Маша

Добронравов, чьё имя-отчество напрочь стёрлись из моей памяти, отступает, жестом предлагая пройти в огромные стеклянные двустворчатые двери. Назначение третьего мужчины так и остаётся тайной, потому что Глебов берётся одной рукой за ручку, а второй снова находит мою ладонь. За последнее я чувствую острый приступ благодарности, потому что ноги врастают в крыльцо, отказываясь шагать самостоятельно.

Интересно, сколько у них уходит на одно отопление? Идиотская мысль вызывает нервный смешок, пока я рассматриваю панорамные двери, панорамные окна и, в целом, прилично так застеклённый дом.

Что-то типа ультрасовременного предбанника встречает нас тёплой волной воздуха, только подтверждая мои догадки. Серьёзно, с такими температурами счёт за поддержание в доме тепла должен быть астрономическим! Но какая разница человеку, который организовал себе не такую огромную, как у федеральных компаний, но всё же стабильную и приносящую запредельную, по моим меркам, прибыль от добычи нефти в отдельно взятом регионе.

Пока я выпадаю из реальности, Глебов уже утягивает меня дальше, во вторые двери.

Мама моя, сколько же здесь дерева!.. Дерева, зелени, стекла, ковров из шкур… Безумие какое-то!

– Илья Глебович, очень рады! Глеб Ильич ждёт вас в гостиной.

Улыбающаяся и очень приятная женщина немного за пятьдесят встречает нас и ждёт, явно собираясь забрать вещи. Блин, а снимать обувь надо или мы переместились в какой-то голливудский фильм?

– Здравствуйте, – едва слышно, но искренняя улыбка перепадает и мне.

– Маша, моя невеста, – вступает в диалог Глебов, приобняв меня за плечи.

Очень вовремя, меня уже знатно потряхивает от волнения, замешанного на откровенном ужасе.

– Здравствуйте, будьте как дома! – И это тоже искренне. Может, всё не так страшно, как расписывал Глебов? – Меня зовут Марина Евгеньевна, я экономка семьи Шестинских.

Экономка! Интересно, если я рухну тут в обморок, это избавит меня от знакомства с остальными хотя бы до завтра?

– Маш?.. – Голос Глебова выводит из оцепенения, и негнущимися пальцами я берусь за молнию.

Куртку он мне купил белоснежную и слава богу, что купил! В своём пуховичке из масс-маркета я бы замёрзла, только выйдя из самолёта. Это в нашем климате, где -20 держатся пару дней за всю зиму, он в самый раз, а тут… Тут Сибирь.

Тихий вжик обнажает новую проблему.

– Спасибо! – Куда делся мой голос? Откуда это едва слышное нечто?

Улыбнувшись, экономка, которая стараниями моей обморочной памяти тоже пока без имени, одной фразой решает обувные сложности.

– Мария, Татьяна Михайловна подготовила это для вас.

Передо мной на полу оказываются светлые короткие полусапожки с овчиной опушкой. Кажется, это называется чуни? Глупость, но от такой заботы меня подотпускает и, присев на скамью, сделанную как будто из цельного дерева, я разуваюсь.

– Илья Глебович?..

– Обойдусь, – хмыкает Глебов и подаёт мне руку.

Мда… Как-то не подумала я, что мы попадём с корабля на бал. Ничего катастрофического, но простые джинсы и свитер мало подходят для первой встречи невесты с родителями жениха. Хотя кто его знает что, вообще, подходит… Вечернее платье? Белый верх, чёрный низ? Что-то коктейльное? Проще забыть и не думать, чем ломать себе голову. Выбора-то всё равно нет.

И сколько, Глебов говорил, прошло лет? Пять с последнего визита? В любом случае, расположение комнат он явно не забыл, уверенно увлекая меня влево.

Ещё одни двери, уже деревянные и открытые настежь, но всё равно массивные и двустворчатые.

