Глава 16. И воскрешает тоже

Луна, полная и тяжелая, нависает низко, как налитое серебром яблоко. Вот-вот свалится с небосклона под собственным весом. Первый час пути проходит в безмолвии, расстилая между нами и парнями черную безглазую пропасть из ошибок, лжи и самоосуждения. Ни одна из нас с Рейвен не решается заговорить первой, молча штопая свои раны.

Стараясь оставаться в тени домов и не попадать под свет фонарей, мы идем, соприкасаясь плечами, ведь по ночам даже самые спокойные улицы снимают с себя бархат благополучия, становясь опасными и пугающими. Мы никогда не позволяли себе подобную близость прежде, но в темноте так кажется спокойнее, поэтому даже Рейвен не возражает.

Закутываясь в теплый шарф — это стало чем-то вроде способа успокоить нервы, я вдыхаю оставшийся на нем запах, и воспоминания расползаются изнутри болью. Они рисуют его усталые глаза и наш первый разговор в день побега. Ник тогда сказал, что есть вещи, о которых лучше не помнить. Как же он был прав. Иногда я снова мечтаю забыть все, что произошло между нами, но потом понимаю, что нет. Теперь ни за что не отдам ни секунды своей памяти. Даже если она и приносит боль и сожаления.

Мой поступок можно назвать трусостью, но на самом деле это искупление. Я осознанно стираю себя из его жизни, исправляя свою самую первую ошибку, когда насильно поместила себя туда.

«Выходит, ты единственная, кто был до конца со мной честен», — бьются, как волны о берег, сказанные им слова. Но что бы случилось, открой я правду?

Выбрал бы он меня, не измени я его воспоминания?

Было ли между нами что-то настоящее, не навязанное ошибками прошлого и самой судьбой, так ловко перетасовавшей карты?

На эти вопросы пока нет ответа.

Позади хрустит ветка, и я оборачиваюсь. Его там нет. Я качаю головой. Разумеется.

— Идем быстрее, — поторапливает Рейвен, и перед тем, как бросить прощальный взгляд на улицу, сияющую золотыми огнями, я тихо шепчу: — Прости меня.

Если все получится, то уже через несколько недель Коракс отправится на дно следом за отцом, и тогда парни смогут начать новую жизнь, как и хотели. Не держа под подушкой оружия и больше не оглядываясь. И я помогу этому случиться.

— Что ты там бормочешь, принцесса? — сухо спрашивает Рейвен. Ее насмешливость едко колет сердце.

— Ради бога, не называй меня так, — выдыхаю я, едва успевая за ее шагами, в то время как от каждого моего в боку раздается болезненная пульсация. Но я не прошу Рейвен сбавить темп, страх не позволяет. А возможно, гордость.

— Почему?

«Потому что он так называл».

— Просто хоть раз в жизни сделай так, потому что я прошу тебя. Как девушка девушку, мы же вроде в одной команде?

— Стой, — дергает Рейвен меня за локоть и жестом показывает, чтобы я не издавала ни звука. По мосту над нашими головами проходит патруль. Я не уверена, полиция ли это или люди отца, но выяснять не хочется.

— Теперь двинули!

Спустя полчаса мы выходим к округлой площади, и я внезапно понимаю, что уже видела это место. «Сент Марк» гласит надпись на указателе.

— Мы в Хелдшире? — спрашиваю я, удивлённо озираясь по сторонам. — Но мы ведь… мы же собирались в Лондон… Каким образом?..

Рей меня обрывает: — Ник перед отъездом хотел что-то вернуть в тайник.

Странно, что он ничего об этом не говорил. Мысль о том, что Ник не поделился планами со мной, ранит сильнее, чем я ожидала. Рейвен словно читает мои мысли: — Мне Артур сказал. Идем. Мы почти на месте, еще чуть-чуть и будем в безопасности.

