Маша

Раздражённо прищурившись, Илья смотрит на меня снизу вверх. Может, глупость, но я хочу это от него услышать.

– Радость моя, ты меня стыдишься?

Стыдиться мужчину, перед которым щеголяет грудью даже Пермякова? Не в этот раз.

– Не в этом дело… – Прикусив губу, перевожу взгляд на противоположный угол дивана.

– А в чём? – вопрос с большим таким намёком.

– А то ты не знаешь, какая у тебя репутация! – Резко взмахиваю я руками. – Я не хочу, чтобы все думали, что ты попользовался мной и бросил!

Встречаясь с нечитаемым взглядом Ильи, меньше всего я ожидаю, что, спустя несколько мгновений, он тихо рассмеётся мне в лицо.

– Маш, – отсмеявшись, он притягивает меня ещё ближе, – я на тебе женюсь. Чтобы никто не подумал, что я попользовался и бросил.

Внутренности совершают опасный кульбит, доводя меня до паники. Руки леденеют, не хватает воздуха и очень хочется в обморок.

– Ты же шутишь? – хрипло, и боясь услышать ответ.

– Конечно, шучу, – весело хмыкает Илья.

Слава богу! Нет у меня чувства юмора, просто нет и всё! Со мной нельзя так шутить!

– И какая у меня репутация? – Странный вопрос от того, кто её и создал.

– Плохая, – выдохнув, у меня получается улыбнуться. Даже искренне. – Если верить слухам, ты переспал с половиной универа. Исключительно одноразово.

– М-м… Из ваших я тоже с кем-то спал? – продолжает веселиться Илья. – Да ладно, Маш, колись уже, мне интересно.

– С Аней Мироновой.

Она ведь врёт? Не мог же он и в самом деле…

– Это ваша неформалочка? – мечтательно прищуривается этот… волчара, не переставая меня при этом обнимать. – Тёмненькая такая, вечно в коже, макияже и с татуировкой бабочки прямо под грудью?

Что… Как… Да как он, вообще?!..

– Логичная моя, я пошутил, – снова смеётся Илья. – За годы практики единственная студентка, с кем я переспал – это ты. Самая красивая.

Он резко поднимается, вжимая в себя.

– Самая умная. – Хриплым, пробирающим до самого не того, шёпотом на ухо. – Самая сексуальная. – Укусом в чувствительное место на шее, из-за которого меня обдаёт жаром. – Самая охрененная, Маш.

– А-ах… – Это я?

Увы, но да. Я прогибаюсь в его руках, наплевав на всё и всех, и почти мечтая оказаться в спальне. Я впиваюсь ногтями в его шею. Наверняка до боли, но какое там…

– Единственная моя…

Пусть говорит что хочет, только не отпускает. Сейчас – нет. Пусть не останавливается. Пусть обжигающе страстные руки продолжают гулять под футболкой, а язык творить такое, что первой волной удовольствие меня прошивает прямо здесь. В этой самой гостиной перед огромными безшторными окнами.

И это отрезвляет ровно настолько, чтобы с тихим обречённым стоном отстраниться.

Издевательство какое-то!

И втройне издевательство, когда я слышу, пока тихие и отдалённые, но всё же голоса.

– У нас что, такой маленький дом?! – раздражённо выдыхает Илья, уткнувшись носом мне в макушку.

– Тот же вопрос, – вздыхаю я, отстраняясь. И получаю в ответ восхищённый взгляд.

– Радость моя, я говорил, что ты мне нравишься?

– Да.

– А что я тебя…

– Чудесный дом, просто невероятный! – И Илья не договаривает, прикрыв на мгновение глаза. – Татьяна Михайловна, преклоняюсь перед вашими талантами. Не хотите попробовать себя в дизайне интерьеров?

– Старовата я уже для таких проб, – качает головой Татьяна Михайловна. – Машенька, поможешь мне на кухне?

Я ей?

– Конечно.

Кухня? Не-ет, это целое кухонное царство, уютное, тёплое и какое-то живое. С огромным островом, барными стульями, крупами в стеклянных банках и с кастрюлей, испускающей невероятный ягодный аромат из-под крышки.

– Чем помочь? – я с улыбкой осматриваю фронт работ, которого нет.

– В основном разговором, – подмигивает Татьяна Михайловна, доставая из холодильника огромную сырную тарелку, а из-под металлической круглой крышки вазу с фруктами. – Как ты уже, наверное, догадалась, поговорить я люблю.

– Я с удовольствием. – Присев на, стоящий у острова, стул, я кладу подбородок на сцепленные руки. – Чем вас развлечь?

Но о развлечении и речи не идёт.