Желудок жалобно сжимается, а я оставляю на губах улыбку из серии «Я у мамы дурочка». Не сегодня мне проводить анализ – почти семь часов полёта, час езды, час ночи по нашему времени и четыре утра по их добивают и так перетрудившийся мозг. Но кого это волнует…

Особенно, когда передо мной оказывается огромная гостиная в том же стиле, что и остальной дом. А у камина в мой рост нас уже ждут.

– Добро пожаловать домой.

И снова паралич. И снова у меня.

– Илья!..

Красивая немолодая женщина в облегающем трикотажном платье и таких же, как на мне, тапках не ждёт приглашения. Сделав несколько шагов, она крепко обнимает Глебова, ради такого отпустившего мою ладонь. В светлых волосах умело замаскирована седина, ни одна морщина не выведена косметологом, а приятное лицо только ещё больше располагает к себе. Вот она, женщина, которая умеет стареть, и уже за одно это хочется ей аплодировать в век ботокса и прочей нано-косметологии.

– Как давно тебя не было!

Татьяна Михайловна достаёт сыну едва до плеча. Хрупкая и стройная для своего возраста, она мгновенно вызывает зависть. Не ту, которая злая и беспощадная, а ту, которая «Вот бы и мне так в шестьдесят четыре!»

– Мама.

Эти несколько секунд объятий говорят о том, что Глебова ждали. Как бы он каждый раз не сбегал отсюда, ждали, ждут и будут ждать.

– Простите! – Отпустив сына, Татьяна Михайловна аккуратно стирает выступившую в уголке глаза слезинку и улыбается уже мне. – Я слишком редко вижу Илью, чтобы сдерживаться. Меня зовут Татьяна Михайловна, я мама этого оболтуса. – Шагнув ко мне, она обнимает и меня. Легко, ненавязчиво, обдав терпким ароматом каких-то древесных духов.

– Очень приятно познакомиться! – Давай, Маша, твой выход. – Я Маша… Морозова… я… – Что дальше? Что дальше? Что дальше? Кажется, паника отражается в глазах, потому что Татьяна Михайловна улыбается ещё теплее, но, даже несмотря на это, выговорить «невеста» выше моих сил.

– Глеб, – оборачивается она к мужу, ободряюще приобняв меня за плечи, – познакомься с Машенькой!

Высокий седой и подтянутый мужчина в коричневых вельветовых джинсах и светлом пуловере переводит на меня тяжёлый жёсткий взгляд. И надо бы стерпеть, но я всё равно вздрагиваю, враз почувствовав себя жалкой и никчёмной. Объятие Татьяны Михайловны становится крепче, и вместе со мной она делает шаг вперёд.

– Рад, – коротко и вряд ли счастливо отзывается Глеб Ильич. Пусть многое без очков мне просто не рассмотреть, но глубокую горизонтальную морщину на лбу и две вертикальных между бровями не заметить невозможно.

Боже, да он вмиг нас раскусит!

– И мне очень приятно. – Должно быть если не радостно, то дружелюбно, но выходит слабый писк.

– Отец, мы бы хотели отдохнуть после перелёта, – в тон родителю сообщает Глебов и снова берёт мою ладонь, вырывая из материнских объятий и переплетая наши пальцы.

Фух! Пусть лучше соблазнительный, но знакомый Глебов, чем незнакомые и непонятные родственники.

– Конечно, Илюш! Ваша спальня уже готова. – Глебову достаётся новый увлажнённый взгляд и нежное прикосновение к щеке, а мне плевать даже на «ваша», лишь бы ускользнуть от холодного препарирующего взгляда.

Где обещанная валерьянка?!

– Я провожу. – Последний раз коснувшись его плеча, Татьяна Михайловна разворачивается к выходу из гостиной.

– Марина Евгеньевна сама с этим прекрасно справится… – звучит у неё за спиной тяжёлым намёком, лично меня придавливающим словно гранитной плитой. Тонн так в несколько.

До этого настолько тёплые родственные отношения я видела разве что в драматических сериалах.