Несмотря на ее уверенность, я не могу игнорировать факт, что чем дальше мы удаляемся от спальных районов и центра, тем чаще мелькают патрули на улицах. Джесс не зря решил залечь на дно в элитном квартале, ведь именно в таких местах беглецов не ждут, в первую очередь обшаривая дешевые гостиницы. Но люди Коракса не станут искать двух девушек — это единственное, на что я уповаю.

Мы движемся мелкими перебежками. От клочка темноты к другому клочку. Хочется верить, Рейвен знает, куда направляется. По крайней мере она ловко ориентируется среди темных окон магазинов и узких проулков. Наконец, когда я уже не то, что ног, рук от холода не чувствую, мы останавливаемся на крыльце двухэтажного дома, втиснутого между двумя другими так, что они того и гляди его раздавят.

— Это здесь! — радостно восклицает девушка.

— Что именно? — устало спрашиваю я. Кажется, будто мы прошагали минимум сотню миль. Вид здания не добавляет оптимизма.

— Вон, прямо у тебя перед глазами. — Она тычет пальцем в пыльную вывеску сбоку от синей потрескавшейся двери «Сдаются комнаты», а потом трижды стучит.

Ощущение опасности, исходящей от этого места, кажется почти осязаемым, так что остаётся лишь гадать, почему Рей привела нас в эти трущобы, но у меня уже не хватает сил, чтобы с ней спорить

Пансион оказывается сырым, пропахшим дешевыми сигаретами и старыми тряпками. Такой запах появляется у белья, если его как следует не просушить. Однако оказавшись в комнате, напоминающей спичечный коробок, и глядя на серые полинявшие простыни, закрадывается сомнение, стирали ли их вообще.

Засунув мне в руку ключи от комнаты, Рей отправляется на поиски уборной, которая по заверению хозяев находится в конце коридора, и уже спустя секунду я слышу, как она умудрилась с кем-то поцапаться. В соседних комнатах просыпаются люди, кто-то хлопает дверьми, ругается за очередь в туалет. Именно в этот момент, стоя на вытертом коврике, едва втиснутом между столом и кроватью, я понимаю, что еще никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой и жалкой. С тех пор как очнулась в поезде, рядом всегда был кто-то из парней. А теперь? Вместо того, чтобы собраться с мыслями, сосредоточившись на том, как незаметно проникнуть в министерство, я топчусь у порога, размазывая по вытертому коврику грязь с ботинок и собственные сожаления. Глаза наполняются слезами, но я смаргиваю их. Последнее, что мне нужно, — чтобы Рей считала меня изнеженной девицей.

— Чего застыла?

Рейвен закрывает позади дверь и на всякий случай защелкивает замок на цепочку. Промаршировав мимо меня, она бросает сумку на кровать, и скрывается за ширмой в углу комнаты.

— Господи, этот туман сведет кого-угодно с ума, у меня вся одежда насквозь мокрая, — бурчит она, скидывая с себя вещи. — Подай мне штаны.

Расстегнув сумку, я ныряю рукой внутрь. Джинсы лежат сверху, и когда я вытаскиваю их, из брючины вдруг вываливается сверток, рассыпая содержимое. Я присаживаюсь на пол, чтобы собрать. Сначала кажется, в белый платок завернуты значки, но присмотревшись, я понимаю, это фрагменты армейской формы. Две пуговицы, несколько нашивок с группой крови и жетон.

— Что это? — спрашиваю я, вставая.

Рейвен резко рассекает рукой воздух, словно пытаясь меня остановить, но поздно, я уже все видела.

— Дай сюда. — Замахнувшись, Рей пытается забрать свои странные «амулеты», но я выше, поэтому отвожу руку в сторону так, что ей не дотянуться. — Это не твое дело! — рычит она, наступая, и мы сцепляемся, кружась по комнате и натыкаясь на мебель.

— Хватит с нас тайн! — Я отталкиваю ее за плечи, а потом швыряю сверток на постель к остальной одежде, но он соскальзывает с дешевого лоснящегося покрывала и падает на пол, рассыпая содержимое. — Давай начистоту или я ухожу.

