Маша

Улыбаться. Кивать. Поддакивать. И снова улыбаться.

Боже, такими темпами у меня лицевые мышцы сведёт. Уже сводит, а Татьяне Михайловне хоть бы что – то ли привычка, то ли она действительно искренне всем рада.

Слушая что-то о ценах на баррель и скачкАх на бирже, я улыбаюсь, собираясь сделать глоток, вручённого Татьяной Михайловной, шампанского, но… По талии скользит широкая ладонь, вторая плавно и мягко перехватывает мой бокал, а к спине прижимается чужая грудь. Чужая, но очень знакомая.

– Радость моя, надеешься отвертеться от вечера? – насмешливый шёпот на ухо, и Глебов, который теперь точно Илья, выходит из-за моей спины.

Краснею вся и разом.

Сначала в жар бросает лицо, потом шею, потом огонь переходит внутрь, сжирая все разумные доводы и призывы вести себя как обычно. Взгляд опускается сам собой, а губу я прикусываю уже на автомате.

А ему ничего, Шестинский-младший с улыбкой кивает кому-то, с кем ещё не успел поздороваться. Илья, блин! И-ЛЬ-Я! Господи, я даже про себя не могу его по имени назвать!

Так, чтобы по-настоящему, а не просто для соответствия роли.

– Вечер уже был.

Фух… Спокойствие, только спокойствие! Не сложно ведь? И надо-то просто забыть последний час…

Забудешь тут, как же! Не тогда, когда… Илья, блин! Когда его ладонь лежит на талии, в то время как большой палец легко поглаживает спину, то и дело оказывается не над, а под кружевом топа.

– Вечер, Маш, только начинается…

Мы встречаемся взглядами, и воздух разрывает громкий звук фейерверка. Первый залп, второй, третий, в ушах закладывает от грохота, глаза ослепляет вспышками.

– Вот и Илья! – слышится приветливый голос Татьяны Михайловны.

И оказывается вдруг, что весь этот беспредел – только в моей голове.

Страшно, до мурашек страшно терять голову вот так. Особенно, после стольких лет спокойной размеренной жизни. Но хорошо, что хотя бы один из нас понимает что делает. Жаль только, что это не я.

– Как хорошо, что ты бросил ради нас, – хитрый взгляд на меня, – все свои серьёзные разговоры! Про тебя как раз спрашивал…

– Мам, я только за Машей, – со смешком расставляет приоритеты Илья. – Потанцуешь со мной?

Под тёплым насмешливым взглядом практически невозможно отказаться, но о каких танцах речь?

Растерянно оглянувшись, я вижу фуршетные столы, несколько групп по интересам, периодически перетекающие одна в другую, и музыкантов, играющих какую-то ненавязчивую мелодию.

– А здесь танцуют?

– А тебе не всё равно? – хмыкает он, утягивая меня в центр гостиной. – Ты хочешь?

И взгляд, глаза в глаза. Такой, что про отказ даже не вспоминается.

– Я никогда так не танцевала.

Так – точно никогда. На больших семейных сборищах после застолья я уходила к себе, оставляя взрослых развлекаться самих с собой, на студенческие посиделки в общагу меня не звали, а единственный дискотечный опыт ограничился шорканьем о спины других «танцоров».

– То есть в этом я у тебя буду первым? – с тихим смешком веселится Илья, разворачивая меня и прижимая к своей груди.

Вполне себе прилично, кстати, прижимая. Вот только это не мешает мне задержать дыхание, когда одна его рука бережно берёт мою.

К счастью, ничего сложного и правда не предвидится. Мы всего лишь плавно покачиваемся под, ставшую громче, музыку. Когда к нам присоединяются сначала Шестинские, а потом и другие пары, становится совсем хорошо – ничей взгляд больше не жжёт мне спину.

– А обязательно надо быть первым? – улыбаюсь я, с танцующих пар переводя взгляд на Илью.

– Необязательно. – Прищуривается он и прижимает к себе так, что я чувствую его дыхание на своих губах, но у Ильи другие планы. – Можно единственным, – вкрадчивым шёпотом на ухо.

