Глава 14

Дверь за Саломеей захлопнулась, как выстрел. Звонко. Окончательно.

Я осталась с ним.

Он стоял, не двигаясь. Только пальцы на руке вздрогнули, как будто он с трудом сдерживал желание ударить по ближайшей стене. Или по кому-то. Возможно – по себе.

– Лада, – тихо сказал он.

– Не называй меня так. Не сейчас.

Я стояла на том же месте, но внутри – горела. Меня трясло. Я слышала, как бьётся сердце – будто оно заперто в груди не человека, а зверя. И зверь был не он. А я.

– Зачем ты это сказал? – спросила я, сделав шаг вперёд. – "Она моя женщина". Зачем, Гия?

– Потому что так и есть.Он посмотрел прямо, с вызовом, без тени сомнения.

– Я не твоя. Я твоя пленница. Разница есть?Я рассмеялась. Горько. Резко.

– Конечно бы сбежала! – крикнула я, делая шаг ближе. – Потому что ты чудовище. Потому что ты убиваешь людей. Потому что ты жесток. Потому что я тебе не нужна – ты просто не умеешь отпускать!– Ты не в цепях. – Но под замком. – Потому что ты бы сбежала.

Он подошёл вплотную. И на секунду я подумала, что он ударит. Не по лицу. По гордости.

Пауза. Молчание. Его дыхание обжигало щёку.– Ты права, – произнёс он тихо. – Я не умею отпускать.

– Отпусти меня, – выдохнула я, глядя в пол. – Просто… отпусти.

– Потому что теперь ты видела меня. Всё. До конца. До крови. До гнили.– Нет. – Почему?

– Если ты меня отпустишь, я забуду тебя. И всё, что связано с этим домом.

Я сказала это медленно, глядя ему прямо в глаза. Мне казалось, что я лгу, и он это знает. Но я говорила – уверенно. Упрямо. С вызовом.

Он смотрел. Молча. И в этом молчании было хуже, чем в любой грубой фразе.

А потом он усмехнулся. Едва. Одним уголком рта. Так, как улыбаются мужчины, которые слышали слишком много женских обещаний. И ни в одно не поверили.

– Нет, доктор. Ты не забудешь.

– Ошибаешься.

– Нет, – повторил он твёрдо. – Ты пойдёшь в полицию. Будешь говорить. Подробно. С жаром. Как ты плакала, как спасала, как боялась. Как ненавидела. Женщины всегда говорят. Особенно, когда им страшно.

Я замерла. От страха. От гнева. От унижения.

Он продолжал:

И слова твои тоже – как скальпель. Без крови, но по-живому.– Ты скажешь им, как выглядел мой дом. Мои люди. Кто был в комнате, как держал тебя Давид, сколько раз я на тебя посмотрел. Сделаешь из меня чёрта. Потому что ты врач – ты умеешь резать точно.

Я почувствовала, как напряглись мои пальцы. Я сжала кулаки, до боли. До дрожи.

– Я не такая, – сказала я тихо.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

– Все такие, – сказал он. – Когда боятся. Когда мстят. Когда им больно. А тебе, Лада, уже больно. Ты просто ещё не решила, кого будешь резать первой. Меня. Или себя.

Я прошептала:

– Я не сдам тебя.

– Нет, сдашь. – Его голос стал шепотом. – Если не удержать тебя.

– Ты вытащила меня с того света. Ты держала меня, когда я был ближе к смерти, чем к жизни. И теперь ты во мне. Поняла?

– А ты хочешь любви? После своего прокурора? – голос стал жёстче, с камнем внутри. – После того, как он трахал другую, пока ты ночами спасала чужие сердца?– Это не любовь, – прошептала я. – Это зависимость.

Я ударила его.

Он не отшатнулся. Только глаза потемнели.На этот раз – по-настоящему.

– Но и не его.– Я не твоя.

Он сделал шаг – и воздух вокруг будто стал плотнее, тяжёлым, вязким. Его глаза потемнели, и в этом взгляде больше не было сдержанности. Только голод. Только право, которое он сам себе выдал.

– Ты меня не забудешь, – прошептал он, наклоняясь ближе. – Даже если будешь ненавидеть.

– Уверен?

– Проверим?

И он рванулся вперёд, врезаясь в меня поцелуем – жадным, грубым, не спрашивая, не давая времени отпрянуть. Его рука сжала мои плечи, дыхание стало жаром на губах. Вкус крови, власти, боли.

И тогда я укусила его.

С силой. До хруста.

Он отпрянул резко, словно обожжённый, провёл пальцем по губе – на коже остался алый след. Потом медленно поднял взгляд.

И засмеялся.

Глухо. Хрипло. Безумно.

– Вот и огрызнулась, доктор, – выдохнул он, усмехаясь. – Признаю. Теперь точно не отпущу.

Я вытерла рот тыльной стороной руки и прошептала сквозь зубы:

– Даже не вздумай больше приближаться.

Он не ответил. Только смотрел.

Так смотрят звери, когда добыча оказывается с клыками.

Комната захлопнулась за мной, и с этим звуком всё сорвалось.

