирую, – признаюсь честно, чтобы ещё раз прикусить мочку уха и провести языком по, покрывшейся мурашками, коже. – Получается?

– Нет! – маленькие ладошки недовольной хозяйки упираются мне в грудь. – Нас ждут твои, между прочим, родители!

– Да и плевать, сладкая, – глубоко вдохнув её запах, я целую упрямую Машу. – Я давно не маленький, чтобы стремиться оправдать их надежды.

– Значит, я маленькая! – раздражается она, откатившись и вместе с покрывалом пытаясь сползти с кровати. – Потому что мне жаль потраченных Татьяной Михайловной усилий.

– Ну, раз жаль… – хмыкнув, я поднимаюсь с кровати, позволяя ей утащить покрывало за собой. – Маш, а тебя ничего не смущает? – киваю на длинный, тянущийся за ней, шлейф.

– Нисколько, – выпрямившись, ей приходится сдуть растрепавшиеся волосы с глаз.

Вся одежда подобрана, и Маша дефилирует в ванную. Вот только, чтобы закрыть дверь, ей приходится несколько раз провернуться по своей оси, иначе в ванную длинное покрывало не затягивается. И, конечно, щёлкнуть замком.

Ладно, со стеснительностью мы ещё поработаем.

Откинув, провонявшую Данкиными духами, рубашку, я беру новую, радуясь как удачно всё сегодня сложилось.

Если мы и производим фурор, с Машиными распущенными волосами вместо причёски и моей белой рубашкой вместо чёрной, то никто не подаёт и вида. Никто, кроме Даны, испепеляющий взгляд которой я чувствую с того момента, как мы снова оказались внизу.

Мою прелесть забирает мама, уводя для какого-то знакомства, а меня втягивает в разговор отец. Акции, баррели, цены – в общем, всё то, что мне не сдалось и даром. Поэтому, не отрывая от Машеньки взгляд, я сопровождаю её перемещения среди гостей, изредка кивая, холодно улыбаясь и угукая «собеседникам» в нужных местах. И, естественно, не замечаю, как мы с отцом остаёмся одни.

– Как тебе Дана?

– М-м, что? – Пирогов-старший в этот момент аккуратно пожимает пальчики моей сладкой девочки, а потом что-то шепчет на ухо, отчего на её скулах появляются красные пятна.

Маша улыбается, смущённо и дружелюбно, что-то отвечая ему в ответ. Ладно, Пирогова спасает возраст и положение друга семьи. И мамино покровительство, с которым она легко приобнимает Машеньку за плечи, уводя от престарелого бабника.

Даром, что женат уже лет сорок.

– Дана, невеста Добронравова, – хмыкает отец, по моему примеру обводя взглядом толпу.

– И что с ней? – иронично подняв бровь, усмехаюсь в ответ.

– Милая девушка, умная, решительная и всё при ней…

Грёбанный ты случай!

– Этот разговор к чему-то, – я поворачиваюсь к нему, – или просто языками почесать?

– Тебе она подошла бы больше, – жёстко усмехается отец, глядя мне в глаза. – Вошла бы в семью, стала опорой…

Да ладно! Не может быть, чтобы он специально её сюда притащил! Каким бы расположенным к начальству не был Добронравов, на такой цирк ни один уважающий себя мужик не согласится.

Ага, в зеркало-то посмотри…

– Твоей тирании? – Бокал виски сменяется соком. Вечер ещё не закончен и у меня на него много планов. – Так удочери милую, умную и решительную. Глядишь, появится кому бизнес оставить.

– Ты – мой сын! – заявляет он с холодной яростью. – Ты сам примешь все свои обязанности! И не уедешь, пока мы не задокументируем это юридически.

– Попробуй, заставь, – хмыкаю, натыкаясь на задумчивый Данкин взгляд. – Отберёшь возможность преподавать? Давай, я найду чем заняться и без этого.

– Ты найдёшь, – кривится отец, – даже не сомневаюсь, целеустремлённость и упрямство у тебя фамильные. А что насчёт твоей Марии? Она тоже найдёт?

В глазах на мгновение темнеет и снова от бешенства. Что за долбанный вечер-то?!

– Тронешь её хоть пальцем, – медленно переводя взгляд на него, – и я подпишу всё, что ты хочешь, а потом развалю к чертям весь твой бизнес.

– Думаешь, позволю? – холодно поднимает он бровь, усмехнувшись. – По-твоему, я совсем дурак?

– По-моему, с каждым годом становишься всё больше, – копируя его выражение лица.

– Не забывайся, Илья! – Отец в бешенстве.

– И ты. Потому что упрямство у меня и правда, фамильное. – Ленивая улыбка заставляет его прищуриться. – И сил теперь гораздо больше, чем у тебя. И времени…

Запрещённый приём. Настолько, что на мгновение теряется даже он и, будь у нас нормальные отношения, я бы раскаивался, но… Но тронь он Машу хоть по касательной, и я разберу его компанию по частям. И стану делать это медленно, с особым удовольствием наблюдая за его бешенством. И беспомощностью.

Хотел наследника? Получите-распишитесь.

– Извини, я хочу потанцевать с невестой.

Ненавижу это с самого детства. Всей душой ненавижу то, как приходилось раньше и приходится сейчас каждый раз биться с собственным отцом. По любому поводу – от «правильных» хобби до права на выбор друзей. И всё это притом, что на главенство в этой семье я никогда не претендовал.

И, только став гораздо старше, понял – ему нужен конкурент, всегда и везде.

Чтобы знать, что он сильнее всех даже здесь, в пределах собственной семьи.