Я жду, тяжело выдыхая. Боль в боку тут же дает о себе знать. Рейвен опускается на колени и принимается собирать раскатившуюся мелочевку.

— Пожалуйста, — прошу я и, присаживаясь рядом, принимаюсь помогать. Теперь нас разделяет только кучка барахла на белой ткани.

— Все началось с чертова Хейза, — едва слышно произносит Рей. Ее плечи дрожат, и на секунду кажется, что она плачет, но нет. Тихо смеется, отчего по деревянному полу идет мелкая вибрация.

— С доктора? — переспрашиваю я.

Рейвен кивает.

— Он никогда не видел во мне девушку. Подругу, помощницу, лаборантку, секретаря… дочь, — с ее губ срывается истеричный смешок. — Да кого угодно. Так что в один день я решила доказать ему, что уже не та девчонка, что он знал когда-то.

Я опускаю взгляд.

— Да, читала твои лабораторные заметки. — «Честность за честность», — кажется, так говорил Джесс. — Видела, что ты собиралась… я имею ввиду, что знаю, как именно ты решила это доказать.

— А, ну значит, ты в курсе того, какая я дура, — говорит она.

— Не больше, чем я. — Кажется, все напряжение и страх последних суток выливаются из нас наружу вместе с этими признаниями.

— Именно тогда я познакомилась с Шоном.

— Он как-то ненамеренно расстроил твой план?

— Нет, — отвечает Рейвен уже совершенно спокойно. — Он и был тем планом. Вернее тем, кто нужен был для его исполнения. — И в ответ на мое удивление, поясняет: — Шон был выше, выглядел взрослее остальных, я и подумала, выпускник. Кто ж знал, что ему всего шестнадцать?

— И вы переспали?

— Нет, — разводит Рейвен руками. — Он мне отказал. Вот так.

— Оу.

— Оу? — повторяет она. — Знаешь, когда люди болтают, что неловкость рождается после занятия любовью, они явно не были на моем месте.

— Поэтому ты на него так накинулась в театре?

Не знаю, что я надеюсь услышать, возможно, об этом вообще не стоило спрашивать. Рей смотрит на гору разбросанных на полу предметов, а потом все-таки отвечает: — Не совсем… Просто сейчас я понимаю, что уже не Хейзу, а Риду доказывала, что я чего-то стою. Зная, что все равно не увижу его больше ни разу в жизни. Глупо, да?

Она раздраженно проводит рукой по волосам, заправляя их за ухо.

— Был один парень — вторая попытка после Рида, забавно, но я даже не знаю имени, — продолжает Рей, — в тот день он потерял это в моей комнате. Вот она — меньше других, потому что с рукава. — Рей опускает руку к платку и протягивает мне круглую пуговицу. — Я нашла ее спустя пару часов после его ухода, перестилая белье. Хотела выкинуть, знала, он не вернется. Но не решилась. Так все и началось. Моя собственная крошечная коллекция. В конце концов это же просто безделушки, правда? Но их я могла оставить как напоминание о том, что меня любили.

Я прикрываю глаза от навалившейся горечи. Знакомое чувство, когда пытаешься заполнить пустоту внутри синтетическим заменителем: фальшивыми воспоминаниями, в которых все идеально; придуманными рассказами, где все играют по твоим правилам; а иногда, когда одиночество достигает края — всего лишь пуговицами. Вещами столь же мелкими и ненужными, как и мы сами. Ты пытаешься успокоить собственную душу, даже если обманываешь себя, что на самом деле кому-то необходим, что хоть на один краткий миг был кто-то. Но ведь работает.

— А Ник? — спрашиваю я осторожно, боясь, что если произнесу на слово больше, услышу то, о чем точно знать не хочу.

Рейвен кривится. — Ради всех святых, да никогда в жизни! Ни он, ни его придурок старший брат. Через лабораторию проходило много парней, но лишь единицы мелькали постоянно. На них я никогда не обращала внимания. Мне не нужны были отношения.

