Глава 10

Я уже знал, что он скажет. До того, как он раскрыл рот. До того, как выдохнул. Слышу это в голосе ещё с детства – у него есть особая интонация. Тяжёлая. Когда он не просит – наказывает. Хотя делает вид, что это просьба. Ни криков. Ни угроз. Только взгляд. Только прицел.

– Сходи, присмотрись к девочке, – сказал он. – Без глупостей. Без крови. Просто пойми, что за фрукт она и не лжет ли доктор.

Я выдохнул носом. Закатил глаза. Проклятая привычка – не сдерживаюсь. Повернулся к нему, хотел сказать что-то вроде: «Может, хватит этой херни?», но промолчал. Потому что мы не обсуждаем Гию. Никогда. Даже я. Даже если внутри всё зудит. Даже если я с детства хочу хоть раз сказать: «Нет, пошёл ты». Я – Давид Гелашвили. А он – мой старший брат. И это всё, что надо знать.

Я вышел. Без фраз. Без лишних взглядов. Сел в тачку, хлопнул дверью так, что рёв ушёл в рёбра. Включил зажигание, но рука осталась висеть в воздухе. Потому что, чёрт возьми, что я там увижу? Маленькую, запуганную девку, которая ходит по квартире кругами и шепчет в пустоту? Или, может, какую-то хитрую сучку, которая притворяется слепой, чтобы вытащить Ладу?

Я не знал. И знать не хотел. Но ехал. Потому что надо.

Потому что Гия сказал.

И потому что эта Лада, мать её, каким-то образом теперь связана с нами.

А значит – и её чёртова слепая сестра тоже.

Я остановился. Просто – застыл. Как будто въехал в бетонную стену на полной скорости, без тормозов. Никаких звуков, никаких слов, никакого предупреждения. Было только солнце, холодный воздух и она. Стояла посреди двора, словно с другой планеты. Не из нашего мира. Не из моего. Ни с грязью, ни с кровью, ни с этими сраными правилами, которые я жру с утра до ночи. Она – как музыка в тишине, как снег, падающий на горячий металл. Чистая. До боли.

На ней пальто – простое, серое, приталенное, как будто с чужого плеча. Трость в руке. Движения точные. Уверенные. Она шла, считая шаги – не глядя. А трость скользила по земле с тем звуком, который въелся в меня сразу – ритм. Мерный. Уверенный. Ни хромоты, ни паники. Ни капли жалости к себе.

И я… охуенно завис.

Волосы – не золотые, не рыжие. Гречишный мёд. Мягкие, будто пахнут солнцем и чем-то девчачьим, что я в жизни не умею назвать. Растекаются по плечам, по спине, как жидкий шёлк. И лицо… Блядь, лицо. Не бывает таких лиц. Не должно быть. Слишком светлое. Слишком чистое. Челюсть мягкая, губы тёплые, глаза… Чёрт. Глаза. Закрытые от света, но в них – не пустота. Не страх. В них – внимание. В них – внутренняя тишина, которая кричит громче, чем любой человек, с которым я сталкивался.

И я стою, как долбоёб. С сигаретой в пальцах, с оружием за поясом, с телом, натянутым, как пружина. И ничего не могу с собой сделать. Ни шагнуть, ни отвернуться, ни просто вырваться из этого взгляда, которого даже нет.

Потому что эта слепая девочка – видит меня насквозь.

Я не чувствовал жалости. Я не умею в жалость. Во мне всё чужое, острое, сломанное. Но в груди зашевелилось что-то мерзкое. Сопротивление. Потому что она не должна быть такой. В этом районе. В этом городе. В этом дерьме. Она – ошибка. Светлая ошибка в тёмной формуле.

И мне захотелось… нет, не трахнуть. Не испортить. А вот взять. Поднять. Унести. Закрыть за ней двери, отгородить от мира. Как трофей? Может. Как грех? Тоже возможно. Но только чтобы не видеть, как этот мир начнёт её глотать. Медленно. С удовольствием. Как он делает со всеми.

Я выдохнул. Глубоко. Почувствовал, как рвутся связки в пальцах от сжатых кулаков.

Пиздец. Мне дали задание. Просто посмотреть. Просто присмотреться. А я стою как идиот и думаю, как звучит её голос.

И мне страшно. Потому что я знаю: если она заговорит – я пропал.

Я шёл за ней как тень. Не как охотник – хуже. Как тот, кто уже не может остановиться. Кто не знает, зачем идёт, но всё равно идёт, потому что что-то внутри не даёт свернуть. Потому что эта девочка, эта слепая девочка с ангельским лицом, с шагами, которые звучат, как долбаная музыка, уже успела врезаться мне в подкорку. Не глазами. Не телом. Не словами. А – ритмом.

Она шла вдоль улицы, аккуратно, будто знала каждую плитку, каждый люк, каждый поворот бордюра. Не шаркая, не спотыкаясь, не прячась. Трость – вперёд. Па. Трость. Па. Па. Как метроном. Как такт. Как проклятая партитура, по которой она читала мир, словно весь город – это огромная симфония, где ей нужно не заблудиться, а поймать нужную ноту.

