Глава 21. Артур

В закрытом коридоре — тупике, где некуда отступать, поединок не длится долго. Нику заламывают руки за спину и припечатывают лицом в бетонный пол. Он сплёвывает кровь, проводя языком по разбитой губе. Наши взгляды встречаются, а потом его лицо скрывается спинами обступивших со всех сторон солдат.

Я протягиваю руки не сопротивляясь. Сначала на левом, потом на правом запястье смыкаются железные ободки наручников.

— Стой смирно и останешься целой! Парня держите!

Почему-то они считают, что у меня есть желание драться.

— Руки перед собой! Не оборачиваться, я сказал!

Раздается глухой звук удара, я зажмуриваюсь.

— Вперед!

Нас выводят тем же путем, что мы шли сюда и грубо запихивают в машину. Долго куда-то везут. Перед глазами ни окон, ни света, только лист металла — бок военного автомобиля. «Не поворачиваться ни вправо, ни влево. Смотреть только в пол» — такой была команда.

Ник сидит напротив. Спокойный и прямой настолько, будто каждая мышца в его теле задеревенела. Даже не шевелится. Все, что доступно моему взору — носы его ботинок. Шнурки, на которых черными пятнами засохла чья-то кровь. Но пока он рядом, мне не страшно. Пока он рядом, я чувствую себя защищенной.

Когда машина останавливается, нас выгружают обратно. Яркий луч фонаря бьет по глазам, и я отворачиваюсь. Один из охранников достает фотографию и сверяет с нашими с Ником лицами.

— Они! — командует он и кивает своим подчиненным.

Ника еще раз обыскивают до самых подошв. О чем-то спрашивают, и он отрицательно качает головой, а потом нас уводят.

Двое идут перед Ником и двое сзади. Меня сопровождает лишь один молодой лейтенант. Не чувствует угрозы. Так мы и шагаем под конвоем непонятно куда, пока над головой не раздается приказ:

— Открывайте.

Нас впускают в просторный кабинет.

— Лейтенант, — раздается бодрый голос. Высокий подтянутый мужчина в военной форме поднимается со своего места, приветствуя нас. От него веет силой и статусом.

— Генерал Гилмор, — отвечает Ник. — Полковник Монро.

Гилмор? Я уже слышала это имя. Только не помню ничего важного, что было бы связано с этим человеком.

— Снимите с них наручники.

И уже тогда я осмеливаюсь поднять глаза и осмотреться. В кабинете трое. Сам генерал Гилмор, сухой и высокий, как высушенный тростник, полковник Монро — с лицом, покоцанным оспинами и шрамами. Первая мысль, которая приходит в голову при взгляде на него, что именно так и должно выглядеть лицо отставного военного. Замыкает компанию на удивление, Джесс. У него серые от усталости тени под глазами и впалые щеки. Словно он не ел и не спал последние пару дней.

На столе три чашки недопитого кофе, куча бумаг. Обычная рабочая обстановка, в которой избитый Ник, а также я, все еще в вечернем платье, смотримся инородно. Как вирус, который надо побыстрее устранить.

Генерал садится. Бросает на меня секундный взгляд. Добрый, отеческий. Не знаю, как много ему обо мне известно, но он кажется неплохим человеком.

Ник же вытягивается по стойке смирно. Как будто внутри него вшит чип, не позволяющий иначе.

— Ты знаешь, что тебя и твоих парней ждет трибунал, — постукивая пальцами по столу, говорит Гилмор. Ник пожимает плечом. Кивает молча. А я едва сдерживаю себя, чтобы по-детски, наивно не кинуться в ноги генерала, жалуясь на то, что никто из нас не виноват. Глупо. — Скажу тебе честно, больше всего мне жаль твоего брата. Я предполагал, что когда-нибудь он заменит Максфилда.

Джесс опускает взгляд. Его карьера окончена точно также, как и у парней. Но впервые я не вижу на его лице сожаления. Он сделал выбор. И готов принять его последствия.

— Я уже молчу о том, что произошло сегодня в Кенсингтон Холл, лейтенант.

Повернув голову чуть в сторону, Ник смотрит на свое отражение. За окном уже ночь. Один бог знает, каких сил ему стоит стоять и молчать.