Она сгребает свою коллекцию в кучу и замирает, не зная, что теперь с ней делать.

— Я думаю, она тебе больше не нужна, — тихо отвечаю я на невысказанный вопрос. — Теперь ты ведь знаешь, Шон отказал тебе не потому, что считал себя лучше. А просто потому что Шон…

— …такой Шон, — договаривает Рей. — В его шкафу тоже хватает своих скелетов.

— Как и у каждого из нас, — подтверждаю я, кивая. Шон знает, что красив, но пытается всеми силами это скрыть, будто тоже кому-то и что-то доказывая.

Рейвен протягивает металлический жетон. «Рид», — читаю я и поднимаю на нее удивлённый взгляд. По спине пробегает неприятный холодок, когда вспоминаю лицо Шона, застывшее каменной маской, и разочарованный взгляд.

— Джесс уехал за паспортами, — поясняет девушка, скашивая взгляд на пол. — Оставил нас ночевать в какой-то дешевой гостинице в Лондоне. Номер там еще меньше, чем здесь. Ну а Шон, ты же знаешь, какой он…

— Какой? — неуверенно уточняю я, все более убеждаясь, что мы знакомы с разными версиями Рида.

— Огромный, — раздраженно бурчит Рейвен. — Как разляжется на всю кровать. Комната и так крошечная, еще и он место занимает. Темнота кромешная, не разойдешься. И как-то вышло… что я разозлилась, а его лицо оказалось близко. И вроде ничего не произошло. А потом вдруг раз… нечаянно столкнулись и зацепились губами… А потом я и опомниться не успела, как повисла на его шее. Ты же понимаешь, как это.

К сожалению, я понимаю. Можно воевать, ругаться, изводить упреками, считать, что без человека тебе будет проще, а потом внезапно вписаться друг друга, как вдохнуть полной грудью. И кажется, что раньше и не дышал, и не жил вовсе. Жаль, что люди слишком поздно осознают в какие моменты были по-настоящему счастливы, потому что все, чего мне хочется сейчас, — это сорваться и бежать к нему, не жалея ног, но я сильнее упираюсь в пол пятками.

— Все не так просто, — отвечаю я.

— Правда?

— Иначе бы нас здесь не было.

Рейвен пожимает плечами.

— Может, я и не была до конца откровенной, но я не предавала вас, — говорит она, и от ее взгляда становится горько, потому что в нем играют до боли знакомые ноты саднящей боли. — И его не предавала тоже. Да, я начала эту игру из-за Хейза, но закончила из-за Шона. Только в итоге проиграла обоих. Может, Рид прав, и это наше семейное — портить другим жизнь.

Я отворачиваюсь, глядя в окно на крышу соседнего дома: кирпичная труба пускает клубы дыма в лицо рассветному небу. Все тело ноет от усталости и недостатка сна. Рана в боку снова пульсирует, но несмотря на боль, я протягиваю руку и сжимаю тонкие девичьи пальцы.

— Я тебе верю, — устало отвечаю я. Нам всем пора начать сначала. — Даже если я — Максфилд, а ты — Торн, мы — не они! Ясно?

В прошлой жизни мы добивались желаемого, избегая правды и действуя в обход. Теперь же пора начинать говорить прямо.

Рейвен кивает, сжимая мои пальцы, и впервые улыбается совсем другой улыбкой, без привычной натяжки и скрипа. Словно выскочившая шестеренка где-то в ее душе вдруг встает на место. Так мы и сидим, держась за руки и молча глядя в окно, пока солнце полностью не встает над красными крышами.

— Что будет, когда мы расскажем о Кораксе? — спрашиваю я, не поворачиваясь.

— Трибунал.

— Я имею ввиду с нами.

Мы переглядываемся. На этот вопрос ни у кого нет ответа, но чего бы эта правда не стоила, она должна быть озвучена.

