Глебов

Безумный вечер, выматывающий до такой степени, что хочется послать всё дальним лесом и вернуться. Для начала к Маше, а потом можно и домой, но… Но мне больше не двадцать и психануть после очередной ссоры с отцом, громко хлопнув дверью, я не могу.

Зато могу обнять свою любимую прелесть, вдохнуть только её аромат и забыть обо всём хотя бы на несколько часов. Да даже пары минут хватит, как показала практика, когда Машенька принесла мне отцовские документы.

Вот только происходит откровенная хрень.

Стоит мне появиться в поле её зрения, и моя прелесть нагло и откровенно сбегает, пользуясь маминым, на грани слёз: «Илья!» И понятно, у меня сейчас нет выбора, мне нужно объяснить, успокоить, заверить, что всё будет хорошо. Рассказать, что инфаркт это не так страшно, как кажется, но…

Но раздражение от вот этого её побега усиливается с каждым словом.

И не хватает узкой ладони в моей руке. Не хватает ощущение её тела рядом. До сжатых кулаков хочется обнять и не отпускать, но моя самая логичная и… хрен с ним, любимая то ли что-то снова себе надумала, то ли миллион других причин и вероятностей.

И сказать бы, что для таких аттракционов я уже староват, но язык не повернётся. Для моей самой наивной я, как тот придурок из сказки, нырну и в кипяток, и в жидкий азот.

Освобождение получается не быстрым. Больше всего при этом добивает сочувствующий Данкин взгляд, потому что я не понимаю какого хрена этой стерве надо. Сказано достаточно, сделано и того больше, но она продолжает строить из себя непонятно кого.

Хотя как непонятно… Надо быть совсем кретином, чтобы не видеть как она обхаживает маму, но и тут Данке не светит. К счастью, мозгами я пошёл в мать.

И сейчас, уведя её в спальню, накрыв пледом и проследив, чтобы она приняла все лекарства, я иду к себе.

Чтобы что? Не знаю, но на полную тишину и темноту я точно не рассчитывал. То есть всё так плохо, что мы не только сбегаем, но и в наглую прячемся?

От меня.

В моей же постели.

Желания резко включить свет нет, зато разобраться в очередных Машенькиных тараканах – хоть отбавляй, но вместо этого я иду в душ. Долгий душ. Такой горячий, что ванную мгновенно затягивает паром. И пытаюсь понять, почему отцовский инфаркт не пробил меня так, как Машин побег.

Хотя понимать там нечего.

Потому что по-мальчишески. До подросткового волнения. До потных ладоней и сбитого ритма. До желания слушать лиричные песенки и писать на асфальте её имя.

Хмыкнув, подмигиваю в зеркало сам себе.

Надеюсь, что моя самая добрая не против остаться ещё на неделю. Отец в больнице, одна мама не справится, а без Машеньки я тут волком взвою.

Неадекват, конечно, полный, но за эти дни я привык, и засыпать одному больше не хочется. А значит что? А значит надо убедить мою прелесть, что и ей не захочется.

Вместо того чтобы спрашивать спит или не спит, я молча присоединяюсь к ней под одеялом, легко целуя Машеньку в основание шеи, прекрасно зная, что она притворяется. Зачем? Можно и повыяснять, но нервы вкупе с усталостью пытаются вырубить меня в полёте до подушки.

– Как себя чувствует Глеб Ильич? – не поворачиваясь, как-то глухо спрашивает она.

– Терпимо, учитывая инфаркт. – Разговаривать с её спиной такое себе занятие. – Завтра нужно будет съездить в больницу, навестить.

– Хорошо.

И это всё?

Вздохнув, я переворачиваю Машеньку, подминая под себя.

– Я чертовски устал, сладкая, – признаюсь тихо, потеревшись щекой о её плечо. – Но готов оставшиеся полночи посвятить только тебе. – А моя прелесть на меня даже не смотрит, повернув голову вбок. И в почти выключенный мозг начинают закрадываться нехорошие подозрения. – Ма-аш?

– Давай спать?

Та-ак…

– Радость моя, – резко сев, я заставляю её сделать то же самое. И, как бы она не упиралась, касаюсь мокрой щеки. – Я ведь сейчас убивать начну, Маш. Причём без разбора, пока ты не признаешься из-за кого плачешь.

– Как будто не из-за чего! – раздражённо выдыхает моя самая впечатлительная, уже не скрываясь и злым движением стирая слёзы.

– Брось, сладкая, даже мне не настолько его жаль, хотя он мне вроде как отец…

– Совсем дурак?! – зло вскидывается она.

– Местами, – тяжело вздохнув, в миллионный раз жалея, что вообще её сюда притащил, я утягиваю Машеньку к себе на колени. И крепко обнимаю, прижав её голову к своему плечу. – Ну, тише, тише. Всё хорошо. И меня вылечат, и… – Едва не хмыкаю весело. – Отца вылечат, и всё наладится, всё будет как раньше.

– Не надо как раньше, – судорожно вздыхает моя любимая прелесть. Никогда не надоест так её называть. – Помирись с ним, Илья.

– С отцом? – вздыхаю и я, только уже тяжело. – Маш, ты ведь не понимаешь, чем это грозит…

– А ты понимаешь, чем грозит ему инфаркт?! – резко отстранившись, она щурится, вглядываясь в моё лицо. – Или у тебя такая большая семья, что можно разбрасываться?

Не такая, но вот так просто взять и помириться?

Где-то глубоко внутри протестуют остатки того двадцатилетнего кретина, каким я был. Очень давно был, но отголоски долбят до сих пор – запрещённым хоккеем «для тупых», отваженными друзьями «не того пошиба», правильным Оксфордом-шмоксфордом и глухим беспросветным одиночеством.

А Машенька продолжает смотреть и требовать. Вот только я чувствую, что проиграл ей все гляделки сразу, с этого момента и до конца жизни.

– Радость моя, – улыбнувшись, зову её, – я тебя люблю.