Глава 11

Когда в комнату вошёл Руслан с коробками, я даже не сразу поняла, что происходит. Он поставил всё на кресло – аккуратно, будто внутри было что-то хрупкое, почти священное. Я стояла у окна и не обернулась.

Он ничего не сказал. Просто кивнул и ушёл. Потому что знал: спорить с человеком, которого Гия метит вниманием – опаснее, чем спорить с самим Гией.– Это для вас. – Что «это»? – Одежда. Господин сказал, вы должны выбрать что-нибудь подходящее. – Господин? – переспросила я, и в голосе вылилась вся ненависть, которую я в себе стискивала. – Какой щедрый.

А пальцы – сами потянулись к ткани.Я подошла к креслу не сразу. Я ходила по комнате кругами, как зверь в клетке. Я не хотела этих вещей. Не хотела касаться. Не хотела чувствовать на себе что-то, что пришло от него. Но ноги сами вынесли меня к креслу.

«Ты принадлежишь мне. Пока я так решил.»Первая – чёрное платье. Плотное, но тонкое, как кожа. Лаконичное, дорогое. Не для показа. Для взгляда. Вторая – шелковая рубашка, цвета льда. Почти в тон моим глазам. Почти в тон его голосу, когда он сказал:

И, чёрт возьми… он оказался прав.Я выдохнула и села прямо на пол. На ковёр. Взяла одну из блузок, прижала к лицу. Закрыла глаза. Ткань была холодная. Живая. Словно только что сорвана с тела. Его тела. Или моего. Может, он видел, как я стою здесь. Может, он знал, что я всё равно открою эти коробки. Что я трону. Что приму.

Но сильнее – я ненавидела себя за то, что оно мне нравилось.Я ненавидела это ощущение.

Я выбрала второе.Я не помню, как решилась. Может, это было не решение, а слабость. Или… попытка взять оружие в руки, пока меня не разоружили окончательно. Я подняла платье. Провела пальцами по вырезу. Оно было не откровенное – оно было точное, как хорошо поставленный диагноз. Оно не просило внимания. Оно требовало. И всё, что мне оставалось – либо отвергнуть, либо облачиться в эту игру до конца.

Он будет смотреть. Он будет оценивать. Он уже ждёт.Тело дрожало, но не от холода. Я привыкла к хирургическим лампам, к крови, к крику, к потерям. Но сейчас меня выбивала из равновесия не пуля, не смерть, не страх. Меня выбивал взгляд, который я ещё не видела, но уже чувствовала на затылке.

Я спустилась. Медленно. Каждый шаг – как по краю скальпеля. На каблуках, которые он, вероятно, выбрал специально – не слишком высокие, но достаточно, чтобы я перестала быть просто врачом. Стала чем-то… опасным. Неудобным. Женским.

Он сидел за столом внизу. В рубашке – расстёгнутой, конечно. Перебинтован. Но уверенный, как будто не я его спасала, а он меня держал за шею, пока я не откачалась.

И там остановился.Он не встал. Не шелохнулся. Только перевёл взгляд. Сначала – по ногам. Потом – выше. До ключиц. До губ. До глаз.

Ни слова. Ни жеста. Только этот его взгляд, от которого было жарко, как в операционной под лампой, когда ты стоишь по щиколотку в крови, а тебе нужно держать скальпель ровно.

Не спросила, зачем он позвал. Не стала подавать себя в фарфоровой тарелке. Я просто молчала, давая ему понять, что я пришла не подчиниться, а выжить.Я подошла. Села.

– Лучше, – сказал он тихо. – Теперь ты похожа на женщину, которую нельзя отпустить.Он сделал глоток кофе. Медленно. С наслаждением. С той наглостью, которая всегда была его силой.

Не его взгляду.Я выпрямилась. Подняла подбородок. Он смотрел, не моргая. Смотрел так, будто уже примерил меня к себе – и нашёл нужный размер. Но я не принадлежала ему. Не дому. Не этим стенам.

– Я всё равно уйду.Я вдохнула – глубоко, как перед разрезом скальпелем – и сказала:

– Мы ещё посмотрим, доктор.Он улыбнулся. Медленно. В уголке рта – не доброта, а голод.

До лица.Он продолжал смотреть, будто у него было на это право. Как будто этот взгляд – уже приговор. Спокойный. Наглый. В упор. Не торопясь, он поднёс чашку к губам, сделал глоток, снова поставил на блюдце. А потом, всё так же вальяжно, без спешки, провёл взглядом по моим ногам. По бедрам. По груди. До ключиц. До горла.

– Плюй. Всё равно будешь глотать моё присутствие каждый день.Я не отвела глаз. Не позволила себе ни вздоха, ни дрожи. Он наклонился немного вперёд, положил локоть на стол. – Ты уверена, что тебе удобно? – Больше, чем тебе. У тебя, как я помню, швы. – А у тебя – характер. Слишком острый. Как скальпель. Но мне нравится, когда больно. Я смотрела прямо, не отвечала. Он улыбнулся. Нагло. – Что молчишь, доктор? Боишься сказать что-то лишнее? – Я просто подбираю слова. Чтобы не плюнуть.

Он больше не говорил.Я встала. Платье чуть натянулось по бедрам – и я видела, как он это заметил. Его рука потянулась к чашке, но пальцы замерли на полпути.