***

Бессонная ночь вкупе с сыростью, нервами и февральским холодом окончательно подкашивает нас обеих. Несмотря на то, что наступило утро, даже яркий свет не может помешать уснуть, и я отключаюсь. Но когда спустя буквально минуту в панике открываю глаза, пытаясь понять где нахожусь и как здесь оказалась, за окном уже смеркается.

Осознание случившегося накрывает с опозданием. Теперь уже можно не сомневаться в том, что парни знают о моем уходе. Одна только мысль, как Ник мечется по комнате, пытаясь переварить правду, что я побоялась ему открыть, рвет сердце на части. Морщась, я сажусь в кровати. Под грудью жжёт, стоит только поднять локоть, но могло быть и хуже.

Рейвен спит рядом, свернувшись крошечным черным клубком, и я встаю тихо, стараясь не потревожить. До автобуса в Лондон все равно еще пять часов. Пусть отдохнет немного.

В коридоре гостиницы тихо. Те, кто шумят по ночам, еще не проснулись, а остальные не вернулись с работы. Подобрав в углу коридора жестяной, погнутый по краям таз, я набираю воду и приношу в комнату.

Мягкий кашемировый джемпер — единственное упоминание о бывалой роскоши — я снимаю и аккуратно складываю на табурет. Скомкав небольшое полотенце, опускаю его в воду.

— Давай помогу.

От неожиданности я подскакиваю. Рейвен не спит. Сидит на кровати, свесив ноги и потирая глаза.

— Просто наложи новую повязку, — отвечаю я, наспех обтирая тело мокрой тканью. Прохладные капли бегут по ребрам, впитываясь в пояс штанов.

Порывшись в сумке, Рейвен достает оттуда чистый пластырь и кладет его рядом с моей одеждой. А потом принимается аккуратно отклеивать старый. Ее движения точные и по-медицински изящные. Сосредотачиваясь на краях раны, Рейвен осторожно снимает наложенную Ником повязку. На этот раз переносить процедуру гораздо легче. Может, из-за того, что страх прошел, а может, потому что я не сижу в полуобнаженном виде перед парнем.

— Я все время думаю над тем, что ты сказала, — говорю я, поднимая локоть, чтобы Рей было удобнее работать. — Если ты не предавала нас, а Джесс с Ником уверены, что отправили людей отца по ложному следу на север, как его солдаты узнали, где мы? Что-то здесь не сходится. — С характерным звуком, Рей разрывает стерильную упаковку и фыркает. — Сначала в день побега все пошло наперекосяк, теперь опять внезапное нападение. Как будто в этой отвратительной игре в догонялки присутствует еще одна, независимая переменная. Только я никак не могу понять, какая.

— На некоторые вопросы у меня самой нет ответа, Ви.

Я вдыхаю поглубже.

— А я практически вижу этот ответ, вот он, мелькает перед глазами, руку протяни. Но он как порхающая бабочка, которую я никак не могу ухватить. Бабочка, бабочка, чертова бабочка.

— Когда ты так разговариваешь, я начинаю сомневаться в твоей адекватности, — качает головой Рей. — Хотя хорошее воображение — тебе плюс. Фантом бы легко дался. Ник его сам освоил, еще в Кораксе. Даже учить не пришлось. А вот Тайлеру приходилось часами работать, чтобы понять механизм.

«Фантом, Тайлер, бабочка…» — не перестают крутиться в голове слова.

— Ты знала про то, что Джесс стер Нику память, чтобы изменить запись о гибели Тайлера? — спрашиваю я у Рейвен.

Ее пальцы прижимаются к моему боку сильнее. Я медленно вдыхаю, пытаясь подавить приступ боли. Рей кивает.

— Все пошло не так, как Джесс с твоим отцом планировали. Ник их возненавидел. Обоих. Если Максфилда он и прежде недолюбливал, то такой агрессии к Джессу никто из нас не ожидал. Тогда Максфилд предложил ему провести процедуру заново, чтобы исправить — переписать так, что Тай отправился туда сам, без чьей-либо команды, но Джесс отказался.