— Я знаю, что обе части рабочей программы у вас, — произносит генерал и хмурится. — Мы обсудили с Джессом процесс ее передачи. Он озвучил ваши условия.

Какие условия? Что здесь вообще происходит?

Что попросил Ник? Свободы для всех нас?

— Но я предлагаю вам остаться, — внезапно говорит Гилмор. — Глупо отрицать твой феноменальный уровень владения Эхом. Не воспользоваться этим — тем более. Вы с Джессом избежите разжалования с позором. Мы восстановим вас в прежнем звании.

— С чего вдруг такая честь? — наконец подает голос Ник.

Они оба делают вид, что озвучивают меньше, чем хотели бы на самом деле сказать.

— Корвус Коракс остался не только без высшего руководства, но и без среднего звена, — отвечает Гилмор, расслабленно откидываясь в кресле. — Максфилд и Торн пойдут под трибунал. Каковы бы не были заслуги полковника, после случившегося, репутацию уже не восстановить.

Я прикрываю глаза. Боже, дай мне сил сохранить спокойствие!

— В кабинете Максфилда я обнаружил документы на твое имя. Уж не знаю, за какие заслуги, но ты смог добиться его расположения. И раз проект переходит под мое командование, теперь уже я предлагаю тебе его возглавить.

Ник, не поднимая взгляда, смотрит на стол генерала, словно там, на лакированной поверхности, может быть написан ответ. Документы лежат верху. Стопка листов мелким шрифтом с местом для подписей снизу.

— Генерал Гилмор, сэр, — говорит он негромко. Я чувствую в его голосе волну ненависти, которую он всеми силами старается удержать. — За всем, что вам так важно в Корвус Кораксе, стоял не я. Всё, что вы видели сегодня, заслуга тех, кто уже никогда не сможет быть здесь. Всех, кто погиб за эти годы.

Джесс обреченно прикрывает глаза.

— Мне жаль.

— На самом деле?

Гилмор недовольно сводит брови. Я замечаю усмешку на лице Ника, которую он моментально прячет.

— Почему-то мне кажется, нет…

— Ник, — предостерегающе останавливает Джесс брата.

Я же стою тише воды, ниже травы.

— Еще одно слово, и я всерьез задумаюсь, что Максфилд в этих документах что-то напутал. Не о таком офицере я слышал, — произносит генерал, явно обозначая, что подобных разговоров не потерпит. — Я жду вашего ответа сутки.

— Мой ответ тот же — нет.

И в этот момент, затаив дыхание, я им восхищаюсь. Ник знает, что эта организация — черная дыра. Затянет так, что не выберешься. И в отличие от моего отца, он сделал правильный выбор. Внезапно я смотрю на него совсем иначе. Вижу его старше, сильнее, мудрее. Таким серьезным, спокойным и красивым до чертиков.

— Позвольте нам просто уйти. И все, что у меня есть на Коракс — ваше.

Мужчины встречаются взглядами. Несмотря на то, что разделяет их лишь стол, я остро чувствую, между ними пропасть. Пропасть из сломанных жизней, колючей проволоки, запаха пороха и крови на руках, а еще пустоты, которую не понять никому, не побывавшему по ту сторону Эхо.

Минуту Гилмор молчит. А потом захлопывает личное дело Ника и произносит:

— Хорошо. — Я вздыхаю с облегчением. — Я дам вам зеленый коридор, чтобы беспрепятственно покинуть страну. Без возможности вернуться. Считай это моей благодарностью за верность. Но за пределами этого кабинета — вы остаетесь дезертирами. Если вляпаетесь во что-то, я не смогу больше помочь. Когда будете вылетать — позвони, — и протягивает Нику телефонный аппарат.

Неужели это все?

А потом мы молча выходим из кабинета.

До дома добираемся также молча, понимая, что в следующие часы последует.

Тишина сгущается в салоне автомобиля мрачным облаком. Но явственнее всего в нем сквозит страх. Собственное бессилие и боязнь столкнуться там с тем, что нам не преодолеть — чувством утраты.

— Выходим, — машина останавливается у одноэтажного дома на окраине. Вокруг ни души. Я захлопываю дверь, стараясь не отставать. Джесс проходит вперед, пропуская меня первой.

