Глава 13

Деревянные ступени жалобно скрипнули под ногой, и в этот момент я впервые услышала голоса. Приглушённые, глухие, грубые. Мужские. Один из них я уже знала – бархатно-грубый, опасный, уверенный в себе на грани безумия. Гия.Я спустилась в подвал, не потому что хотела – скорее, потому что не смогла не пойти. Дом был слишком тихим, будто замер, и каждый шаг отдавался эхом по стенам. Я шла босиком, на цыпочках, как будто могла стать невидимой, если не потревожу воздух.

Щель. Свет. Я прижалась к стене и заглянула.Я не хотела слышать, что они говорят. Не хотела разбираться. Но ноги не слушались, тянули вперёд, как будто где-то в глубине уже знали: за этой дверью что-то, что изменит всё.

Он стоял прямо перед ним – мужчина, связанный, окровавленный, с лицом, в котором читалась безысходность. Он дрожал, почти не держался на ногах. А Гия… Гия был спокоен. Спокойнее, чем я когда-либо его видела. Спокойствие, от которого мурашки. Спокойствие палача.

И в следующий миг я услышала выстрел.– Ты знал, что за это платят, – тихо сказал он. Мужчина что-то выдохнул, захрипел, умолял.

Не как в кино. Не грохот. А глухой, короткий удар. Как будто воздух сам втянулся от ужаса.

Я не помню, как зашла. Не помню, как оказалась внутри. Только вид крови. И тела. И Гии с пистолетом в руке. Он всё ещё держал его – спокойно, уверенно, без дрожи.Я вжалась в стену, губы мои задрожали, но звука не вырвалось.

Наши взгляды встретились.

Он увидел меня.

Как будто ждал.Его пальцы чуть опустились, ствол медленно склонился вниз, как будто он не удивился. Как будто знал, что я увижу.

Я бросилась к телу. Колени ударились о каменный пол. Пальцы скользнули к шее, к запястью – пульса нет. Глаза остекленели. Кровь ещё тёплая.

– Господи… – прошептала я, не веря себе, не веря в то, что это реальность. – Зачем?.. Зачем?..

Гия смотрел на меня – не с сожалением. Не с виной. С пониманием. С правдой. Такой страшной, что я едва удержала рвущийся крик.Он подошёл ближе. Тяжёлые шаги. Тень легла на меня. Я подняла голову.

– Ты всё ещё хочешь думать, что я человек? – спросил он тихо.

И я живу в ней.И я поняла: нет. Он не человек. Он – тьма.

Медленно. Как будто двигалась сквозь вязкую жижу, в которой застряли звуки, мысли, остатки воли.Я встала. Не сразу. Колени дрожали, руки всё ещё были в крови, и я не понимала – его это кровь или моя. Но я встала.

Молчал.Он смотрел.

Гия кивнул, будто я назвала погоду.– Ты убил его… – голос сорвался. Он звучал глупо, слабо, беспомощно.

– Он предал, – произнёс он спокойно. – За это платят. Ты ведь врач, ты знаешь: отмирающее нужно вырезать.

Он даже не пошатнулся. Только посмотрел на меня так, как смотрят на щенка, который укусил за руку.Я ударила. Размахнулась и врезала ладонью по его щеке так, что хрустнули костяшки моих пальцев.

Он наклонил голову, изучая меня. Ни капли злости. Только интерес.– Ты чудовище, – прошептала я, и это было не оскорбление. Это было приговором.

– А ты, доктор, – всё ещё веришь, что чудовище способно дать тебе выход.

Я пошатнулась. Ступила назад. Но за спиной была только стена.

– Я уйду, – выдохнула. – Я не останусь здесь. Я не могу.

Он подошёл ближе. Дыхание его было тяжёлым, горячим, с запахом металла и опасности. Он не тронул меня – не взял за руку, не дотронулся до лица. Но я чувствовала: если бы захотел – сломал бы меня, как спичку.

Он развернулся и ушёл. Просто ушёл, оставив меня среди камня, тишины и смерти.– Попробуй, – прошептал он. – Дверь открыта. Но только одна. А за ней – я.

А я – уже не совсем женщина, которая жила в другом мире.А я стояла. Смотрела на тело. На запекшуюся кровь. На пятна, которые уже впитывались в пол. И понимала – это не его мир. Это теперь и мой тоже. Потому что он не человек.

