Глебов

– Извиниться?

– А как, по-твоему, должен выглядеть переход от никакого отношения к родственному? – хмыкает отец. – Позови, ничего я твоей Марии не сделаю.

Не сделает. Какой бы он ни был, но свои обещания отец выполняет. Особенно, если они скреплены договором.

Мама с Машей стоят около автомата с кофе, и вторая внимательно слушает первую, держа в ладонях бумажный стаканчик.

– Мам, мы на минуту. – Забрав у моей прелести стакан, я отдаю его маме. – Пойдём.

– Куда? – ровно интересуется Машенька, стоит нам отойти. – Вы помирились с Глебом Ильичом?

– Вроде того.

Рассказать ей, что случилось на самом деле? Спасибо, обойдусь. Я, может, рисковый, но не самоубийца, а то, что в моей любимой прелести тьма сюрпризов, это мы уже видели.

– Зачем мы тогда возвращаемся? – тормозит Маша в шаге от заветной двери.

– Отец хочет поговорить с нами обоими, – отвлекая её, я открываю дверь, за талию подталкивая Машеньку вперёд.

– Доброе утро, Глеб Ильич, – ровно отзывается она, оказавшись внутри. – Как вы себя чувствуете?

– Терпимо, спасибо. – Отец вдруг становится нормальным, и это напрягает. – Илья, ты можешь подождать снаружи.

– Разбежался, – хмыкаю в ответ, опираясь бедром о кровать и складывая руки на груди. И, конечно, ловлю недовольный взгляд Машеньки.

– Что может сделать больной дряхлый старик молодой здоровой девушке? – морщится он.

– Тебе делать необязательно, хватит и…

– Илья! – Не возмущённо, а с конкретной такой угрозой одёргивает меня Машенька. – Прекрати.

Меня. Сорокачетырёхлетнего мужика, преподавателя и того, кому несколько дней назад она боялась сказать лишнее слово. А что я? Я прекращаю, встречаясь взглядом с обалденными глазищами. Раздражёнными, к слову, и напрочь уверенными в своей правоте.

Наглядный результат того, что может сделать с одной скромной студенткой одно конкретное мужское желание.

– Радость моя… – начинаю с прищуром.

– Подожди меня в коридоре. – Мне сейчас показалось или моя прелесть приказывает? – Пожалуйста, Илья, я недолго.

Что там у меня сдохло? Здравый смысл и остатки совести? Так они минули не в одиночестве, прихватив с собой половину Машенькиных. Потому что в этот самый момент моя любимая прелесть в наглую мной же манипулирует, прикусив губу и глядя до жути переживательно.

– Я не обижу твою невесту, Илья, – со вздохом добавляет отец. – Всё-таки мы почти семья…

Это и напрягает.

– Хорошо, – раздражённо выдохнув, я выхожу за дверь.

К тому моменту, как Машенька появляется в коридоре, я успеваю протоптать круговую дорогу у двери палаты. Несмотря на все мамины отвлечения. И, вскинувшись, ищу в своей любимой девочке хотя бы один признак того, что всё пошло не так. Но не нахожу.

К своему огромному офигеванию.

– Всё хорошо, Машенька? – успевает первой мама.

– Да, – удивлённо откликается она, – а что-то случилось? – И переводит взгляд на меня.

Ни разу не поверил бы, что отец обошёлся без своих выходок, если бы не знал, что Машенька не умеет врать. Притворяться тоже не умеет, и меня отпускает. Неужели в этот раз он играет честно?

– Что сказал тебе отец?

– Ничего особенного… – моя прелесть запинается, растерянно прикусив губу. – Просто объяснил… кое-что и извинился.

Ощутив руку на своём плече, я поворачиваюсь и сталкиваюсь с маминой улыбкой.

– Всё хорошо, теперь всё точно будет хорошо. – Ободряющее пожатие ни разу не ободряет. – Езжайте домой, я ещё побуду здесь. Пусть Александр Иванович отвезёт вас и вернётся часов в пять вечера.

– Я передам ему. – Приобняв Машеньку за талию, я разворачиваю её к выходу.

И, пока мы идём, не могу не отслеживать малейшее в ней изменение. Но нет, выходит, что у меня то ли любовная горячка, то ли тупо паранойя, потому что моя прелесть никак не выдаёт волнения, беспокойства или страха. Никак. А научиться контролировать себя за пару минут наедине с моим отцом невозможно.