Единственным?!

Внутри нарастает напряжение пополам с паникой, мозг настойчиво требует вернуться домой, а я тревожно вскидываюсь. Изучаю, ищу, но не вижу в нём ни единого признака того, что мне сейчас показалось. Ни одного намёка, что между нами изменилось что-то, кроме случившегося секса.

Мы ведь всё ещё играем, да?

– Так может, останетесь, Виктор Романович? – внезапно дружелюбный голос Шестинского-старшего вырывает меня из подобия дрёмы в крепких объятиях Ильи.

Неудивительно, в общем-то – на часах начало первого, на наше время третий час ночи, гости только-только разошлись, а мы стоим и ждём, пока уедут последние, те самые Дана с замом Глеба Ильича.

Но, похоже, не дождёмся.

– Бросьте, Глеб Ильич! – Отмахивается Добронравов к моему облегчению. – Мы к себе, так будет удобнее и мне, и вам.

– Мне-то чем неудобно? – хмыкает отец Ильи. – В этом доме полк размЕстится так, что не заметишь. Оставайся, завтра в баню сходим, покатаемся на упряжках, мясо пожарим… Покажем двум прекрасным девушкам сокровища Сибири. Мария, как вам идея?

Все взгляды собравшихся закономерно скрещиваются на мне, объятие Ильи становится чуть крепче, а я пытаюсь выглядеть не совсем спящей.

Чтоб тебя! Воздух тут, что ли другой? Дома я по трое суток перед сессией не спала и нормально, не стремилась привалиться к любой подходящей опоре.

– Мне? – Я правильно понимаю, Глеб Ильич интересуется моим мнением исключительно тогда, когда ему это выгодно? – Замечательная идея.

– Вот видите, – разом потеряв ко мне интерес, – вы никого не смутите. Всё, Виктор Романович, отказа не прощу! – Шестинский-старший с силой хлопает зама по плечу. – Давайте раздевайтесь и Марина Евгеньевна проводит вас в гостевую спальню!

Добронравов бросает последний взгляд на доброжелательно улыбающуюся невесту, и снимает, надетое было пальто.

– Спасибо за приглашение, мы только рады.

– У вас такой невероятный дом! – с идеально-уместной сияющей улыбкой поёт эта бывшая Татьяне Михайловне, которая, кстати, очень сдержанно реагируют на её комплименты. – Разрешите осмотреть его внимательнее? У меня одно из образований – дизайнер интерьера, и такое идеально-выверенное сочетание стилей я вижу очень редко.

– Конечно, Дана, теперь у вас будет на это время. – И вроде звучит дружественно, но мне чудится хорошо скрытая ирония. Хотя я могу и придираться. – Прошу за Мариной Евгеньевной, она вас устроит.

– Пожалуйста, проходите, – стоящая тут же экономка радушно показывает рукой на лестницу.

– Раз всё так удачно сложилось, – громко хлопает в ладони Шестинский-старший, – предлагаю разойтись до завтра!

– Спокойной ночи, – адресует Илья исключительно Татьяне Михайловне, и мы идём в ту же сторону, где несколькими секундами ранее скрылись «гости».

– А гостевая спальня это где? – спрашиваю я, стоит ему закрыть за нами дверь спальни.

Не знаю, получается ли вопрос равнодушным, но очень надеюсь, что так и есть.

– Это на втором этаже, в противоположном конце от зимнего сада, – хмыкнув, охотно отвечает Илья. – Ещё вопросы?

Вместо слов коротко мотнув головой, я снимаю тяжёлые серьги, очень удачно оказавшиеся в вещах.

Нет у меня вопросов. Ничего нет, кроме дикой усталости, желания принять душ и отрубиться на следующие восемь часов. Хотя бы семь, учитывая планы Глеба Ильича на нашу развлекательную программу.

Широко зевая, прикрывая рот тыльной стороной ладони, я разворачиваюсь. И оказываюсь в чужих объятиях. Таких, что зевота исчезает как вид, а смятая нами же постель выходит на первый план.

