Глава 15

Моё сердце останавливается. Потом начинает биться так быстро, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку.

– Я слышала только пару слов… Я не понимаю…

– Не ври, – шипит он. – Ты поняла всё. Ты врач. У тебя острый ум. Ты поняла, кто я. Что я. И теперь…

Он не договаривает. Не нужно. Я и так знаю, что будет теперь.

Рука медленно сжимается на моём горле. Не больно. Ещё. Но я чувствую, как уходит воздух. Как сужается мир до размера его ладони.

– Пожалуйста, – выдыхаю я. – Я не скажу. Никому. Никогда.

Он смотрит на меня долго. Изучает. Как патологоанатом изучает труп перед вскрытием.

– Знаешь, в чём твоя проблема, доктор? – говорит он тихо. – Ты слишком честная, чтобы молчать. И слишком умная, чтобы забыть.

Его рука отпускает моё горло. Я хватаю воздух, но не успеваю облегчённо выдохнуть.

– Утром будет собрание семьи, – говорит он, отступая. – Они решат, что с тобой делать.

Он разворачивается и идёт к двери. На пороге останавливается, не оборачиваясь.

– Молись, чтобы мне пришла в голову хорошая идея.

Дверь захлопывается. Я остаюсь одна в комнате, которая вдруг стала казаться гробом.

Утро приходит, как приговор. Медленно. Неотвратимо. Безжалостно.

Я не спала. Просто лежала в кровати, уставившись в потолок, и считала удары своего сердца. Каждый удар мог быть последним. Каждый вдох – прощанием.

***

В восемь утра дверь открывается. Входит Руслан – молча, как тень. Кивает на дверь.

– Пора.

Я встаю на ватных ногах. Натягиваю халат поверх ночной рубашки. Руки дрожат так, что не могу завязать пояс.

Мы идём по коридору. Мои босые ноги скользят по мрамору, как по льду. Каждый шаг отдаётся эхом в пустоте. Или это бьётся моё сердце?

Большая гостиная. Я была здесь раньше – завтракала, читала книги, думала, что знаю, в какой клетке живу. Но сейчас комната выглядит по-другому. Не как гостиная. Как зал суда.

Они сидят в креслах – мужчины в дорогих костюмах, с лицами, высеченными из камня. Я не знаю их имён, но знаю, кто они. Старейшины. Те, кто решает, кому жить, а кому умереть.

В центре – Гия. В чёрной рубашке, расстёгнутой до груди, с повязкой на боку. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Холодно. Оценивающе. Как мясник оценивает тушу.

Саломея стоит у окна, спиной ко мне. Но я чувствую её ненависть даже через стекло.

– Садись, – говорит один из старейшин. Седой, с шрамом через всю щёку. Голос у него как скрежет ножа по камню.

Я сажусь на край дивана. Спина прямая, руки сжаты в кулаки. Если умирать – то с достоинством.

– Ты слышала разговор вчера ночью, – это не вопрос. Это констатация факта.

Я киваю. Лгать бессмысленно.

– Ты знаешь, чем мы занимаемся.

Снова киваю.

Саломея поворачивается от окна. Лицо у неё красивое, но жестокое. Глаза как два чёрных алмаза.

– Она слишком много знает, – говорит она ровно. – Это угроза для всех нас.

– Одна женщина не стоит риска, – добавляет другой старейшина. Толстый, с золотыми зубами.

Я сижу и слушаю, как они обсуждают мою смерть. Как будто меня здесь нет. Как будто я уже мертва.

– Она врач, – говорит кто-то ещё. – Умная. Запомнит всё. Расскажет полиции.

– Расскажет прессе.

– Написать книгу может.

Они перечисляют мои грехи, как судьи перечисляют обвинения. Я умная. Я видела. Я слышала. Я знаю.

За все эти грехи полагается одно наказание.

– Убить, – произносит седой со шрамом. – Сегодня же.

Голоса сливаются в хор согласия. Да. Убить. Конечно. Нет другого выхода.

Саломея улыбается. Наконец-то. Наконец-то она избавится от женщины, которая портит её идеальный мир.

– Одна пуля, – говорит она. – Быстро. Чисто. И никто никогда не узнает, где доктор Лаврина.

Я закрываю глаза. Чувствую, как из меня вытекает жизнь. Не кровь – надежда.

И тут голос. Тихий. Спокойный. Как всегда.

– Нет.

Слово упало в гробовую тишину, как камень в пруд – глухо, тяжело, без брызг, только круги на воде, расходящиеся по лицам, голосам, жизням. Мир остановился. Даже сердце в груди сделало паузу, будто не поверило. Я не поняла сразу, откуда оно – чьё. Но знала. Знала спинным мозгом, нутром, кожей: это он.

Гия Гелашвили.

Он не закричал, не встал, не стукнул кулаком по столу. Просто сказал – тихо, спокойно, смертельно. И весь зал, вся эта «семья», эти древние звери в костюмах из бутиков, заткнулись, как щенки, услышавшие рычание вожака.

Саломея зашипела первой.

– Что значит "нет"?

Я не видела её глаз, но слышала, как они сверкают – осколками льда, злобы, страха.