– Маш… – Стоит нам сесть в машину и я притягиваю её себе под бок. Уткнувшись носом в макушку, делаю глубокий вдох. И ни хрена не успокаиваюсь. – Маш, скажи, что всё нормально.

– Да что не так-то? – возмущённо разводит руками моя любимая прелесть. – Ты, по-моему, делаешь из отца монстра!

Хорошо Александр Иванович не слышит, прибавив звук у музыки.

– Я слишком хорошо его знаю, – вздохнув и приподняв её лицо за подбородок. – И боюсь за тебя.

– Да что со мной будет!

– Вспомним, как ты отмораживалась утром? – насмешливо хмыкаю я, большим пальцем обводя контур её нижней губы. – Без повода.

– Серьёзно? Без повода? – Она с претензией поднимает бровь.

– Абсолютно.

– Ну, тогда ладно. Раз без повода… – мило улыбается Машенька, откидывается на спинку сидения и достаёт телефон.

Чтобы, не особо скрываясь, открыть в мессенджере переписку с «Артом». И отдёргивает телефон, стоит мне рыпнуться в её сторону.

Пусть это трижды демонстрация Машенькиной вредности, но бесит. Сейчас – до бешенства.

– В чём дело? – Притворно распахивает глаза моя самая артистичная. Держа телефон на уровне своей головы экраном ко мне.

– Ма-ш-ша! – с прорывающимся рычанием, внутри смеясь над самим собой.

– Мм? – Глядя мне в глаза, она демонстративно нажимает «отправить» и смертнику Велисову отправляется: «Привет! Как дела?» – Что за повод для нервов?

– Никакого.

Действительно, никакого.

Потому что телефон выпадает из Машенькиной руки, когда я её целую. Так, как должен. Как мужчина, который знает что эта девушка – его. Как тот, кто раз и навсегда утверждает на неё свои права.

И моя любимая девочка сама тянется навстречу, напрочь отключая меня от реальности.

Проснувшись, я просто открываю глаза.

И первой мыслью, которая появляется в отмороженном сознании, оказывается желание купить Маше кольцо. Не знаю какое, но чтобы с первого взгляда было понятно, что оно только её.

Представив Машино лицо в момент дарения, я хмыкаю и поворачиваюсь на бок, чтобы обнять свою любимую девочку, но на той половине кровати пусто. Уже встала? Обидно, но не смертельно. Особенно, если вспомнить с какой отзывчивостью она отдавалась мне этой ночью.

Толпа мурашек прокатывается по рукам, позвоночнику и шее.

Влип. За каких-то несколько дней влип, но так, что намертво.

Быстрый душ, быстрое одевание, и тревога, внезапно кольнувшая в грудь, стоит мне закрыть дверцы шкафа. Есть причины? Объективно – нет, но уговоры не помогают, и вниз я спускаюсь ни разу не довольный.

А всё почему? А всё потому, что просыпаться рядом с любимой девушкой и просыпаться без неё – это два разных настроения. Противоположных, и это подтвердит любой нормальный любящий мужик.

– Илья, – улыбается мама, отставив чашку. – А Машенька ещё спит?

Твою. Мать.

Всплеск адреналина разгоняет сердце, заставляет сжать руки в кулаки и медленно прикрыть веки.

Шкаф! На полках не было Машиным вещей, внизу не белел чемодан, а стол в спальне добивал девственной чистотой. Вот что царапнуло взгляд, но какое там! В тот момент мозг проектировал помолвочное кольцо для девочки, которая решила стать самой умной.

– Илья, что случилось?

Абзац случился.

Паника? Не-ет… Бешенство. Чистое, незамутнённое, приправленное обидой бешенство.

Не замечаю, как оказываюсь на улице. Всё, что вижу, сквозь белёсую дымку собственного рваного дыхания – Иваныча, обпинывающего колёса джипа. За спиной хлопает дверь, и он вскидывается, напарываясь на мой взгляд.

Его шаг как мои десять, и спасает Иваныча только положение друга семьи.

– Когда? – Хриплый голос не узнаю даже я сам, да и похрен.

– Илья…

– Когда она улетела?

Злые слова бьют под дых меня же, заставляя на мгновение задохнуться от спектра ощущений.

– Четыре часа назад.

С-с-с… старый хрен! Не Иваныч, отец, но, мать вашу, его нельзя сейчас волновать. А то грёбанный рецидив.

– Илья, где Маша? – Мама всегда была умнее нас обоих вместе взятых. – Это Глеб, да? – Что и требовалось доказать. – Александр Иванович! – обвиняюще.