– Я слишком давно не видела сына, чтобы упустить даже эти пару минут. – Жёстко отвечает Татьяна Михайловна мужу, не повернув головы.

Что тут, вообще, происходит? Это точно та женщина, которая только что обнимала меня как собственная мать?

– Идём, Машенька, я всё тебе покажу! – Точно та. Секундная вспышка никак не отражается на отношении ко мне и, взяв под руку, Татьяна Михайловна увлекает меня вперёд Глебова, объясняя, рассказывая и показывая…

– Ты знаешь, что ты чудо?

Подняв взгляд, я устало улыбаюсь Глебову, только что захлопнувшему дверь спальни за собственной матерью. Нашей спальни.

– Не смешно.

– А кто смеётся? – Глебов подходит ближе, присаживаясь передо мной на корточки. Стоило Татьяне Михайловне выйти, и я без сил осела на кровать. – Ты великолепно держалась.

Ага, потрясающе просто. Стоит вспомнить взгляд его отца и передёргивает.

– Можно я уже пойду спать? – спрашиваю со вздохом. – Или сегодня у нас есть ещё какие-то сверхважные дела?

– Ты устала, – качает головой Глебов. – Прости, я не подумал. – Широкие ладони лёгкой лаской проходят по моим ногам снизу вверх, и он поднимается. – Помочь с вещами?

– Н-нет, я сама.

Может, я и устала, но не настолько, чтобы не понимать, что он делает. И чтобы не реагировать тоже не настолько.

– Душ?

Чтоб тебя! Осознание накатывает волнами – общая спальня, общая кровать, общий душ. Мне уже страшно. И хуже всего, что актриса из меня по-прежнему не фонтан – Глебову прекрасно видны все мои метания. Пока душевные, которые от слова «душ».

– Я…

– Серьёзно думаешь, что я тебя изнасилую? – ни разу не обиженно хмыкает он в ответ на мой взгляд. – Маш, я чертовски устал, а это только начало. Может, перенесём твоё изнасилование дней на пять-семь?

Не люблю слова с корнем «насилие» и конкретно эти тоже не внушают оптимизма. Но мгновение, другое, и Глебов начинает тихо смеяться, одним этим стирая охватившее меня напряжение.

– Мария Ивановна, – официальным тоном начинает он, подходя, – обещаю, что вашей чести ни сегодня, ни в последующие дни ничего не угрожает. Ни с моей стороны, ни с любой другой. – Глебов подаёт руку и, приняв её, я встаю. – Только по твоему согласию, помнишь? – он с улыбкой склоняет голову набок, ловя мой взгляд.

– В самолёте… тебя это не смущало, – вздыхаю я, чувствую, как отпускает хотя бы этот страх. Может, слишком наивно, но я верю, что он не врёт. Мне – нет. – И в машине.

– А что было в машине? – насмешничает Глебов. – Мы были не одни, я вёл себя как жених. И даже слова не сказал на всю твою улыбательную переписку.

– Вообще-то, это не ваше дело! – раздражённо.

– Не моё, – соглашается он, – пока это «дело» не выходит за рамки наших отношений.

Глебов постоянно забывает добавить «фиктивных»!

– Не выйдет.

Настроение портится окончательно и, обойдя его, я иду к чемодану, который тоже не радует. Пусть я не звезда Пермякова, но и мне хватает ума понять, что вещи, которые я собрала для поездки к просто родителям, мало подходят для поездки к родителям-миллионерам. У меня даже платья ни одного с собой нет!

Раскрыв чемодан и тяжело вздохнув, я достаю очки и кейс со всем умывательным.

– Жалеешь? – Не вставая, я оборачиваюсь – Глебов стоит на том же месте и смотрит на меня нечитаемым взглядом.

– Нет, а стоит начать? – Жалеть о чём-то совершённом в принципе не в моих правилах. Выпрямившись, я делаю несколько шагов и замираю в дверях ванной. – И где моя обещанная валерьянка?