И я, блядь, шёл за ней, молча, медленно, отрывисто дыша, как зверь, которому не дали сожрать добычу, но приказали смотреть. И я смотрел. Сначала просто следил. Потом – вглядывался. Потом – залип. Да так, что забыл, кто я, куда иду, зачем. Забыл, что я не должен думать. Не должен чувствовать. У меня нет на это права. У меня есть Гия, кровь на руках, пистолет под курткой и холод в голове. Но эта девочка… чёрт, она ломает меня молча.

Словно её вырезали из чего-то святого. Неизвестного мне. Из другого мира, где нет крови, нет подвалов, нет криков сквозь кляпы и тупого: «Сколько?». Где не покупают людей. Где не предают женщин, которым верил. Где не исчезают матери в 12 лет и не молчат братья, когда ты воешь по ночам.Слишком красивая. Слишком.

А она – идёт. Шарф развевается, волосы колышутся, как пепел, оседающий на моих пальцах. Кожа светлая, тонкая, будто её нельзя трогать – порвётся. А я ведь всегда знал, что всё можно сломать. Всё. Даже самое сильное. Особенно сильное. Но она не про силу. Она – про свет. И вот что бесит больше всего.

Слишком хрупкая, чтобы быть настоящей. Чтобы выжить. Чтобы вообще быть здесь, в этом городе, где воздух густой от лжи.Она хрупкая.

Потому что уже поздно остановиться.И я иду. Не отрываясь. Не потому что приказ.

Я чуть не выругался в голос, когда понял, куда она идёт. Сначала просто улица, тротуар, кафе, переход. И всё – как в кино, блядь, в котором главная героиня не знает, что за ней идёт волк. Только она не просто героиня – она слепая. И она даже не чувствует, как меня выворачивает от каждого её шага.

И сердце у меня делает такой удар, что в глазах темнеет.А потом – бац. Полицейский участок. Она останавливается прямо перед ним. Стоит.

Ты сейчас зайдёшь туда?.. Заявление писать? Им расскажешь? Про сестру, про похищение?Ты чё, малышка? Серьёзно?..

Она не знала имён. Не знала, кто мы, не знала, куда пропала её сестра. Но она чувствовала. Чёрт возьми, она чувствовала, и это пугало меня до тошноты. Я смотрел, как она стоит, пальцы вцеплены в рюкзак, как будто там сердце. Секунда, две – и она почти делает шаг. Почти поднимает руку. Ещё бы чуть-чуть – и всё.

И я бы сгорел. Мы бы сгорели. Всё это.

Но она отступила. Неуверенно, тихо, как будто ветер качнул её сознание, как будто кто-то сверху – будь он хоть дьяволом – сказал ей: не надо.

Она повернулась. И ушла.

А я остался стоять, с пустыми руками и бешеным сердцем, которое стучало, как в детстве, когда прячешься от отца с разбитым окном за спиной. Только теперь не стекло, а она. Эта девочка, с кожей, будто сделанной из утреннего неба, с глазами, которых нет – но которые видят всё.

Я не шёл за ней сразу. Я встал. Прямо. Тихо. В тени, как зверь, который впервые не понимает – кого защищать, кого жрать, а кого оставить в покое. Но я уже знал: мне не выбрать. Я уже выбрал.

Хотя бы один раз в её жизни.И теперь, если она сделает ещё шаг не туда – я буду рядом. Потому что кто-то должен быть рядом.

***

Она думала, что я без сознания. Что тело на столе – всё ещё полутруп, что дыхание сбито и глаза закрыты. Но я уже был здесь. Внутри. Между болью и болью. Между тем, как она наклонялась ближе, и как пальцами цепко, точно, без дрожи зажимала повязку. Я слышал, как хрустят нитки. Как шуршит лента. Как замирает воздух между нами.

Но не страха.Я видел её сквозь щель между веками. И никогда не наблюдал за женщиной с таким… чувством хищника. Не похотью. Не интересом. Одержимостью. Молчаливой. Как тупая боль в висках. Как голод, который не проходит даже после мяса. Она за мной ухаживала, как за телом. Не как за человеком. Не как за мужчиной. Как за материалом. Медицинским. Механическим. Живым. И всё равно – я чувствовал, как под её кожей напряжён каждый нерв. Не от страха. От чего-то большего. Может, от брезгливого презрения. Может, от решимости.

Не в ту секунду, когда вытирала кровь с живота. Не в ту, когда зашивала меня, как старую подушку. Не в ту, когда взглянула, как в тёмную яму – и не отшатнулась.Она не боялась меня.

Прямо под кожу.Она – не из моего мира. Но она вошла в него. Как игла. Как нож.

Там солнце. Там ветер. Там она.На следующий день я был на ногах. Сигарета в зубах. Шрам горит. Давид приходит, как всегда – сначала молча, потом вскипает. – Она знает слишком много, брат. Это риск. Большой. У нас за меньшее – похороны. Я затягиваюсь, медленно, смотрю в окно.

