Глебов

– Ма-аш?.. – на лёгкий поцелуй в обнажённое плечо моя сонная прелесть не реагирует, вызывая столько нежности и умиления, сколько ни одно видео с котятами не вызовет. – Маша?

Будем считать, что сама виновата…

Моими стараниями одеяло медленно, но верно ползёт вниз, открывая спину, один вид которой возвращает похабные картинки прошедшей ночи. В горле пересыхает, и удержаться становится выше моих сил…

– Радость моя, вставай, – чередуя поцелуи с нежными укусами, – пока я не встал…

Поведя точёным плечиком, утомлённая плохим мной, Машенька сонно ворчит, тяжело вздыхает и… переворачивается на спину, раскинув руки.

Ой, всё… Кто не спрятался, я не виноват.

– Я сплю, – не открывая глаз, снова вздыхает она, не давая мне увлечься. И переворачивается набок, подтянув одеяло до шеи, а колени к груди.

Вздыхает ещё раз, тяжелее прежнего. И, прищурившись, открывает один глаз.

– Я так маме и скажу, – веселюсь, глядя на неё и испытывая истинное удовольствие от того, что она лежит в моей постели. – Что моя Машенька устала и не выспалась, – с каждым словом всё тише, и всё ниже склоняясь над ней, – она всю ночь… – и несколько фраз на ухо, от которых щёки охрененно раскрепостившейся вчера прелести заходятся пожаром.

– Не смей! – возмущается она, мгновенно вскакивая и ладошками зажимая мне рот.

Одеяло соскальзывает, напоминая о том, что до одеться никто из нас так вчера и не дошёл.

– Знаешь, мне даже заново раздеться не лень, – на тон ниже, тяжёлым взглядом скользя по шее, плечам, груди…

– Серый волк! – раздражённо, но со смешинками в обалденных глазищах, командует Машенька.

– Мм… что? – Доходит. – А-а…

Перехватив её руку, я целую маленькую ладошку.

– Вставай, сладкая, – тяжёлый вздох, – завтрак будет через полчаса.

– А на завтраке будут все? – Её улыбка гаснет, уступая место беспокойству.

– Тебя кто конкретно интересует? Отец точно будет…

Маша тянется за валяющейся на полу футболкой и молниеносно натягивает её на себя. Всё ещё стесняемся?

– А ваши… гости?

Спустив ноги на пол, Машенька откидывает одеяло и встаёт. Вместе со мной встаёт, потому что длиной та футболка ей – едва прикрывая аппетитные ягодицы, и, если моя прелесть решит потянуться… То завтрака не будет.

– Гости или гостья?

Сглотнув враз ставшей вязкой слюну, я перехватываю Машу, усаживая к себе на колени. Ну, уж нет, мы решим всё и сразу. Чтобы потом без «я думала», «мне показалось» и «сам виноват»!

– Маш, давай без вот этого всего, – шёпотом прямо в приоткрытые губы. Смешивая дыхания, доводя себя до очередного невменяемого приступа.

– Без чего?

Вместо недавних дёрганий она пальчиком ведёт по вене на моей шее, и это лучшее доказательство того, что всё будет. Всё, что надо мне.

– Мне, радость моя, далеко не двадцать, – забравшись ладонью под её футболку, – я уже не в том возрасте, чтобы ловить кайф от эмоциональных качелей.

Перекинув её ноги себе на колени, я медленным ласкающим движением поднимаюсь от голени до бедра.

– И врать тебе я не буду. – И дальше, заставив Машеньку чуть развести идеальные ножки и выгнуться, прикрыв глаза и впившись ногтями в мою шею. – Дана…

Срабатывает лучше всех стоп-слов – Машенька напрягается, сжимаясь, но поздно – просто погладить мне уже мало. Стоит войти в неё, хотя бы так, и судорожный всхлип совпадает с, впившимися в моё предплечье, ногтями.

Это она меня так остановить хотела, ага.

– … не интересует меня ни как любовница, ни как невеста.

Новое движение пальцев, гораздо сильнее и глубже, заставляет Машеньку задрожать всем телом.

– Даже если она станет дефилировать голой, у меня, прелесть моя, не поднимется ничего – ни внутри, ни снаружи.

Вместо ответа – чувственное «А-ах!», от которого лично у меня нолики смешиваются на хрен со всеми единичками. А, когда Машу накрывает волной удовольствия, приходится до скрипа сжать челюсти, напоминая, кто из нас взрослый опытный мужик.

– Ты… – Машенька мотает головой через сорванное дыхание, – опять…

– Снова, – хмыкаю в ответ, легко поцеловав её в нос. И продолжаю гораздо серьёзнее: – Маш, провокации будут – и от отца, и от Даны, это я тебе гарантирую, потому что обоим от меня кое-что надо, но… – Тяжёлый вздох. – Пожалуйста, давай перед тем, как обижаться, сбегать, ревновать или злиться ты просто объяснишь мне суть своих претензий? Всех претензий, Маш!

– Зачем тебе? Какая разница, если мы…

– Мы что? – перебиваю, чувствуя как её упёртость на этой долбанной фиктивности и злит, и веселит одновременно. – Да, предложение я тебе не делал, так что эта часть наших отношений не совсем настоящая, но остальное… У меня от тебя звёздочки перед глазами, логичная моя. – Легко провести костяшками пальцев по нежной коже её щеки. – И, если ты думаешь, что мы вернемся, и я буду делать вид, что ничего не было, то это не так. Не буду, Маш. Потому что ты мне нравишься. Потому что такое, – кивок на кровать, – не может быть фиктивным. И потому, прелесть моя, что мне не шестнадцать, чтобы ходить вокруг да около.