Только открывается дверь, кровь в жилах холодеет. От звуков.

— Его надо отвезти в больницу, — кричит Рей.

— Нельзя, — Шон выставляет перед собой руку, пытаясь сдержать рвущуюся девушку. — Ему светит трибунал, а следом расстрел. А когда лицо появится в базе, уже никакие подставные документы не помогут.

— Тогда найди ему чертова врача, — не унимается она, пытаясь обойти Шона со стороны, но его не сдвинуть. — Отпусти, я привезу Вальтера.

Рей глядит на Шона почти с нескрываемой ненавистью в глазах. Но эта не обида, скорее безысходность.

— Успокойся, ты делаешь только хуже. Твой доктор либо уже под арестом, либо под такой охраной, что из Коракса не выберетесь ни ты, ни он.

— Эй, — осторожно зову я. Они оборачиваются. Вид у обоих такой потерянный, что становится действительно страшно.

И тихо.

— Если ничего не сделать он умрет, — холодно произносит Рейвен. И опускается на пол.

Ник. Застывает, не шевелясь. Кажется, не дыша даже.

— Ранение серьезное. Он теряет слишком много крови.

Я прикрываю глаза.

— Переливай ему мою, — командует Ник. — У нас одна группа.

— Это не поможет, — едва слышно шепчет девушка. — Даже если я найду способ сделать это в домашних условиях, крови нужно слишком много.

— Сколько много?

— Я не знаю, — пожимает плечами она. — Уж точно больше, чем ты способен отдать.

— Плевать!

— Ник, мы все любим его как брата, — осторожно начинает Шон, тщательно подирая слова. Но уже через секунду Ник делает шаг вперед, готовый наброситься на него.

И тогда уже вмешивается Джесс.

— Ник, хватит! Это бесполезная затея.

Они стоят друг напротив друга, как будто сейчас сцепятся.

— Твой организм не выдержит. У всего есть предел.

— Выдержит, — сквозь зубы цедит Ник, закатывая рукав, на котором видны синяки после сегодняшней драки, и уже почти с истерикой рычит. — Он был изменен, Джесс, чтобы выдерживать. Так какого черта?

Впервые я смотрю на него и вижу, что сейчас передо мной другой Ник — напуганный до дрожи. Я понимаю каждый его жест, каждую истеричную ноту, впервые скользящую в голосе, а больше всего глубину боли, разрывающей изнутри. Когда ты ничего не можешь сделать.

Не в силах больше этого выносить, я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь.

Всем ясно, что Артур умирает. Словить пулю, потереть столько крови и выжить без помощи врачей… невозможно. Вот только невозможно уложить это в голове. За эти несколько месяцев я настолько привыкла к тому, что он рядом. Когда мне было плохо, знала, что могу уткнуться в его плечо и рыдать, пока не станет легче. А легче станет обязательно, потому что только у него имелся сто и один способ поднять другому настроение, утешить, да и просто обнять. А теперь?..

От застилающих глаза слез, я не вижу перед собой ничего. Падаю на диван и закрываю лицо руками, впервые чувствуя себя настолько беспомощной. Бестолковой. Бессмысленной.

А он просто лежит там. В сознании ли? Один?

Теперь становится настолько жутко, как не было еще никогда.

— Ты здесь, — обрушивается на меня тихий голос Рейвен. Она подходит к дивану и опускается передо мной на корточки. Ее крошечные ладони сжимают мои.

— Только не говори мне, что он умер, пожалуйста… — умоляю я, вытирая слезы.

— Нет. Все по-прежнему.

От нее пахнет антисептиком, бинтами и кровью. А еще неожиданно спокойствием. Возможно, Рейвен видела слишком много смертей, пока находилась в лаборатории. Только я этого не смогу вынести.

— Как… — шепчу я практически беззвучно.

— Ко всему привыкаешь. К смерти тоже, — словно отвечая на мой невысказанный вопрос шепчет она тихо. — Первую пережить сложнее всего. Кажется, будто кто-то сделал рубец на сердце. Но сердце ведь не каменное. Когда на один рубец накладывается второй, третий, десятый, разве оно выдержит?

«Нет, — думаю я, — оно просто разорвётся на части».