– Я ничего не мог сделать, – виновато качает он головой. – Татьяна Михайловна, я человек подневольный…

– Да какой ты подневольный, Александр Иванович!.. – слышится в отдалении.

Где-то совсем далеко, так, что не достать. Меня не достать.

Зло запустив руку в волосы, я запрокидываю голову. Подумать бы, понять, что делать, разобраться, но никак. Не тогда, когда по темечку гребанным интегралом долбит понимание, что она улетела сама.

И завыть бы тем самым волком, но куда там. Ещё не хватало довести до больницы и маму.

– Идём.

Подхватив её под руку, не глядя на Иваныча, я возвращаю её, в едва накинутой сверху шубе, в дом. Грудь давит, дыхание срывается, и внезапно оказывается, что с Дианой была полная хрень.

– Илья, я заставлю Глеба объясниться! – Она удерживает меня за рукав. – Он вернёт Машеньку обратно, даже если ради этого надо будет заработать второй инфаркт!

– Мам… – усмехнувшись, я ободряюще пожимаю её руки. – Не волнуйся, всё хорошо.

– Хорошо?! Ты же не в себе! Ты в зеркало себя видел?!

Вряд ли захочу в ближайшее время.

– Илья, ты же белый весь! – Сбросив шубу на руки помощнице, она подходит, касаясь холодной ладонью моей щеки. – Ты же любишь её! И Машенька тебя любит! – Как бы не так. – Это всё Глеб со своими выкрутасами, он заставил её уехать! – она яростно поджимает губы.

– Мам, Машу невозможно заставить. – Каждое слово, как гвоздь в крышку моего гроба. – А, значит, она уехала сама…

Неделя, мне пришлось застрять там на грёбанную неделю! Выматывающую, сложную и звездец какую долгую. За всю свою жизнь я ничего так не ждал, как выйти, наконец, из кретинского «ВИП-терминала» в своём аэропорте.

И, может, было бы легче, если бы одна бессмертная Красная шапочка вспомнила, что я ей говорил про претензии и объяснения. Но нет, нам, мать вашу, двадцать три, у нас красный долбанный диплом и мы всё знаем лучше всех.

Прибил бы.

Хотя нет, это слишком просто. Вот приеду домой, отосплюсь, найду свою любимую Машеньку и наглядно покажу, как ведут себя взрослые дяди, когда их бесят. Особенно так – не отвечая ни на звонки, ни на электронку, даже не читая грёбанные мессенджеры, в которых она зависает.

Не спасёт её даже то, что отец дословно передал весь их разговор. И про разность, и про «Илье нужно думать о будущем», и про всю эту херь, которой старый интриган замусорил голову моей любимой прелести за какие-то семь минут. Семь, мать вашу, минут!

Грёбанный рекорд.

И, хуже всего, что после наших разборок отец вдруг заболел. Якобы по-настоящему, едва передвигаясь, и то исключительно до туалета, что подтверждали врачи, но… Да плевать. Факт в том, что вместо обещанного года, он на следующий же день взял и тупо скинул на меня всю свою компанию.

Не остановило даже то, что мама наотрез отказалась с ним разговаривать и, тем более, навещать в больнице.

И вот теперь, задолбленный всей этой предпринимательской мутью по самое не хочу, я возвращаюсь домой. Исключительно для того, чтобы найти некоторых особо впечатлительных, хорошенько отшлёпать, а потом привязать на хрен к кровати.

Лекцию буду проводить. И хрена с два отпущу, пока Машенька не наденет на палец моё… или своё?.. кольцо. В состоянии аффекта купленное в день её грёбанного побега.

Квартира встречает пустотой, тишиной и пылью. Бесит. Всё бесит, и доброй девочке Маше пока ещё Морозовой придётся снова спасать, в этот раз мир, от злого меня. Иначе всё, кранты их дипломам.

Зеркало в ванной показывает меня, с перманентно прищуренным взглядом, усмешкой на губах и напряжёнными мышцами. Потому что у побега моей прелести оказался ещё один побочный эффект, я перестал спать. Не то чтобы совсем, но так хреново, что в копилку моего бешенства падает ещё один плюсик.

Ладно, сегодня меня должно вырубить с концами. Сутки на ногах они сутки и есть, и хочется верить, что завтра наказывать свою сладкую девочку я стану на трезвую голову. Если не сорвусь раньше и не перейду непосредственно к пряникам.