И назад дороги нет.

Я поднялась наверх на ватных ногах. Ступени поднимались медленно, как будто сопротивлялись мне. Воздух был другим – чище, тише, но в нём всё ещё висел запах смерти. Или он остался во мне?

Дверь в ванную я толкнула плечом. Свет бил в глаза, слишком яркий, резкий. Я моргнула, сделала шаг вперёд… и замерла.

Зеркало.

Глаза – чужие, расширенные, с синеватым ободком, как у утопленницы. Щёки в пятнах, губы побелели. На подбородке – капли крови. Мои руки были в алом – высохшем, липком, как грязь.Оттуда на меня смотрела женщина. Не я.

Не здесь.Я не врач. Не сейчас.

Тень.Я – свидетель. Пленница.

Ты знала. И осталась.Моё отражение не дрожало, не моргало. Оно смотрело в меня, как приговор. Ты ведь знала, Лада. Где-то глубоко, ты знала, что этот человек не носит в себе света.

Я мыла руки. Тщательно. Методично. Как в больнице, перед операцией. Как будто могла отмыть не только кожу, но и то, что случилось там, внизу.Я потянулась к крану. Пальцы соскользнули по металлу, но потом зацепили – и потекла вода. Я включила холодную, почти ледяную. Подставила ладони. Кровь не уходила.

Пока.Пена окрасилась в розовое. Я закрыла кран. Подняла глаза. Женщина в зеркале всё ещё смотрела на меня. Но теперь… она улыбалась. Едва заметно. Не доброй улыбкой. А горькой, гордой. Ты не сломалась.

***

Ночь в этом доме не тёмная. Она чёрная. Как смола, как запекшаяся кровь, как молчание в подвале.

Я лежу в кровати, не двигаясь. Простыни мягкие, подушка удобная, температура идеальная – но я не чувствую ничего. Только под кожей зудит тревога. Мелкая, как муравьи, как крошки стекла. Она не даёт уснуть. Не отпускает.

Я всё-таки засыпаю. Где-то между судорогой в животе и шорохом за окном. Никакой нежности, никакого сна – просто провал. И сразу – темнота. В ней грохот. Выстрел. Один. Второй. Я стою в подвале, и кровь хлещет фонтаном. Только это уже не тот человек. Это Давид. А потом – я. Я. На полу. С дырой в груди, и Гия смотрит на меня, как на что-то нужное, но израсходованное.

Я просыпаюсь с криком. Хриплым. Рвущим горло. Простыня прилипла к коже. Лоб мокрый. Сердце бьётся в ушах, как барабан. Я хватаю воздух, как рыба, выброшенная на берег. В комнате – темно.

Сначала – кожей. Потом – затылком. И, наконец, взглядом.И вдруг я чувствую его.

Он смотрит на меня. Не удивлённо. Не испуганно. Просто – смотрит.Я вскакиваю. В кресле, у окна, в полумраке – он. Гия. Сидит, как будто и не спал. Как будто так и был здесь всю ночь. Локоть на подлокотнике, сигарета в пальцах, щетина отбрасывает тень на скулу.

– Плохой сон, доктор? – голос низкий, спокойный, как у демона, который знает, что он уже внутри тебя.

Я не отвечаю. Я не могу. Я вся дрожу, как натянутая струна, и если он тронет – я сорвусь.

Он затушивает сигарету. Медленно встаёт. Идёт к кровати.

Я цепенею.

Но он не трогает меня. Только смотрит сверху вниз.

– Очень скоро ты будешь просыпаться от того, что меня рядом нет, – говорит он тихо.

Потом разворачивается и уходит.

И только после того, как за ним закрывается дверь, я позволила себе заплакать.

Во мне.Молча. Беззвучно. Потому что он всё ещё здесь. В доме. В этом аду.

Я была не в клетке. Я была – под стеклом.Я могла выходить в сад, бродить по галерее, спускаться в библиотеку. Могла есть, когда хотела, читать книги, пить кофе. Всё было открыто – но не свободно. Потому что за каждой дверью кто-то стоял. Иногда я слышала шаги. Иногда просто чувствовала взгляд в затылке, как иглу.

