Глава 6.1

Запах больницы, слипшиеся волосы, горечь антисептика. Алёша, бледный, с проводами, с колючей капельницей в худенькой руке. Он дышал тяжело, глаза почти не открывал. Но когда я склонилась над ним, он потянулся ко мне, нащупал мои пальцы и прошептал: — Мам, ты пришла?.. Я не ответила. Не смогла. Просто прижалась к нему, уткнулась носом в ворот его кофты. Запах — детства, стирального порошка и боли. Всё сразу. — Соскучилась, — выдохнула я. — Очень.

Он кивнул, как будто ему это было нужно больше, чем капельница, и снова закрыл глаза. Я сидела рядом до тех пор, пока медсестра не попросила освободить место — дежурство, режим. Я поднялась медленно, как будто оставляла на подушке кусок сердца. Прежде чем выпрямиться, я заметила на его сером свитере тонкий, светлый волос. Не задумываясь, сняла его, свернула в салфетку, спрятала в карман.

Дома я сразу подошла к туалетному столику. В нижнем ящике, под старыми документами, лежала расчёска — тяжёлая, мужская, с деревянной ручкой. Я не выбросила её. Не потому, что хранила. А потому что не дотянулась. Теперь достала её с каким-то суеверным ужасом, будто в ней спрятано что-то запретное. Волосы — были. Несколько. Тёмные, как у Саши. Я вынула их пинцетом, медленно, аккуратно, как будто извлекала пули из живого тела.

Открыла белый конверт. Положила туда один волос Алёши. Один — Сашин. Заклеила. Долго смотрела на имя лаборатории, написанное от руки — будто это не адрес, а вопрос, от которого зависела вся моя реальность.

Я села на кровать и положила конверт рядом, не касаясь. Руки дрожали. Плечи горели. Я знала, что делаю. Но впервые в жизни не знала, хочу ли знать ответ.

Утро было не утром. Оно было наказанием. Не небо, а серое месиво над крышами, не улица, а коридор из страха, по которому я шла, едва чувствуя ноги. Конверт с образцами лежал в сумке — казался тяжёлым, как камень, хотя весил почти ничего. В нём было всё: мой ребёнок, мой бывший, моя жизнь, мои догадки, мои ужасы. Всё, от чего хотелось спрятаться. И всё, чего нельзя было больше не знать.

Лаборатория встретила меня тишиной, ровным светом, запахом кофе и стерильности. Молодая женщина за стойкой подняла глаза и кивнула, как будто уже знала, зачем я пришла. Я положила конверт на стойку, достала направление. — Мне нужно сравнение, — сказала я. Голос прозвучал глухо, будто не мой. — Вот образец мой. Вот — моего бывшего мужа. Вот — мальчика. Я не назвала его сыном. И это прозвучало так страшно, что внутри будто что-то надорвалось. — Форма на вас? — Да.

Она взяла бумаги. Работала молча, уверенно. На секунду встретилась со мной взглядом — в её глазах было то самое женское понимание, которое ни с чем не спутаешь. Не жалость. Нет. Понимание. Как у человека, который тоже прошёл через что-то такое, о чём не принято говорить вслух. Она не задала ни одного лишнего вопроса. Не попыталась улыбнуться. Только кивнула: — Результаты будут через двое суток. Вам позвонят.

Я поблагодарила. Почему-то шёпотом. Развернулась и вышла.

На улице воздух показался колючим, как будто мороз вернулся, хотя была весна. Люди куда-то спешили, машины сигналили, собака тянула поводок у женщины в пальто, а я стояла на тротуаре и не могла сделать ни шага. В груди всё сжалось в маленький клубок боли, который невозможно было ни развязать, ни разорвать. Я стояла — и чувствовала, как что-то внутри меня рушится. Окончательно. Безвозвратно. Как будто в этот момент я похоронила ту Риту, которая могла жить без ответа.

Два дня. Два безразмерных, бесконечных, беспощадных дня. Я не жила — я существовала на грани, как будто стояла на тонкой, ржавой проволоке над бездонной тьмой. Ни сна, ни еды, ни времени. Всё смешалось в глухой, вязкой пустоте, где не было ни утра, ни вечера, только мучительное ожидание.

Я почти не двигалась. Не могла. Сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене, босыми пятками на холодном линолеуме. В одной руке — телефон, в другой — себя. Точнее, то, что от меня осталось. Я не выпускала аппарат ни на секунду. Даже в туалет ходила с ним. Потому что в любой момент могли позвонить. И сказать. Сказать то, чего я боялась больше всего на свете. То, что уже почти знала. Но не хотела слышать.

Каждый звонок срывал дыхание. Даже если это был спам, доставка воды, кредитное предложение — я вскидывалась, срывалась с места, сердце выстреливало вверх и тут же падало вниз, как камень. И всё повторялось. По кругу. Бесконечно.

Я не мылась. Не переодевалась. Чайник остывал по три раза, а я даже не вспоминала, что его включала. Еда была — в холодильнике. Но она была где-то в другой жизни. Здесь еда не нужна. Здесь только горечь. И тишина, нарушаемая только звоном собственного пульса в ушах.

В голове всё ещё звучал тот голос. Врача. Мужской, ровный, бесстрастный: «Биологическая несовместимость…»

Я повторяла эту фразу про себя, снова и снова, как заклинание, как попытку прожить её до конца. Привыкнуть. Принять. Но мозг — сопротивлялся. Он цеплялся за обрывки надежды, за документы из роддома, за старые фото, за то, как Алёша называл меня "мама", как прижимался щекой к груди, как болтал ножками, когда я пела ему колыбельную.

Разум кричал: «Возможно, ошибка. Возможно, лаборатория. Возможно, путают ДНК».

Но сердце... Сердце уже знало. Знало давно. С той самой ночи, когда врач посмотрел мне в глаза и произнёс ту фразу. Просто разум ещё не позволял это признать.

И вот я сидела на полу, как собака у двери, и ждала. Не результата. Истину. Которая могла убить.