– Устала? – А во взгляде столько насмешки и обещания, что я мгновенно начинаю заикаться.

– Д-да, оч-чень.

– Ещё скажи, что снова меня боишься… – хмыкает Илья.

И даже не делает ничего такого, а внутри меня усталость мгновенно сменяется вибрацией. Очень знакомой такой, резонирующей предвкушением. Тягучим, сладким, горячим настолько, что дыхание учащается само собой.

Плохо, очень плохо.

Потому что саркастичное «Открыли всё, что открывается» накладывается на его же недавнее «Врал, Маш, всё врал». Щёки горят, в горле пересыхает, и слов, конечно, нет. Знала бы, чем обернётся тот спор…

И что? Отказалась бы?

– Нет.

Врать нехорошо, потому что страха во мне – ноль, зато всего остального…

– Тогда в душ и спать?

И, пока меня коротит на слове «спать», Илья подхватывает на руки под мой испуганный вздох и несёт. В ванную, ага. Ту самую, где вместо душа – лейка на стене и пол, собственно, ванной. С ультрамодным сливным отверстием в полу вместо бортиков, дверей и других необходимых комплектующих.

Несколько мгновений и я снова на ногах, только со стоянием всё больше проблем.

– Маша!.. – на выдохе, и губы дразнящим, едва ощутимым поцелуем касаются скулы, щеки, подбородка.

– Так нельзя! – уже моё. Прикрыв глаза и хватаясь за него, как за единственный якорь, ещё связывающий меня с реальностью.

Так не бывает! До помешательства, до невозможности сопротивляться… До нежелания это делать.

До судорожного вздоха, когда он внезапно останавливается.

– Ты ведь помнишь, сладкая, – глаза в глаза – максимально близко и также серьёзно, – я смогу остановиться.

Сможет?..

– А я? – Как полное и безоговорочное признание собственной капитуляции.

– А тебе, Маш, не нужно, – с новой, какой-то непонятной интонацией, которую я всё же успеваю идентифицировать перед тем, как пропасть окончательно.

Победное торжество. В его голосе было именно это.

Было, пока я не оказалась прижата к стене душа его же телом.

Места для слов не остаётся. Для памяти тоже и, забыв даже собственное имя, я просто подаюсь ему навстречу. Откликаюсь на каждое прикосновение. Дышу им, стремясь стать ближе, прижимаясь грудью к его груди.

Не обращая внимания на стекающие по нам капли от включённого, то ли случайно, то ли специально, душа.

И помогаю себя раздеть, целиком и полностью осознавая происходящее.

Сознание, вообще, вещь полезная. Если первый раз наполовину стёрся, смытый стыдом, стеснительностью и моими тараканами, то сейчас… сейчас я протестующе упираюсь ладонями ему в грудь.

– Ты обещал.

Илья останавливается мгновенно. В мокрой, прилипшей к телу рубашке, разгорячённый, с шальным взглядом и напряжёнными мышцами рук, он на мгновение прикрывает глаза. Но, снова посмотрев на меня, уже насмешливо улыбается.

– Обещал. – Ни словом, ни жестом, ни даже тенью во взгляде не дав понять чего это ему стоит, Илья хмыкает. – Дальше справишься сама?

И вот это, впервые ощущаемое чувство полной власти над мужчиной накрывает меня сильнейшим, страшным по своей разрушительности, цунами. Страшным, потому что разрушает меня изнутри – дробит в щепки мою стеснительность, мою невозмутимость, мою, чего уж скрывать, неуверенность в собственных силах. В том, что я могу быть сексуальной и желанной настолько, что у некоторых рвёт крышу.

Не в фильме, не в романе, а вот так – стоя лицом к лицу и сгорая от желания обладать. Телом? Душой? Сейчас важнее другое.

– Радость моя, с тобой… – он осекается, встретив мой взгляд. Льдистые глаза становятся шире, дёргается кадык.