Скоро дверь открылась.Утро было тихим. Слишком. Даже птицы в саду молчали. Я вышла в холл и сразу поняла – кто-то приехал. Тонкий запах дорогих духов, острых, с металлическим шлейфом.

Губы её скривились.Она вошла, как королева в чужой замок – с прямой спиной, лёгкой ухмылкой и ледяными глазами. Высокая, худая, точёная. В чёрном платье, как из модного показа, с идеальной укладкой, с кольцами на тонких пальцах. Она не подошла. Она осматривала. Словно я – не человек, а пыль на мраморе. От пяток до макушки. Медленно.

– …подстилкой.– Ты не наша, – сказала она ровно, и её голос резал, как холодное лезвие. – И не надейся стать кем-то большим, чем его… Она запнулась. Нет, не от сомнения – от отвращения.

– Я не подстилка. Я врач.Я подняла подбородок.

Я открыла рот, чтобы ответить. Но в этот момент вошёл он.Женщина усмехнулась. Кто она? Его жена? – Врач, конечно. Он всегда умел выбирать. Но это ничего не значит. Здесь ты – чужая. Навсегда.

В домашней рубашке, полурасстёгнутой, с повязкой на боку и взглядом, от которого в груди снова сделалось тесно.Гия.

– Она не подстилка, Саломея. Она моя женщина.– Хватит, – сказал он спокойно, но стены словно содрогнулись.

Саломея обернулась к нему, и впервые в её лице мелькнула ярость. Но она промолчала.Тишина упала, как выстрел.

– И одно слово против неё, – добавил он, – это слово против меня.

Но именно так звучит настоящая угроза.Он говорил негромко.

– Женщина? – Саломея усмехнулась, прищурилась, и на её лице вспыхнуло нечто, больше похожее на холодную ярость, чем на эмоцию. – Она? Ты серьёзно, брат?

Я стояла между ними, словно кусок мебели, вокруг которого спорят. Хотелось отойти, исчезнуть, раствориться в стене. Но я осталась. Гордо, упрямо. Я не позволю им разговаривать обо мне так, будто меня здесь нет.

– Саломея, – тихо произнёс Гия. Его голос был стальным, сухим. – Остынь.

– Нет, не остыну! – бросила она, резко поворачиваясь к нему. – Ты с ума сошёл? Ты держишь в доме чужую, никому не нужную женщину. Ты вообще понимаешь, кто она? Врач. С улицы. Она тебя зашила – и ты уже готов подарить ей фамилию? Да, я все знаю. В этой семье секреты долго не хранятся.

– А ты, выходит, думаешь, что можешь указывать мне, кого держать под своей крышей? – голос его стал ниже, в нём звенела угроза.

– Я думаю, ты забываешь, откуда мы. Забыл, что ты Гелашвили. Мы не приводим в дом женщин с улицы. Не называем их своими. Или ты действительно решил привязать к себе женщину, которая даже не боится тебя и не уважает? Посмотри сколько в ней гордости и норова!Саломея шагнула ближе. В её лице вспыхнула гордость рода, клана, крови.

Слова вырвались сами, прежде чем я успела подумать.– Боится, – вдруг сказала я.

Оба повернулись ко мне.

– Но не вас, Саломея, – добавила я. – Она боится того, что за звери ее окружают. И я не его женщина. Он соврал.

Острая, хрупкая. Она звенела между нами, как хрусталь перед падением.В комнате повисла тишина.

– Ты сильно переоценила своё место, доктор.Саломея сделала шаг ко мне.

– Я здесь не по своей воле, – сказала я спокойно, глядя ей прямо в глаза. – Но я и не буду молчать, когда на меня лают.

Она открыла рот, но Гия поднял руку.

– Довольно. Обе.

Он подошёл к Саломее, почти вплотную, и голос его стал тихим, почти ласковым – от этого только страшнее:

– Если ты скажешь хоть слово против неё ещё раз – ты поедешь обратно в Тбилиси. В тот же день. И я забуду, что ты моя сестра.

На её лице – гордость, обида, отвращение. Но она молчала. Потому что знала: он не блефует.Саломея замерла.

Она развернулась, каблуки резко щёлкнули по мрамору. Ушла, не попрощавшись.

И я осталась в холле – с Гией. В этой тишине. Под этим взглядом.

И почему-то мне стало страшнее, чем в подвале.