Гляжу ему в лицо.– Знает? – я улыбаюсь уголком рта. – Зашила мне брюхо и не сбежала. Она знает, что я её не трону. – Ты должен это исправить. Сейчас не о чувствах. Не о бабах. О расчёте. Она видела дом. Людей. Тебя на столе. Это дыра. Мы не допускаем слабости. Я оборачиваюсь.

– Ты хочешь, чтобы я её убрал?

Он молчит.

– С тех пор, как? – в голосе у Давида злость. – С тех пор, как она тебе брюхо зашила, ты вдруг стал святой?– Я не убиваю женщин.

– Это единственный повод.– Нет, – говорю я медленно. – С тех пор, как она смотрела на меня, как на говно – и всё равно спасла. – Это не повод.

– Это тебя и погубит, брат.Он дышит шумно, губы сжаты. Я подхожу ближе, кладу ладонь ему на плечо. – Я не считаю ее угрозой. Точка. Я больше не хочу это обсуждать. Если кто пальцем тронет – пальцы топором отрублю. Он резко отшатывается. – Ты с ней с ума сошёл. Ты ведёшь себя, как… Я не даю ему договорить. – Как мужчина, который не хочет быть неблагодарной курвой!

А не без неё.Я разворачиваюсь. Боль в животе отдается при каждом шаге. Но я иду – туда, где она. Потому что, если и сгорю – то с ней.

Она стояла близко. Склонённая. Пахла спиртом, кровью и… чем-то тёплым, женским, родным, как будто я уже закапывал лицо в её шею. Хотя не прикасался. Ещё.Я не святой. Никогда им не был. И в тот момент, когда она нагнулась надо мной, хмурясь, прикусывая губу, проверяя повязку – у меня не сердце дернулось. Ни хрена. Брюхо свело от желания. Там, где ещё вчера была пуля, сегодня был огонь. Не медицинский. Животный.

И как я её раздеру. Медленно. Как мясо с кости. Буду трахать до потери пульса.Я слышал, как она дышит. Спокойно. Чётко. Как будто её не держит в заперти раненый хищник, а дохляк из приёмного покоя. И именно это выворачивало меня наизнанку. Она не боялась. Не фальшиво, а по-настоящему. Не прикидывалась смелой – она просто не считала меня опасностью. Пока. А я уже представлял, как её кожа накалится от жара, если скинуть с неё этот халат. Как под моими руками побелеют порозовеет ее кожа. Как она застонет – в голос, не сдерживаясь.

И тогда она узнает, что значит – быть рядом со мной. Не рядом с телом. Рядом с тем, что за ним. С яростью. С жаром. С болью. С силой. С членом, который не про нежность. А про власть. Про принадлежность. Бляяядь, она меня вставляла как наркота.Я смотрел, как она двигается. Плавно. Не спеша. Как будто никто не имеет над ней власти. Я бы сорвался с места, если б не грёбаные швы. Я бы схватил её за талию, врезал спиной в стену и заставил выдохнуть моё имя, хоть один раз. Не как спасённого. А как хозяина. Но я лежал. И ждал. Ждал…Когда мышцы снова станут моими.

И, чёрт, если кто-то в доме ещё раз назовёт её "гостьей", я вышибу ему зубы.Я её хочу. Каждую деталь. Каждый выдох. Даже то, как она молчит, я хочу.

Только пока не знает этого.Потому что она не гостья. Она – принадлежит мне.

И, чёрт бы её побрал, она должна выглядеть так, чтобы у всех отпали языки.Я не собирался оставлять её в этом убогом халате. Белый, больничный, с пятнами моей крови – будто знак, что она побывала во мне, а теперь ходит с этим на себе. Нет. Не годится. Она не ассистентка. Не медсестра. Не узница. Она – женщина, которая останется.

Когда вошёл Руслан с планшетом, я кивнул:

– 40-42…– Открой каталог. Женская одежда. – Размер?..

Он замер. Удивился. Даже дышать перестал. Потому что все они знали: я не спрашиваю у женщин, что им носить. Я даю. И добавил:

– Не синие. Ядовито ледяные.– Только фильтруй. Не тряпки для дешёвых шалав. Не эти пайетки и вырезы до пупка. Стиль. Ткань. Цвет, как у неё глаза. – Синие?

Потому что она не ломалась.Я смотрел, как она идёт через коридор – упрямая, с ровной спиной, с видом, будто она тут сама решает, кто кого лечил и кто кому обязан. И это меня заводило больше, чем запах её кожи, больше, чем изгиб запястья, больше, чем тон её дыхания.

Позже, когда всё было заказано, я велел:

– Скажи, чтоб примерила. И пусть не выёбывается. Если откажется – сожгу всё её дерьмо, в чём она пришла, прямо при ней.

– От Гии Гелашвили. От человека, которого она вытянула с того света. И который теперь будет ее одевать.Руслан кивнул. – Передать от кого? Я усмехнулся.

«А потом – раздевать».