Глава 29

Говорят, что время замедляется в моменты смертельной опасности. Что секунды растягиваются до бесконечности, давая возможность заметить каждую деталь, каждый звук, каждое движение. Но когда я услышала крик Анжелики, всё произошло слишком быстро.

Крик. Выстрел. Ещё один. И ещё.

Тяжёлый стук тела о бетонный пол.

Я обернулась на звук выстрелов, и мир вокруг меня рухнул. Гия лежал на полу, в луже собственной крови, которая расплывалась под ним алым пятном. Его грудь вздымалась неровно, прерывисто, на губах пузырилась кровь. Рядом с ним стоял один из людей Глеба с дымящимся пистолетом в руке.

– Я же говорил, что у меня всегда есть план, – голос Глеба прозвучал рядом, самодовольный, торжествующий. – Твой грузин слишком предсказуем. Я знал, что он не выдержит, когда услышит крик. Мои люди перехватили твою слепую сестру и этого раненого щенка, Давида, когда они пытались выбраться. Забавно, как она цепляется за него, словно он её поводырь.

Я смотрела на Гию, не в силах поверить своим глазам. Это не могло происходить на самом деле. Не могло. Мы должны были победить. Должны были выбраться отсюда вместе. Должны были вернуться домой.

– Анжелика… – прохрипела я, чувствуя, как к горлу подкатывает паника.

– О, не волнуйся, – небрежно махнул рукой Глеб. – Они оба живы. Пока. Хотя твоя слепая сестренка довольно сильно ударилась, когда мои люди схватили её. Жаль, что она не может видеть, как умирает твой грузинский любовник. Это довольно… красочное зрелище.

Я перевела взгляд на него, и внутри словно что-то оборвалось. Все эти месяцы я считала, что именно Гия – монстр. Что он принудил меня к браку после того, как я спасла его жизнь в своей машине, сделал своей пленницей, лишил меня выбора. Но настоящий монстр всё это время был рядом со мной – улыбался, дарил цветы, целовал меня перед сном.

И этот монстр теперь убивал единственного мужчину, которого я когда-либо по-настоящему любила.

– Почему? – выдавила я, глядя, как Гия пытается дышать, как его кровь окрашивает бетонный пол. – Зачем всё это?

Глеб улыбнулся – той самой улыбкой, которую я когда-то считала обаятельной, а теперь видела её истинную суть. Улыбкой хищника, играющего со своей жертвой.

– Потому что ты принадлежишь мне, – просто сказал он. – Всегда принадлежала. И я не позволю какому-то грузинскому бандиту украсть то, что моё. Кстати, забавно, как твоя слепая сестра и этот увечный Давид держатся друг за друга. Он защищал её до последнего, пока мои люди не скрутили его. Такая… трогательная преданность.

Он говорил ещё что-то, но я уже не слушала. Мой взгляд был прикован к Гие, к его бледному лицу, к крови, сочащейся из его ран. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри меня. Словно переключатель, отделяющий человечность от звериного инстинкта.

Я увидела пистолет, выпавший из руки Гии. Он лежал всего в нескольких шагах от меня, тускло поблёскивая в свете, падающем через разбитые окна.

– …и когда мы вернёмся домой, – продолжал Глеб, не замечая моего взгляда, – мы начнём всё заново. Чистый лист. Ты и я, как должно было быть всегда. Без этого грузина, без твоей слепой сестры, которая всегда была между нами. Я отправлю её в специальное учреждение, где о таких, как она, хорошо заботятся.

Я бросилась к пистолету с такой скоростью, что он не успел среагировать. Мои пальцы сомкнулись на холодном металле, и я развернулась, направляя дуло прямо в его самодовольное лицо.

Глеб замер, его глаза расширились от удивления.

– Лада, – сказал он осторожно, словно успокаивая дикое животное, – опусти пистолет. Ты не хочешь делать этого. Ты не убийца.

Я посмотрела на него – на человека, которого когда-то считала любовью всей своей жизни. И не почувствовала ничего, кроме ледяной ярости.