– Ты знаешь, Илья здесь практически не бывает, и это грустно, Машенька. Не такой я видела свою семью сорок лет назад, совсем не такой…

– Татьяна Михайловна… – Что тут скажешь? Что сказать матери, которая видит сына в лучшем случае раз в пять лет? – Я…

– Маш, у меня есть к тебе одна просьба, – помедлив, она поднимает на меня взгляд, вдруг ставший старческим. – Может, она покажется тебе глупой, но…

– Я всё сделаю, обещаю! – Потянувшись, я накрываю её ладонь своей. И верю в то, что говорю. – Всё, что вы хотите.

– Даже если я попрошу оставить Илью? – Неожиданный вопрос, но, судя по её настроению, требующий ответа.

Внутри вдруг и разом становится как-то пусто.

– Даже если так. – Очередная правда, на которую она недовольно качает головой.

– Не смей, Маш, об этом и думать! Никогда в себе не сомневайся и не отдавай то, что тебе важно! По-настоящему важно, наплевав на все причины и аргументы.

– Вы меня запутали, – тяжело вздыхаю я. – И ещё немного, и запугаете…

– Я тороплюсь, – улыбается Татьяна Михайловна как раньше, заботливо и по-семейному, – и иногда говорю глупости. – Она задумывается. – Или не иногда…

– Просьба, – напоминаю я, решив, что в этих семейных проблемах маленькая и наивная я заблужусь с концами.

– Мне бы очень хотелось провести Новый год с сыном и с тобой. – Она наклоняется вперёд, оперевшись руками об остров. – И я хочу, чтобы ты мне в этом помогла.

– Уговорить Илью приехать?

Чтоб тебя. Я не могу отказать, но плохо представляю, как буду выполнять обещание. Что я могу сделать? Подойти после пар и потребовать поездки сюда, потому что по собачкам соскучилась? Или специально что-то здесь забыть?

Боже, какая каша у меня в голове!

– Машенька, я понимаю, что просьба наглая и сложная, зная Илью, но… – Татьяна Михайловна как-то судорожно вздыхает. – Мне столько лет, что каждый новый день может стать последним…

– Что вы такое?..

– Ты тоже прекрасно это понимаешь, – останавливает она меня, подняв руку. – Ты умная девочка, а я говорю это не для того, чтобы себя пожалеть. Это жизнь, и другой не будет, но, – она качает головой, – не Глеб, не Илья, не ты – я. Я хочу провести Новый год в кругу семьи, даже если она будет считать это капризом, выжившей из ума, старухи.

Я предупреждала, что начну материться? Похоже, что прямо сейчас, потому что…

– Мы приедем.

Как? Почему? Зачем? Не знаю, но приедем. Если надо, после так любимого некоторыми шантажа и абьюза в моём исполнении.

– Что? – теряется на мгновение Татьяна Михайловна.

– Я всё устрою, мы приедем к вам отмечать Новый год. – Чего бы это мне не стоило.

– Маша!..

– И я постараюсь убедить Илью помириться с Глебом Ильичём. – Если получится за оставшиеся два дня.

Татьяна Михайловна смотрит на меня долгим, каким-то неверящим взглядом. Чтобы после подойти и крепко обнять, обдавая аромат тяжёлых, но очень подходящих ей духов.

– Спасибо!

Доброта меня когда-нибудь погубит.

Собираясь ответить ей что-то вроде «не за что», я замираю с открытым ртом. Из гостиной резко, без предупреждений и подготовки раздаются громкие голоса и слышатся звуки шагов.

– Что-то случилось? – Отстранившись, я разворачиваюсь ко входу.

– Татьяна Михайловна! – В двери залетает всклокоченная и запыхавшаяся бывшая. Как будто на Эверест поднималась, а не два шага сделала! – Татьяна Михайловна, там…

– Что?

Дана бросает дёрганный взгляд на меня, переводит его на неё.

– У Глеба Ильича приступ.

И понеслось…

Бардак, суматоха, громкие приказы и тошнотворный запах сердечных капель. Последнее – Татьяне Михайловне и молча драматизирующей бывшей, которая сидит, бледнеет и тревожно держит за руку маму Ильи. Прелесть, а не картина.

Вот только Татьяне Михайловне глубоко всё равно, кто там сейчас рядом, хоть чёрт, хоть сам дьявол – она, беспокойно хмурясь, вглядывается в проём двери, но Ильи нет.

Он, вообще, зашёл буквально на несколько секунд – чтобы найти меня взглядом и убедиться, что с Татьяной Михайловной всё нормально. Относительно, конечно, но и этого ей хватает, чтобы отдать всю власть в руки сына, и Добронравова, который весь и разом вдруг подчинился опальному наследнику.

За окном видны отсветы Скорой, которая примчалась едва ли не быстрее, чем у нас в городе. В кухне тишина, а мы всё также ждём, сами не зная чего.

– Машенька, – зовёт Татьяна Михайловна, словно очнувшись.