Я сделала три шага, дошла до кровати и остановилась. Стояла в полутьме, не раздеваясь, не двигаясь. Только слушала собственное дыхание, тяжёлое, как будто из лёгких выкачали весь кислород.

Меня трясло.

Всё внутри болело. Но не тело – душа. Не рана, которую он держал на боку, а та, которую оставил во мне.

Это кто-то другой. Осколок.Я подошла к зеркалу. Тень. Женщина в нём – я? С синяками под глазами, с бледной кожей, с жёстким изгибом рта. Это уже не та Лада Лаврина, которая оперировала сердца, которая целовала мужа перед сном, верила в спасение, верила в будущее.

Я села на край кровати. Тихо. Как будто боялась потревожить этот хрупкий момент, в котором никого нет. Ни охраны. Ни приказов. Ни его. Только я.

И я позволила себе… распасться.

Слёзы хлынули не криком. Я не рыдала. Они катились. Одна за другой. Горячие, тяжёлые, как свинец. Я не всхлипывала. Только закрыла лицо руками. Словно прятала его – даже от самой себя.

Но сейчас… сейчас всё прорвало.Я не плакала, когда узнала про Глеба. Я не плакала, когда увидела того ребёнка. Я не плакала, когда оперировала Гию в чужом доме, дрожащими руками, с бинтами из чёрт знает чего.

Я плакала потому что мне больно. Потому что страшно. Потому что я устала быть сильной.

Потому что я больше не знаю, кто я. Врач, жена, пленный свидетель? Женщина, которую держат, которой командуют, которую… целуют.

И в этой тишине я впервые подумала:Я вытерла слёзы, но они снова появились. Не прекращались.

А что, если я не выберусь?

А что, если эта тюрьма – теперь моя жизнь?

Я зажала рот ладонью, чтобы не застонать.

Я опустилась на край кровати. Руки дрожали. И сердце – не просто стучало. Оно било, как пуля о кость.

Его губы. Его дыхание. Его голос, хриплый, когда он сорвался с ярости на шёпот. Я вспомнила это неосознанно, будто бы язык тела запомнил больше, чем разум позволял.Проклятье. Проклятье.

Он наклонился – как хищник, как грех, как наказание, которое ты сама выбираешь. Его рот коснулся моего, не как у любовников – как у врагов, которые хотят доказать своё превосходство. И я… ответила. Пусть на миг. Но я ответила.

Боже.

Я схватилась за голову.

Даже в молодости.Мне было мерзко. Мне было стыдно. Я хотела вытереть рот, стереть с кожи его след, его силу. Но вместо этого я вспомнила, как низко опустился его голос, как жарко стало в груди, как вспыхнуло что-то, чего я не чувствовала годами – ни с Глебом, ни с кем.

Я хотела ненавидеть его. И ненавидела. Но тело… предатель. Оно запомнило. Оно дрожало не от страха.

– Нет, – прошептала я. – Ты не мой. И я не твоя. Это – ничего не значит. Это был просто поцелуй. Просто вспышка.

Но во мне уже горело. И огонь не утихал.

Дом спал.

Только я – нет.

***

Мне нужно было поговорить с ним. Не от страха, не от слабости – я хотела ясности. Правил. Границ. Хотела вернуть себе хоть какую-то форму контроля, которой он, Гия, у меня не спрашивал. Я слышала, как он спустился вниз – шаги глухие, размеренные, как у человека, который не боится ночи.

Я вышла из комнаты. Медленно, в темноте. В коридоре пахло кофе и дорогим табаком. Я шла по памяти, ориентируясь на ту самую тишину, из которой вдруг проросли голоса.

Снизу.

Внутри гостиной. Окна были приоткрыты, двери – тоже. Я остановилась на лестнице. Ни звука. Только:

– …если поставка не дойдёт до четверга, нас сожрут, – сказал кто-то, голос низкий, чужой.

– Всё будет, – это уже Гия. Резко. Жёстко. – Карабашвили подтвердил. Осталось расчистить канал.

– Он под контролем. А если нет – он труп. – Это уже Давид.– И Чирков? – вмешался третий.

– Это самая большая партия оружия из всех, что мы поставляли…

Я замерла. Сердце грохотало так, что, казалось, его услышат первее, чем мои шаги. И всё-таки я сделала шаг. Половица под ногой выдала меня – резкий, сухой хруст, как выстрел.

Тишина.

А потом – обернулись все.

Он вылетел первым. Как тень. Как разряд. Рука вцепилась в моё горло, и я даже не успела вдохнуть.

Гия.

Глаза тёмные, злые, как ночь, сжатые челюсти, рука на шее. Он прижимал сильно, и этого хватило, чтобы я почувствовала – он реально мог бы задушить.

– Какого чёрта ты вынюхиваешь, доктор?

Его голос был не просто хриплым. Он был таким, каким говорят перед выстрелом.

Я выдавила:

– Я… хотела поговорить…

Он навалился ближе, лицо почти у моего, и в этом взгляде не было ни капли прежнего жара. Только холод.

– Поговорить? – прошипел он. – Ночью?

Я тронула его запястье. Не умоляя. Напоминая – я не враг. Я не шпионка.

– Я слышала только пару слов… Я не понимаю, о чём вы…