– Ты прав, – сказала я, и мой голос звучал странно спокойно. – Я не убийца. Я врач. Я спасаю жизни.

Его плечи чуть расслабились, на лице появилось облегчение.

– Но сегодня, – продолжила я, снимая пистолет с предохранителя, – я делаю исключение.

Первая пуля попала ему в плечо. Он вскрикнул, отшатнулся, недоверие и шок исказили его лицо. Его телохранитель дёрнулся ко мне, но я выстрелила снова, не глядя на него. Краем глаза я видела, как он падает, но всё моё внимание было сосредоточено на Глебе.

– Лада, прошу, – он поднял руки, и в его глазах плескался настоящий страх. – Мы можем поговорить об этом. Я люблю тебя. Всегда любил. Пожалуйста…

Вторая пуля попала ему в живот. Третья – в грудь. Он упал на колени, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кровь расплывалась на его белоснежной рубашке, которую я когда-то гладила собственными руками.

Я подошла ближе, глядя на него сверху вниз. Он поднял на меня глаза, полные боли и неверия.

– Ты… не такая, – прохрипел он. – Ты не можешь…

Четвёртая пуля оборвала его слова. Пистолет щёлкнул вхолостую – магазин был пуст. Глеб рухнул на пол, его глаза остекленели, уставившись в пустоту.

Я отбросила пистолет и бросилась к Гие. Его глаза были закрыты, дыхание едва заметно, кожа приобрела восковой оттенок. Я упала на колени рядом с ним, не обращая внимания на кровь, пропитывающую мою одежду.

– Гия, – позвала я, прижимая пальцы к его шее, пытаясь нащупать пульс. – Гия, очнись. Посмотри на меня.

Пульс был – слабый, нитевидный, но был. Я разорвала его рубашку, оценивая раны. Две пулевые – одна в груди, другая в животе. Обе серьёзные, возможно, смертельные без немедленной помощи.

Я зажала раны ладонями, чувствуя, как его кровь пульсирует между моими пальцами. Врачебные инстинкты взяли верх – я оценивала повреждения, прикидывала шансы, мысленно перебирала необходимые действия.

– Не смей умирать, – прошептала я, прижимаясь лбом к его лбу. – Слышишь меня? Не смей. Ты мой. Только мой. Я не позволю тебе уйти.

Его ресницы дрогнули, глаза приоткрылись – мутные от боли, но живые.

– Лада, – его голос был едва слышен. – Ты… в порядке?

Я рассмеялась – отчаянно, истерично. Даже сейчас, истекая кровью, на грани смерти, он беспокоился обо мне.

– Я в порядке, – сказала я, чувствуя, как слёзы текут по лицу, смешиваясь с его кровью. – Но ты… ты должен бороться. Должен жить. Ради меня. Ради нас.

Он попытался что-то сказать, но закашлялся, и на его губах выступила кровь. Внутреннее кровотечение. Возможно, пробито лёгкое. Счёт шёл на минуты.

– Я люблю тебя, – прошептал он, и эти слова стоили ему такого усилия, что моё сердце едва не разорвалось. – Всегда… любил.

– И я тебя, – выдохнула я, целуя его окровавленные губы. – Поэтому ты должен жить. Должен. Я не могу без тебя. Не хочу без тебя.

Его глаза снова закрылись, дыхание стало ещё более поверхностным. Я прижала пальцы к сонной артерии – пульс ослабевал с каждой секундой.

– Нет, – выдохнула я, сжимая его лицо в ладонях. – Нет, нет, нет. Гия, очнись. Посмотри на меня. Не уходи. Пожалуйста. Я тебя не отпускала! Не смей! Ты мне клялся!

Но он не отвечал. Его тело обмякло в моих руках, становясь тяжёлым, безжизненным.

Время остановилось. Весь мир сузился до одной точки – до его бледного лица, до крови на моих руках, до абсолютного, оглушительного страха потерять его навсегда.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышала топот ног, крики, звуки борьбы. Люди Гии наконец прорвались внутрь, опоздав всего на несколько минут. Всего на несколько минут, которые могли стоить ему жизни.