– А если я против? – напряжённо отзывается она, спуская ноги на пол и убирая руки с моей шеи. – Или что, моё мнение не учитывается?

– Только твоё мнение и учитывается, радость моя, – с тяжёлым вздохом. – Но разве это запрещает мне пытаться твоё мнение изменить?

– Ничего не понимаю! – раздражённо выдохнув, Маша резко поднимается и также резко останавливается, не дойдя пары шагов до двери ванной. – Ты просил помощи – я честно притворяюсь твоей невестой. Даже для чего всё это не спрашиваю, хотя могла бы! – она всплёскивает руками, встречаясь взглядом со мной. – Но теперь ты заявляешь, что…

– Что этого цирка мне мало, – хмыкнув, я помогаю ей подобрать формулировку.

И серьёзный разговор был бы чуть более серьёзным, если бы Машенька была чуть более одета. А так я то и дело съезжаю на её ноги, прикрытые футболкой едва ли до середины бедра.

– Бред. – Тряхнув головой и прикусив губу. – Ты всё ещё мой преподаватель.

– И?

– И… и… – Прелесть, а не Маша! Особенно такая растерянная, вызывающая неконтролируемое желание защитить от всего на свете. – Ректор будет против! – наконец, находится она, вспомнив про давнее дело с татуировкой.

– Радость моя, у нашего ректора есть дела поинтереснее, чем следить, кто и с кем встречается. Не было бы тебе восемнадцати, тогда да, а так…

Где-то внизу уже наверняка начался завтрак, но какое там! Здесь и сейчас решается вопрос, можно сказать, жизни и смерти. Моей так точно.

И Маша стоит, сверля меня нечитаемым взглядом, а после резко разворачивается и хлопает дверью ванной под мой тихий смешок.

Спустя сорок минут мы рассаживаемся по двум машинам, в одной из которых родители, а в нашей, собственно, развесёлая компания из Добронравова с Данкой и нас.

Нас, которых всё время завтрака изучали три разнохарактерных взгляда. Непонимающий и беспокойный мамин, высокомерный Данкин и торжествующий отца. И мне даже гадать не пришлось, чтобы понять, о чём все они думают, но гораздо больше меня волновало состояние Маши. Которая улыбалась, но только в ответ на обращение, непосредственно, к ней, в остальное время напрочь отказываясь поднимать от тарелки задумчивый взгляд.

И, слава богу, что просто задумчивый!

Будь он недовольным, злым или несчастным и ехать им пришлось бы без нас. Потому что состояние моей временно фиктивной невесты заботит меня гораздо больше всех на свете поездок. Особенно, в такой компании.

– Как вам преподавание, Илья Глебович? – самый довольный из всех нас, оборачивается с переднего сиденья Добронравов. – За столько лет не наскучило?

– По имени и на «ты», – хмыкаю в ответ, отказываясь отпускать Машину ладонь, даже если сама она всю дорогу смотрит в окно. – Это не может наскучить, в преподавании творчества больше, чем в актёрстве.

Особенно, когда актёры из студентов хреновее некуда.

– Взаимно, – коротко кивает тот. – Ищешь подход к каждому студенту?

– Скорее, закапываю все их подходы ко мне, кроме одного. Выучил – сдал, не выучил – гуляй лесом.

– Значит, Марии невероятно повезло найти лазейку? – Вклинивается, сидящая справа, Дана, положив руку мне на колено.

– Невероятно повезло здесь мне, – жёстко сжав её ладонь, я возвращаю её хозяйке. – Потому что таких, как Маша не было, нет и не будет.

Хреновее всего, что сама прелесть, которая, как оказалось, может постоять за себя, по-прежнему молча изучает виды.

– Какая формулировка… лестная.

И, глядя в наглые стервозные глаза, очень хочется ответить, но пошла она дальним сибирским лесом.

– А как познакомились вы? – усмехнувшись, перевожу я тему.

– О, мне тоже фантастически повезло, – расцветает Добронравов. – Так получилось, что я был по делам в вашем городе. Представь, еду вечером после встречи, устал, как собака, и тут словно вспышка – стоящая на обочине девушка. Красивее я ещё не видел, и грустнее тоже.

– Что же с ней случилось? – Весь сарказм во взгляде отправился по назначению – ставшей враз недовольной Данке.

– Не поверишь, её…

– Не надо, Вик! – мольба в лживом голосе притормаживает Добронравова.

– Я вкратце, – пожав ладонь невесты, которую та положила ему на плечо, он продолжает: – Представь, её выгнал из дома жених, решив, что она ему изменяет! Прямо на мороз, в одном лёгком платьице и короткой шубке поверх. С чемоданами.

– Какой. Ужас.

Удивительно, но этой стерве хватает совести отвести глаза и теперь обе наши спутницы не могут оторваться от пейзажей.

– Скотство! – искренне возмущён Добронравов. – Вот ты бы так смог?

– Ни за что.

Ладно, ехидство всё-таки прорывается в голос, но, увлечённый несчастьями своей невесты, Добронравов этого не замечает.

Помню я тот вечер. И день. И даже утро, когда, переночевав у Женьки и придя на работу, написал предельно вежливое для того состояния сообщение с посылом до вечера выметаться из моей квартиры. Но нет, для Даночки это было бы слишком просто, и эта с-с… стерва дождалась-таки всё ещё взбешённого меня. В том самом платьице, которым планировала извиняться и объясняться. Путём его скорейшего снятия.

За что и была послана вместе с вещами. Мной же как попало скинутыми в чемоданы.

– Так и закрутилось, а через два дня я уже не представлял как это – без неё.

– Какая романтичная история…