Я не позволю тебе уйти. И ты это знаешь.Но его взгляд уже сказал всё:

– Ты ошибаешься. Я могу. Потому что ты вошла в мою жизнь с моей кровью на руках. А значит – теперь ты в ней останешься. И будешь со мной. Пока не умрёшь. Или я – раньше.Я почти прошипела, глядя ему в лицо: – Ты можешь строить из себя хозяина сколько угодно, но мой муж будет меня искать. Он даже не поднял бровь. Только усмехнулся – медленно, лениво, почти с удовольствием. – Пусть ищет. Я не ожидала этой реакции. И он это почувствовал. Встал, подошёл ближе. На шаг. На полвдоха. Настолько близко, что его тепло касалось моего подбородка, а голос опускался прямо мне в шею. – Только не забудь предупредить его, что если он сунется – ты станешь вдовой. У меня пересохло в горле. Он видел. Наслаждался. – Ты с ним разведёшься, доктор. – Ты не можешь так просто решать за меня, – выдохнула я. Он чуть склонил голову, глядя прямо в глаза:

От того, как спокойно он это говорил.Я стояла молча. Ни страха. Ни злости. Только леденящий холод внутри. Но не от его угроз.

Я закрыла за собой дверь и облокотилась на неё спиной. Глубоко вдохнула – так, будто воздух мне кто-то до этого дозировал. Как будто всё время, что я была рядом с ним, дышала не по-настоящему. По чужому разрешению. Я заперла щеколду – бессмысленно, я знала, – но мне нужно было хоть что-то, что отделит его мир от моего тела. От моих мыслей. От остатков моей воли.

Села на кровать. Скинула туфли. Провела рукой по лицу – пот, злость, усталость. Всё вперемешку. А внутри – дрожь, сжатая в комок. Не от страха. Нет. От того, что он был прав. Он не кричал. Не угрожал. Не ломал. Просто стоял, говорил – и что-то ломалось во мне.

Я поднялась и подошла к зеркалу.

Он хочет меня, как дикий зверь, и самое страшное – я чувствую, как он входит в меня. Без прикосновений. Сквозь воздух. Сквозь его голос. Сквозь его тень за спиной.Свет падал косо, боком, искажая черты. Я в этом платье. В его чёртовом выборе. Я не узнала себя. Ни в лице. Ни в плечах. Ни в осанке. Я смотрела – и видела женщину, которую он, Гия Гелашвили, переписал с нуля. Я не была больше той Ладой, что когда-то жила с Глебом, делала утренний кофе и думала, что любовь – это про тепло и равенство. Здесь любовь – это власть, боль, голод и принадлежность.

И если он думает, что у него все ходы – он плохо изучил тех, кто умеет резать точно и без крови.Я отвернулась. Схватилась за край комода, вцепилась, чтобы не упасть. И только прошептала – глухо, зло, с надрывом: – Я всё равно найду выход. Я вспомнила Анжелику. Мою маленькую, упрямую, слепую девочку. Она верит, что я приду. А я пока здесь. В капкане. В платье от хищника.Но я ещё найду момент. Найду лазейку. Найду слабое место. Я врач. Я знаю, как резать.

***

Когда в дверь постучали, я ждала кого угодно – слугу, приказчика, самого Гию. Но на пороге стоял Давид. Молчаливый, как обычно. В чёрной рубашке, с тенью под глазами, с усталостью, которую он не признаёт, и с напряжённой челюстью, будто до сих пор сдерживает себя, чтобы не взорваться.

В руке у него был телефон.

– Пять минут, – сказал он глухо. – И не дай бог лишнего слова.

Я не двинулась.

– Звони, – бросил он. – Гия разрешил.

Я подошла, не веря. Взяла телефон, чувствуя, как пальцы дрожат. Не из страха. Из тоски. Из ярости. Из голого, обнажённого до нерва желания услышать её. Услышать голос моей Анжелики.

– Анж… это я.Я набрала номер вслепую. Помнила наизусть. И когда в трубке щёлкнуло – я почти не дышала. – Алло?.. Голос был тихий. Настороженный.

Пауза. Ровно секунда – и потом:

– Где ты? Почему ты не звонила?! Я думала… я думала…– Лада?! Слишком громко. Слишком живо. Слишком больно. Я сглотнула. – Я в порядке.

– Ты не могла просто быть вне связи! Я звонила в больницу! Я искала тебя! Я пошла в полицию, Лада!Я закрыла глаза. – Тш-ш. Всё хорошо. Я жива. Просто… была вне связи.

– Тише, девочка. Всё хорошо. Главное – ты в безопасности.Слёзы подступили к горлу, но я заставила себя говорить ровно:

И тут Давид заговорил. Тихо, но так, чтобы я слышала каждое слово:

– Она под наблюдением. С ней всё будет в порядке. Пока ты будешь в порядке.

Я замерла.

Анжелика на том конце дыхнула:

– Кто это был?

– Никто, – сказала я. – Просто… сосед. Всё хорошо. Я перезвоню, когда смогу. Я люблю тебя. Береги себя. Слышишь? Береги. Себя.

– Ты вернёшься?

Я молчала. Потом выдохнула:

– Я сделаю всё, чтобы вернуться.

И отключила. Потому что сердце уже било в горле. Потому что руки уже сводило от ярости. Потому что рядом стоял мужчина, который только что доказал, что они контролируют всё. Даже мою сестру. Даже моё небо.

Я отдала ему телефон, не глядя.

Он сказал только:

– Она пока цела. Не проверь меня на слово, доктор. Не заставляй делать больно – тем, кого ты любишь.

И в голове стучала одна мысль:Я не ответила. Просто вернулась вглубь комнаты.

И твоя слабость – слепая девочка с ангельским голосом.Ты не просто пленница. Ты заложница.