Среди них я увидела Давида – с разбитой губой, с кровью на лице, но живого. Он поддерживал Анжелику, которая цеплялась за его здоровую руку, её незрячие глаза были полны слез, а на виске виднелся свежий синяк. Они выглядели измученными, но держались вместе, словно два выживших после кораблекрушения.

Давид осторожно передал Анжелику одному из охранников и бросился к нам. Он упал на колени рядом с братом, и на его лице отразился такой ужас, что я почувствовала, как что-то обрывается внутри.

– Он ещё жив, – сказала я, удивляясь, как спокойно звучит мой голос. – Но ему нужна немедленная операция. Две пулевые раны – грудь и нога. Тяжёлая кровопотеря. Шок.

Я говорила как врач, излагая факты, оценивая состояние пациента. Не как женщина, которая может потерять любимого. Не как человек, чей мир рушился на глазах.

Всё происходило словно в тумане. Врачи, которых вызвали люди Гии. Носилки. Сирены скорой. Вертолёт, который должен был доставить его в лучшую частную клинику города.

Я не отходила от него ни на шаг. Мои руки всё ещё были в его крови, моя одежда пропиталась ею, но я не обращала на это внимания. Я держала его руку, контролировала каждое действие медиков, отдавала приказы, которые они беспрекословно выполняли.

Потому что они знали, кто я. Жена Гии Гелашвили. Теперь – единственный человек, способный удержать его клан от погружения в хаос, если он умрёт.

В вертолёте его сердце остановилось. Я видела, как линия на мониторе превратилась в прямую, слышала пронзительный писк аппарата. И что-то внутри меня сломалось окончательно.

Я оттолкнула врача, склонившегося над Гией с дефибриллятором, и начала непрямой массаж сердца сама. Мои руки двигались уверенно, методично, с силой, которую я не подозревала в себе.

– Живи, – шептала я, надавливая на его грудь. – Живи, чёрт тебя дери. Не смей бросать меня. Не смей.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут я боролась за его жизнь, не обращая внимания на усталость, на боль в руках, на отчаянные взгляды врачей. Пятнадцать минут я отказывалась признать, что могу потерять его.

И когда монитор снова запищал, показывая слабый, нестабильный, но ритм, я почувствовала, как что-то внутри меня отпускает. Не страх – он всё ещё был со мной. Но что-то другое. Что-то тёмное, холодное, что поселилось в моей душе в тот момент, когда я увидела его, истекающего кровью на полу склада.

В клинике его сразу забрали в операционную. Я хотела пойти с ним, хотела сама оперировать его – мои руки всё ещё помнили каждое движение, каждый шов, каждый зажим. Но меня не пустили. Мягко, но твёрдо объяснили, что я слишком эмоционально вовлечена, что я не могу оперировать человека, которого люблю.

И я осталась в коридоре – окровавленная, измученная, опустошённая. Рядом со мной сидели Давид и Анжелика – оба измученные, испуганные, но живые. Моя сестра держала руку Давида, словно это был её якорь в этом хаосе. Её незрячие глаза были полны тревоги, которую она всегда чувствовала острее, чем зрячие люди.

– Что случилось? – спросила я у Давида, когда наконец смогла говорить. – Как вас схватили?

Давид покачал головой, его лицо было искажено от гнева и бессилия:

– Засада. Они ждали нас снаружи. Когда Анжелика вышла из склада, я встретил её, как планировали. Но не успели мы отойти и на десять шагов, как нас окружили. Я пытался защитить её, но… – он беспомощно посмотрел на свою раненую руку. – Нас заставили вернуться. Заставили её кричать, чтобы выманить Гию.

Анжелика сжала его руку крепче:

– Это моя вина, – прошептала она. – Если бы я не закричала…

– Нет, – оборвала я её. – Это не твоя вина. Это вина Глеба. Только его. Он мёртв, – просто сказала я. – Я убила его.