— Почему?

— Каждая процедура стирания памяти оставляет след. Как шрам на коже. Когда он один — не так страшно, но если их несколько десятков? Мы до сих пор не знаем, как процедура проявит себя спустя пятнадцать, тридцать лет.

Ну конечно. У каждого из нас свой главный страх. Страх Джесса заключён в Нике.

Рей выпрямляется, встречаясь со мной взглядом. Я слышу, как за окном ветки бьют по стеклам, с кончика полотенца на старый пол капает вода. Страх. Фантом. Бабочки в моих руках. Тайлер. Ник. Месть. Потеря памяти. Голова трещит, но еще никогда я не была так уверена, что нащупала правильный след. И вдруг все детали разговора начинают вставать в ряд кирпичик за кирпичиком. Чего больше всего боится Ник? Ответ приходит мгновенно — огня. «Никто об этом не знает, лишь Джесс, — рассуждаю я и ту же понимаю, что ошибаюсь, — есть еще один человек».

Я хватаю Рейвен за руку, останавливая ее. — Насколько сильные галлюцинации может создавать Фантом?

Девушка переводит на меня удивленный взгляд. — Зависит от силы источника, — отвечает она.

«Ты же знаешь, Тайлер в лепешку расшибется, лишь бы быть лучше Ника. Я решил проявить инициативу и познакомил его с Рэйвен. Она его обучает».

— А если источник действительно хорош? — с опаской спрашиваю я.

Рей глядит на меня широко распахнутыми глазами. Я смотрю на время. До отправления четыре часа. Чем дольше мы будем копаться, тем сложнее будет решиться. Так что я хватаю джемпер и, с трудом натягивая на влажную кожу, говорю: — А вот это мы и должны выяснить.

***

Не знаю, дело ли в том, что я не могу усидеть на месте, или в осознании, что время поджимает, но спустя десять минут мы направляемся прямиком в Коракс. Каким бы этот поступок безумным не казался, я понимаю, что не успокоюсь, пока не узнаю правду. Мы шагаем вдоль длинных промышленных галерей, так не похожих на туристический центр с его живописными закоулками. Рейвен ведёт нас окольными путями, часто останавливаясь и сверяясь с картой в руках, но ведет уверенно.

— Ты уже была здесь, — больше утверждаю, чем спрашиваю я. Она кивает.

— Когда-то тут были лаборатории Коракса. Потом их продали другой конкурирующей компании. Мутное дело, опять какие-то отцовские махинации, подробности мне неизвестны. Знаю только, что после взрыва был большой скандал, ведь Максфилд заранее, зная план помещения, отправил своих парней что-то оттуда украсть. Грязная игра, даже для такого, как он. После взрыва Коракс вернул себе здание, заметая следы, но больше по делу не использовал.

— Ого, да ты просто кладезь информации.

— Ты ещё многого обо мне не знаешь.

— Я ничего о тебе не знаю, — уточняю я. — Хотя мы почти две недели провели вместе.

— Собеседник из меня не очень. Не с кем болтать было.

— А твоя мама?

Я на всякий случай оглядываюсь, проверяя, нет ли хвоста, потому что внутри возникает стойкое ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Еще пару кварталов отсюда я разглядела чью-то фигуру в стороне от центральной дороги, но сейчас обратный путь пуст. «Это просто паранойя», — успокаиваю я себя.

— Мы созваниваемся периодически.

— Почему ты не осталась с ней?

Рей пожимает плечами: — Не сложилось. Наблюдать за мельканием отчимов, каждые раз привыкая к новому небритому лицу утром в ванной, не было желания. Так что я сама на суде Торна выбрала.

Я на минуту задумываюсь, каково это, когда тебе приходится выбирать. И когда выбора при этом особо то и нет.