— Человек такая тварь, ко всему привыкает. Даже к самому страшному. Просто воспринимает это как само собой разумеющееся

— Значит тебе легче.

Она оглядывается, переводя взгляд на дверь, как будто желая убедиться, что Артур за ней в порядке. Сильнее сжимает мою руку.

— Это не твоя вина, Ви. Он бы никогда не стал винить тебя в случившемся. Ты лучше меня это знаешь.

— Если бы они не пришли за мной, ничего бы не было. Это все я.

— Нет, не ты, — уверенно заявляет Рейвен. — Единственный, кто виноват во всем за это уже поплатился. И пусть мы не можем вернуться назад, и исправить произошедшее, мы можем помочь Артуру здесь и сейчас. Пока еще есть время. Иди к нему, — просит Рэй.

Я качаю головой.

— Ник еще не скоро придет в себя — ему нужно время перепсиховать. Пока он слишком зол, чтобы слышать. Шон же наоборот — слишком сухой, чтобы сопереживать нормально.

«Не могу…»

«Я просто не могу дышать»

— Не смогу, — бессильно шепчу сквозь слезы, снова сорвавшиеся по щекам.

— Он ждет тебя. — Рэйвен продолжает говорить также тихо и спокойно, как будто пытается убедить ребенка принять горькое лекарство. Горькую правду во взрослом возрасте принять сложнее. — Разве друзей бросают в беде?

И в этот момент мою эмоциональную заслонку прорывает. Рыдание рвется наружу воплями раненого зверя.

— Нет, — шепчу я.

— Он как никто другой заслужил не оставаться в одиночестве.

И я, вытирая ладонями слезы, поднимаюсь с дивана.

Арта положили в гостиной и подключили к капельнице. В комнате никого. Видимо, парни наверху.

Светлые пряди Арта намокли, а персиковая кожа, обычно пышущая румянцем стала бледно-серой, почти сливаясь с подушкой. Я протягиваю руку и легко поглаживаю его волосы и лоб. Он такой красивый. Мой Артур.

— Сегодня хороший день, верно? — пытаясь улыбнуться, шепчет Арт. — Заканчивать в такой день на самом деле удача.

— Что ты мелешь, Кавано, — за спиной огрызается Рейвен, конвульсивно расхаживая туда-сюда.

Тот в ответ пытается улыбнуться, но выходит у него с трудом.

— Я просто немного устал от ваших приключений.

Я смотрю на его взмокшие волосы, бледные губы и не могу поверить.

Он сжимает мою руку в своей. Под ногтями у него красные дуги от засохшей крови. А хватка совсем слабая. Его силы стремительно иссякают.

— Прости меня, Арти, — шепчу я, крепче сжимая пальцы. Стискивая зубы. Все вокруг расплывается от застилающих глаза слез. — Но ты же обещал мне, помнишь? Ты обещал, что не будешь сдаваться. Ты же помнишь… — я захлебываюсь рыданием. — … Обещания на мизинчиках нельзя нарушать.

Арт жестом показывает мне, чтобы я наклонилась.

— Не нужно казаться сильной. Просто посиди со мной рядом, ладно?

Слезы текут по моим щекам, но я киваю, рукавом смахивая их. Я должна держаться. Ради Арта.

Рейвен, устав метаться по комнате, выходит на улицу и направляется прямиком к машине. В джипе сидит Джесс. Мрачнее тучи.

— Мог бы встать и помочь хоть чем-то, — кричит девушка и нам слышно каждое слово. Почему в этом доме такие тонкие стены?

Сквозь стекло я вижу, как тот качает головой.

— Ты сама знаешь, ничем ему уже не помочь. А смотреть, как пацан умирает…

— Да иди ты! — с силой хлопает Рей дверью. Я вздрагиваю.

Сильнее сжимаю холодные пальцы Кавано. Пытаясь их согреть. Тщетно пытаясь передать ему хоть частичку своей жизни.

— Ты выживешь, — не знаю, кого я убеждаю в этом больше — себя или его. — Вот увидишь. Мы еще с тобой Атлантику пересечем. Вот увидишь, Арти…

Арт устало кивает.

«Не смей сдаваться!»