Они оба замолчали, глядя на меня с шоком и чем-то похожим на уважение. Я не чувствовала ни гордости, ни стыда. Только усталость. И страх за Гию, который сейчас боролся за свою жизнь на операционном столе.

Часы тянулись бесконечно. Я не могла сидеть на месте – ходила по коридору, считала шаги, считала секунды, считала удары сердца. Мне казалось, что если я буду считать достаточно долго, достаточно усердно, то удержу Гию в этом мире. Не позволю ему уйти туда, откуда нет возврата.

Анжелика не отпускала руку Давида всё это время. Её пальцы были переплетены с его, словно она боялась потерять последнюю связь с реальностью. Я видела, как он смотрит на неё – с нежностью, с заботой, с чем-то, что я не могла до конца определить. Что-то новое родилось между ними в этом кошмаре. Что-то, что могло стать спасением для них обоих.

Когда дверь операционной наконец открылась, прошло уже пять часов. Хирург вышел – усталый, с кровью на халате, но с тем особым выражением лица, которое я так хорошо знала. Выражением человека, который только что вырвал пациента из лап смерти.

– Он стабилен, – сказал хирург, снимая маску. – Операция прошла успешно. Мы удалили обе пули, восстановили повреждённые ткани. К счастью, ранения не критические. Кровопотеря была значительной, но мы справились. Сейчас он в реанимации.

Я слушала его, и каждое слово было как глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Он жив. Стабилен. Операция прошла успешно. Эти простые фразы значили для меня больше, чем все богатства мира.

– Когда я смогу его увидеть? – спросила я, и мой голос дрожал от сдерживаемых эмоций.

Хирург посмотрел на меня с сочувствием:

– Как только его переведут в палату. Но он будет без сознания ещё какое-то время. Наркоз, плюс медикаментозная кома для снижения нагрузки на организм. Не ждите, что он очнётся в ближайшие дни.

Я кивнула, принимая эту информацию. Дни без его взгляда, без его голоса, без его прикосновений. Дни неизвестности, страха и ожидания. Но он был жив. И это было главным.

Когда меня наконец пустили к нему, я едва узнала своего Гию. Бледный, с трубками и проводами, опутывающими его тело, с аппаратом искусственной вентиляции лёгких, помогающим ему дышать. Он выглядел таким уязвимым, таким человечным. Не грозный глава клана Гелашвили, а просто мужчина, боровшийся за свою жизнь.

Я села рядом с его кроватью, взяла его безжизненную руку в свою. Его пальцы были холодными, неподвижными, но я чувствовала слабый пульс на запястье. Доказательство того, что он всё ещё здесь, всё ещё борется.

– Я здесь, – прошептала я, поднося его руку к своим губам. – Я с тобой. И я никуда не уйду. Слышишь? Никуда.

Аппараты пищали вокруг нас, отмеряя секунды, минуты, часы его жизни. За окном наступала ночь, но я не замечала этого. Всё моё внимание, всё моё существо было сосредоточено на мужчине, лежащем передо мной.

Мужчине, который изменил мою жизнь. Который показал мне тьму и свет, безумие и любовь, боль и счастье. Который сделал меня своей пленницей, а потом – своей королевой.

И впервые за долгие годы я начала молиться. Я, врач, учёный, рационалист, обращалась к силам, в которые никогда не верила. Просила, умоляла, торговалась – только бы он жил. Только бы остался со мной.

Потому что я наконец поняла простую истину: я не хотела жить без него. Не могла представить мир, в котором его нет. Мир, где я не просыпаюсь от его поцелуев, не засыпаю в его объятиях, не слышу его голос, называющий меня своей.

Его одержимость стала моей. Его тьма слилась с моей. Его жизнь переплелась с моей так тесно, что разделить нас могла только смерть.

И я не собиралась позволить ей это сделать. Никогда.

– Живи, – прошептала я, прижимаясь губами к его руке. – Живи ради меня. Ради нас. Я люблю тебя, Гия Гелашвили. И я не отпущу тебя. Никогда.

За окном занимался рассвет нового дня. Дня, который мог стать первым в нашей новой жизни. Или последним – в этой.