— Он хороший, — будто бы оправдывается Рейвен. — Просто не понимает, как это — быть нормальным отцом дочери. У него же в Эдмундсе мальчишки.

Глядя на Рейвен, я думаю, что мы с ней не такие уж разные. Большую часть своей жизни я провела в интернате, как она в лаборатории, но ни одна из нас не была на своём месте. Ни одну из нас по-настоящему так никогда и не любили. Но мы упорно убеждали себя, что это не так. Рейвен говорит, что Коракс был ей домом. Я же понимаю, что единственное место, что могла таковым назвать, было рядом с парнями. Долгие недели я упорно искала путь назад, в свою прежнюю оболочку, цепляясь за ускользающие воспоминания, как за дым. Но теперь понимаю, мне никак не расположиться в себе самой. Старая Виола умерла в том замке, что построила из воздушных стен, да я и сама больше не хочу туда возвращаться. Можно сказать, что теперь у меня статус бездомной. Я делаю медленный вдох, бросая взгляд на вырисовывающееся из-за поворота здание, верхняя часть которого полностью остеклена графитовыми стёклами, и неосознанно цепляюсь за шарф. Наконец мы останавливаемся.

— Сигнализация? — спрашиваю я прежде, чем подойти ближе.

— Насколько мне известно, отсутствует, — отвечает Рейвен. — Здесь больше нет ничего ценного. Только стены, они даже мелким форточникам без надобности. И один охранник на проходной. — Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Рейвен скашивает глаза направо, в сторону входа, и добавляет: — Вооруженный.

— Глупая затея, — бурчу я, порываясь уйти. Только напарница преграждает мне путь к отступлению рукой.

— У меня с собой транк. Ты можешь отвлечь его, а я усыплю. Считай, пара часов у нас в кармане, — предлагает она. — Сделай вид, что потерялась или позвонить попроси. Заставь его выйти из этой собачьей будки.

Я выглядываю из-за угла, оценивая возможные последствия. — И как я, по-твоему, должна это провернуть?

Рейвен окидывает меня с ног до головы лукавым взглядом. И когда я все еще не понимаю ее намеков, поясняет: — Какой бы ты себя не считала «на любителя», среднестатистическому мужику есть на что попялиться. Думаю, если ты распустишь волосы, процесс пойдет проще, — кривит она губы в усмешке, указывая в мою сторону пальцем, отчего мне хочется шлепнуть ее по руке. — Но если не уверена, мы можем поменяться.

— Нет уж. Стреляй в него транквилизатором сама, — говорю я, унимая противную панику, просыпающуюся в груди. Но так как иного плана у нас нет, выбирать не приходится. Собрав волю в кулак, я закрываю глаза и глубоко вдыхаю, а потом натягиваю на лицо самую обворожительную улыбку, которую только может изобразить мой настрадавшийся организм, и уверенным шагом иду вперед.

— Извините, сэр, — окликаю я, предупредительно выставляя руку вперед и даже не пытаясь прятаться. Ведь мне нечего скрывать. Охранник поднимает голову.

У мужчины редкие волосы, видимо, поэтому постриженные почти налысо, и огромный уродливый шрам на шее, как будто кто-то пытался перерезать ему горло. Его обрюзгший живот говорит о том, что он давно не был в зале, но даже несмотря на это, я опасливо сжимаю плечи. Охранник тянется к чему-то рукой, вероятно, оружию, но убедившись, что я одна, встает и выходит наружу с пустыми руками.

— Я, кажется, заблудилась, вы не подскажете, где мы?

Рейвен оказалась права. Выманить его из будки оказывается не такой уж сложной задачей. Мужчина делает шаг вперед, потом второй, даже не поворачиваясь в обратную сторону. Он неловко улыбается: — Не стоит бродить здесь на ночь глядя в одиночестве.

Мне кажется, я переигрываю, потому что вместо того, чтобы делать ноги, закусываю губу и иду ему на встречу. Моя задача — держать внимание на себе. Ну же, Рейвен, где тебя носит?