– Я здесь. – Несколько шагов и я рядом, держу её протянутые ко мне руки. Где-то на задворках явно недовольна бывшая. – Что-то нужно? Лекарства принести?

– Нет-нет, надо… – Судорожно вздохнув, она, морщась, хватается за сердце.

– Татьяна Михайловна! – В два обеспокоенных голоса.

– Всё нормально, – выдохнув, она обмякает и переводит взгляд на меня. – Маш… там, в кабинете. Второй этаж, последняя дверь перед зимним садом. По правой стороне. – Татьяна Михайловна снова морщится. – Кабинет Глеба, в верхнем ящике стола должна лежать его карта… Амбулаторная, со всеми анализами. Надо отдать её Илье, он не в курсе.

– Хорошо, сейчас, – коротко киваю я, но не могу уйти сразу. – Вам точно ничего не принести?

– Нет, – слабо улыбается Татьяна Михайловна. – Только карту.

Беспокойно поджав губы, я иду куда послали. Удивительно, но кабинет Шестинского-старшего открыт – дверь распахивается без шороха и скрипа. Шкафы, шкафы, шкафы, все за стеклянными дверками и высотой в потолок. Тёмная мебель, огромный современный стол и новейший компьютер на нём. Ни фотографий, ни картин, ни хотя бы намёка на мягкую мебель. Строго, жёстко, по-деловому. Прямо как он сам.

Не задерживаясь, я обхожу стол с ящиками по обе стороны. В левом канцелярия и печати, правый со скважиной для ключа, но испугаться я не успеваю. Ящик хоть и туго, но поддаётся.

Папки, папки, папки… Наугад открыв самую объёмную, я вижу ту самую карту, которую просила принести Татьяна Михайловна, вот только помимо неё там ещё миллион бумажек с анализами, результатами и чем-то ещё.

Не став размениваться по мелочам, беру всю папку, там сами разберутся, что не надо. Выпрямившись, я собираюсь отойти от стола, но взгляд зацепляется за верхний, в отличие от всего остального, неровно лежащий листок. Словно его бросили в запале.

Строчка, другая, третья… Внизу дата и подпись. Одна, но… Но намёк ясен.

Судорожно вздохнув, понимая, что всё это время не дышала, я забираю увесистую папку с картой Глеба Ильича и аккуратно закрываю за собой дверь кабинета.

– Илья! – Он очень вовремя попадается мне на глаза, когда я спускаюсь с лестницы. – Подожди…

– Срочно, Маш? – вздыхает он и, несмотря на смысл вопроса, притягивает к себе, когда мне остается последняя ступенька.

Мы почти сравниваемся в росте, и Илья крепко обнимает меня, медленно выдыхая, касаясь лбом моего лба. А я ничего, у меня руки заняты папкой, которую приходится прижать к груди.

– Как мама? – едва слышный шёпот.

– Татьяна Михайловна очень сильная, – тоже со вздохом. – Илья, она просила отдать тебе документы Глеба Ильича…

– Что там? – Тяжело отстранившись, он смотрит как человек, который не ждёт ничего хорошего.

Сердце предательски ёкает, замерев на мгновение, а потом разогнавшись вдвое быстрее. И хочется пожалеть, подойти и крепко обнять, сказать, что всё наладится, но… Не к месту, не ко времени и, вообще, обойдусь.

– Амбулаторная карта, анализы, результаты каких-то обследований… – Вместо всего вот этого я отдаю ему папку. – Я не вглядывалась, когда поняла, что нашла нужную папку, сразу пошла тебя искать, а ты…

– Нашёлся сам? – тенью прежнего веселья хмыкает он, забирая документы.

– Вроде того.

Пока Илья, открыв, перелистывает бумаги, я продолжаю стоять на последней ступени лестницы, прикусив губу. А в голове проносятся картинки, словно кадры встроенного в голову фотоаппарата.

– Радость моя, – напевно, – ты опять?

– Что?

Поздно. Подавшись вперёд, с папкой в одной руке, второй Илья легко обнимает меня за талию, коснувшись губ невинным поцелуем.

– Машенька, прекращай себя калечить, а то я начну водить превентивные меры.

– Это какие?

– Это…

– Илья! – В двери резким шагом входит мрачный Добронравов. – Там тебя зовут…

– Иду, – вздохнув, он последний раз целомудренно меня целует. – Я тебе потом расскажу. Побудешь пока с мамой?

– Конечно, – словно само собой разумеющееся.

Вот только, глядя как он твёрдым уверенным шагом выходит из дома, я не могу отделаться от неприятной мути, поселившейся где-то в районе солнечного сплетения. Тошнотворной, горькой, выбивающей из себя с того самого момента, как увидела, лежащий на столе Глеба Ильича, договор.

Брачный договор.

Подписанный Ортавской Данной Олеговной и не оставляющий места для фантазии.