Гия не обернулся. Он сидел, как сидел, – нога на ногу, сигарета между пальцев, глаза прищурены от дыма. Его рубашка была расстёгнута – чуть, ровно настолько, чтобы видеть темные волосы на груди, свежую повязку, влажную от крови. Он ранен. Ослаблен. Но всё равно страшен. Потому что сильнее страха – власть.

Он втянул дым, медленно, глубоко. Задержал в лёгких. Выпустил – в потолок. Молча. Без ответа. Только потом – тихо, будто между делом:

– Я женюсь на ней.

Бах.

Если бы он выстрелил – тишина не была бы такой звенящей. Если бы он сжёг эту комнату – лица не искажались бы сильнее. Это не было просто фразой. Это была война. Объявленная. Навязанная. Принятая. Он бросил вызов семье. Ради меня.

Нет. Не ради. Из-за.

– Ты с ума сошёл! – визгнула Саломея, как будто её ударили током.

– Жениться на ней?! – заорали сразу трое.

– Она – свидетель! Она враг! Она чужая! Она…

Голоса неслись, сталкивались, взрывались, как снаряды на поле боя. Но я не слышала слов. Я смотрела на него. На Гию.

Он всё ещё сидел. Всё ещё курил. Всё ещё молчал.

Только его взгляд – тяжёлый, как пламя, – был на мне.

И я чувствовала, как этот взгляд скользит по мне: от колен, через живот, по ключицам, по горлу, по лицу… медленно, как нож, снимающий кожу. Не изучал – присваивал. Не любовался – принимал решение.

Я забыла дышать.

Он встал. Нет – поднялся. Это было движение животного, не человека. Хищника, в котором сочится сила даже в момент покоя. Пантера, вставшая со скалы, смахнувшая кровь с пасти и решившая: эта добыча будет жить. Пока принадлежит мне.

Он шагнул вперёд. Один. Второй. Тишина расступалась перед ним, как вода перед кораблём. Он не кричал. Не требовал. Просто заявлял.

– Это закон.– Жена не может свидетельствовать против мужа.

– Не этот закон! – взорвалась Саломея. – Не для таких, как она!

Если я говорю, что женюсь – значит, я женюсь.– Закон есть закон, – отрезал он. – А ещё есть закон крови.

Он не повышал голос. Но его слова звучали, как приговор. И все замолчали. Даже старик со шрамом. Даже тот, кто минуту назад говорил: «Убить. Сегодня же».

Гия смотрел на них, как будто это были пешки на доске. Не семья. Не родные. Подчинённые.

Просто. Но я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.– Кто хочет оспорить? – спросил он.

Никто не встал. Никто не шевельнулся. Только Саломея дышала часто, срываясь на хрип. Но молчала.

Гия медленно обернулся ко мне.

Он приближался. Шаг за шагом. Без спешки. Но с тем вниманием, с каким палач приближается к тому, кто будет его. Навсегда.Я не могла смотреть в глаза. Но и не могла отвести взгляд.

Он остановился прямо передо мной.

Я сидела. Он стоял. Высокий. Чёрный. Опасный. И пах – кожей, сигаретами и чем-то звериным. Запах крови и власти. Запах, от которого немели бёдра.

– Ты согласна стать моей женой, доктор?

Его голос был хриплым. Не от сигарет. От удерживаемой ярости. От желания, которое он не позволял себе выразить. От… меня.

Я посмотрела на него. На лицо, вырезанное как из камня. На губы – сжавшиеся, будто он держал их в тисках. На руки – сильные, смуглые, с венами, как струны.

Он не спасал. Он брал.

– У меня есть выбор? – спросила я.

– Всегда есть выбор, – его улыбка была хищной. – Жизнь… или смерть. Что выбираешь?

Передо мной – он.Мир качнулся. Я не могла думать. Только чувствовать. За спиной – смерть.

Но в любом случае – поглотит.Мужчина, который может уничтожить. Или возродить.

– Жизнь, – прошептала я. И сама испугалась, с каким трепетом прозвучало это слово.

– Свадьба завтра.Он кивнул. Как будто я согласилась на кофе. Или подать пиджак.

И ушёл.

Как будто всё уже решено. Как будто я – его. И ничего больше не надо.Просто. Без драмы. Без сцены. Без взгляда назад.

Все остались. Но я чувствовала: центр комнаты ушёл вместе с ним. Власть. Решение. Смысл.

Саломея подошла ко мне.

Медленно. Вальяжно. Как кошка, которая только что проиграла охоту, но не простит добыче эту дерзость.

Она наклонилась. Её дыхание пахло мятой и злобой.

Навсегда.– Ты думаешь, он тебя спас? – прошипела она. – Он тебя купил. Теперь ты – его.

Она выпрямилась. Улыбнулась. Холодно. Красиво. Ужасающе.

– Добро пожаловать в семью… сестра.

И тоже уходит. За ней – старейшины. Один за другим. Молча. С лицами, вырезанными из льда.

Я остаюсь одна в большой комнате. Сижу на краю дивана и дрожу. Не от холода. От понимания.

Гия спас мне жизнь. Но он не освободил меня.

Он просто сменил мне цепи на золотые.