И это у него! У мужчины, которому отдаться на профессорском столе хочет каждая третья, а то и вторая обитательница универа! У него, которого всё ещё хочет бывшая и которая не планирует отступать! У него – наследника маленькой, но весомой нефтяной компании, пошедшего против собственного отца!

– Со мной, – как факт.

Факт того, что за спиной не крылья, но что-то очень похожее. Та самая уверенность, появление которой невозможно просчитать и угадать. Можно только ждать.

И наслаждаться, когда она, наконец, станет частью тебя.

Первый шаг к нему даётся легко, и намного сложнее, чем второй. А дальше шагать некуда, дальше только действовать. Под молчаливый и выжидающий взгляд стоящего рядом мужчины.

Тёплые струи бьют ему в плечо, стекают по груди, ласково гладят мне пальцы, пока я расстёгиваю первую пуговицу рубашки. Без суеты, медленно, понимая, что точка невозврата пройдена. Моего невозврата, за которым будет уже совсем другая Маша Морозова.

– Я не отпущу тебя, Маш, – хрипло до мурашек.

– Снова врёшь?

И Илья бы ответил, но пуговицы заканчиваются, и мои ладони касаются его пресса, заставив выдохнуть сквозь зубы. Поднимаются выше, скользя навстречу каплям воды. Чуть царапая кожу, пальцами обводя рельеф мышц, чувствуя, гулко бьющее в рёбра, сердце.

И не чувствуя дыхания.

– Ты не дышишь? – с наивным интересом прежней меня, поднимаю на него взгляд.

– Я, сладкая, так сдохну от инфаркта, – честно признаётся он, но не мешает мне продолжать исследования. Даже не обнимает и, опустив глаза, я вижу, что руки у него сжаты в кулаки.

– Тогда не стоит… – собираясь убрать руки, но Илья кладёт поверх моих свою.

– А так от разрыва сердца, – хмыкает гораздо непринуждённее.

– Это одно и то же, – фыркаю насмешливо. И подаюсь вперёд, чтобы самым кончиком языка слизать каплю, текущую по его шее. – А ещё от чего?

Илья отвечает не сразу, и, пользуясь случаем, я повторяю фокус, удивляясь какая вкусная у них из-под крана течёт вода.

– А ещё, сладкая, от желания сделать с тобой то, что далеко за гранью всех твоих приличий, – сквозь сорванное дыхание и напрочь охрипший голос.

Это, вообще, законно, что у простого преподавателя такие мышцы? Легко сжав его плечи, я скользящим движением стягиваю рубашку до манжет, снова восхищаясь по-настоящему красивой мордой волка.

– Откуда ты знаешь, что за гранью?

Низ живота давно ноет, требуя совсем других развлечений. Внутренности обволакивает лава, приказывая прекращать выпендриваться и позволить ему взять то, чего так хотим мы оба. Но пальцы трепетно, лёгкой лаской скользят по линиям рисунка, который влюбил меня в себя как пятиклассницу.

– Можем потренироваться, – усмехается Илья и, вместе со мной снова шагнув к стене… опускается на колени.

– Ты не брился, – смеюсь, понимая, что вообще не смешно. Особенно потому, что от одного этого зрелища первая волна удовольствия прокатывается по всему телу.

Отбросив рубашку куда-то за пределы моего поля зрения, опытные и ловкие пальцы за два удара сердца оставляют меня в одном белье.

– Спорим, ты этого не заметишь, радость моя? – реально обещает Илья, демонстративно потёршись щекой о мой живот.

Протяжный, со всхлипом стон, на несколько мгновений заглушает даже звук льющейся воды и, только разогнав перед глазами тёмные мушки, я понимаю, что он был мой.

– Лучшая тренировка в моей жизни, – признаётся он, поцелуями спускаясь всё ниже.

Вызывая судорожные всхлипы, хриплые вздохи и, в целом, умело доводя меня до самой грани, но издевательски не давая её перешагнуть.

– Ты… – царапая ногтями керамогранитную стену. – Ты…

– Я, сладкая, только начал… – сообщает он перед тем, как окончательно лишить меня белья и связи с этим миром…