— Может, у вас есть карта? Я пытаюсь сделать голос по-детски наивным.

— Думаю, я смогу объяснить и так… — Но договорить он не успевает, вскидывает руку, хватаясь за шею, а потом падает, как подкошенный. Мне приходится подхватить мужчину, обернув руки вокруг его широкого корпуса.

— Рей, — зову я, чувствуя, как чужое тело ускользает вниз, словно мешок с песком.

— Придержи его пока, — командует она, убирая пистолет за пазуху. Мне хочется высказать все, что я думаю, но дыхания ответить не хватает.

— Сколько ж ты весишь, — пыхчу я, не в состоянии справиться с возложенной ношей. — Рей, давай быстрее! Наконец Рей приходит на подмогу, и мы затаскиваем охранника внутрь.

— Обыщи его, — командует Рейвен, закрывая за нами дверь. — Ключи, карты, а я проверю на посту. Заодно посмотрю, если ли внутри камеры.

Пока я обшариваю содержимое его карманов, она возвращается, держа в руке новенький телефон. И вроде все идет по плану, но спокойствие начинает подтачивать лёгкость, с которой мы проникли внутрь. Я заглядываю сквозь стеклянные двери приёмной. Внутри пусто. В течение долгих трех минут Рей возится с замком с помощью раздобытых у охранника карт доступа, и когда тот наконец издает дружественный щелчок, оглядывается через плечо, кивая, чтобы я следовала внутрь.

— Где именно был взрыв? — спрашиваю я.

Рей кивает в сторону: — Идем.

Она ведет меня сквозь очередные двери, которые оказываются не заперты. Нетрудно догадаться, что здесь когда-то тоже располагались лаборатории. Кабинеты исчезают, превращаясь в лабиринты темных коридоров.

— Судя по карте, где-то здесь, — говорит Рейвен. Мы останавливаемся и озираемся по сторонам, подсвечивая пустоту фонариками.

— Ты уверена? Дай я сама посмотрю. Я забираю из ее рук коммуникатор, на экране которого отчет о гибели Тайлера Ламма с зарисовкой места взрыва и точного расположения каждого из солдат Коракса. Вот та самая развилка. Я стою в месте, где был Ник.

— Я в том коридоре погляжу, — говорит Рей и уходит. Я киваю, не поднимая глаз.

Вот те ворота, что мы только что прошли — 27В, вот отсек, куда Тай свернул. Я в точности повторяю путь, указанный в рапорте. Коридор без окон, метров десять в длину. Та самая дверь, где была заложена взрывчатка. Я подхожу ближе, подсвечивая дорогу телефоном, и касаюсь белой поверхности стен пальцами. Краска кое-где выкрошилась, пошла трещинами. Я провожу по ней руками, поддеваю ногтем, и кусочек штукатурки падает мне под ноги. Здесь явно не было ремонта много лет. Но это не самое ужасное. Нигде ни копоти, ни следов пожара.

— Рей, — зову я. — Ты должна это увидеть. Но ответом служит тишина. Я оборачиваюсь.

— Рей, — повторяю я, замирая. — Это не смешно.

Ладонью, влажной от волнения, я отталкиваюсь от стены, направляя свет в ту сторону, где исчезла девушка. Ноги дрожат, живот болезненно скручивает, но я продолжаю идти, подсвечивая свои шаги. «Нет, — твердит голос в разуме, — ее не могли так просто схватить. Если бы охранник очнулся, я бы услышала звуки драки. Рейвен никогда не сдастся без боя».

Не замечая, как перешла на бег, я мчусь вперед к месту, где коридор раздваивается, как змеиный язык. За спиной раздается хруст. Я резко оборачиваюсь, направляя свет фонаря вперед. Из темноты появляется фигура. А потом я слышу голос. Бархатный, словно шелест травы, но от него волоски на руках встают дыбом: — Ну здравствуй, Ви. Наконец-то мы встретились.