А потом, глядя на наш потрепанный ноутбук, торчащий из черного рюкзака у дивана, он вдруг просит:

— Почитай мне. Я хочу помнить.

Корвус Коракс. Закрытые материалы

Вырезки из дневника. Артур Кавано

Я всегда считал, если любить жизнь, она ответит тебе взаимностью. У нас, по крайней мере, всегда получалось договориться. Так что, мне грех жаловаться.

Моя настоящая фамилия Винтер. Арчибальд Винтер.

Зия долго хохотала, впервые услышав. Сказала, что звучит как заевший пропеллер, и больше подходит либо фамильному английскому лорду либо собаке. А так как ни тем ни другим я не был, имя отправилось в долгое пешее следом за фамилией.

— Теперь тебя будут звать Артур, — сурово сказала она.

Пришлось захлопнуть рот и тихо переварить.

Зи не была мне теткой. Да и вообще родственницей. Просто в один день приехала и увезла в другой город, а я… Я не был против.

— Никто не должен знать. Уяснил? Хватит мне проблем с твоими чокнутыми родственниками.

Сейчас я понимаю, по сути она не имела никакого права меня усыновлять. Видимо поэтому мы и переехали из Манчестера. Возвращение Клары в родные стены было бы само собой разумеющимся лет двадцать назад, но так как все эти годы дома она не появлялась, семья испытала потрясение. Тогда я еще не знал, что такое семья. Поэтому с восторгом смотрел в будущее.

Хейвен встретил меня весенним дождем, исписанными стенами, и документами на новое имя.

— Не потеряй, бестолочь белобрысая!

Что-то похожее пробурчала себе под нос странного вида женщина, откуда-то из-под стола выудив мой паспорт. Я ей улыбнулся. Опустил взгляд на документ и улыбнулся снова. Еще шире.

Потому что пока она, отвернувшись, шарила своей пухлой рукой по столу, я стянул оттуда степлер и карманные часы. На кой черт мне степлер понадобился, я не помню. Наверное, это был вопрос принципа. За «гостеприимство».

— Остаток суммы, — протянула она руку Кларе. Та достала из сумки конверт.

— К А В А Н О, — произнес я по буквам, выглядывая из-за ее плеча. Звучало очень по-итальянски. Почти как «аэропорто» или «нон-каписко», что последние пару недель приходилось повторять часто и означало: «Нет, ни черта я вас не понимаю». На тот момент все, что я знал про Италию и итальянцев было: спагетти, пицца и этот, старый как его… Колизей.

— Теперь у тебя новая семья. — Зи с такой угрозой протянула слово СЕМЬЯ, что я реально задумался, не стал ли полноправным членом сицилийской мафии. Хотя потом мысленно добавил: «Круто!».

— Идем, — проскрипела она, и не оборачиваясь целенаправленно зашагала куда-то вниз по улице, словно отлично зная не только этот город, но и район.

Клара родилась и выросла в Хейвене. В двадцать два она следом за парнем, вопреки протестам семьи, переехала в Манчестер, но что-то там у них не заладилось. Возвращаться назад было стыдно, замуж ее так никто и не взял, так что я был уверен, в том и была причина ее депрессии, и решил немного подбодрить.

Достал из кармана отцовскую гармошку, поднес к губам и выдул фальшиво первые пять нот Аве Мария. Самой «итальянской» песни из всех, что были мне известны.

Но Клара выхватила ее из моего рта, едва не съездив по зубам.

— Если твои музыкальные способности в течение следующей недели не превзойдут последнюю песнь раненого койота, я верну тебя обратно, — пообещала она. Вот тогда я точно понял: мы поладим. Провел две невидимые линии на груди, мол клянусь, и рассмеялся в ответ. Возвращать-то все равно было некуда. Папаша сел минимум на двадцатку. У него уж точно договориться не вышло. Ни с жизнью, ни с прокурором.

Клара покачала головой.

Чем ниже мы спускались по улице, тем чаще слышались приветствия. Если б можно было растянуть транспарант, на нем точно светилось бы красным: «Беглянка Клара вернусь в город! Без мужа, и с сыном, которого скрывала все эти годы!». Новость разнеслись по общине со скоростью лесного пожара и уже на следующий день наш дом ломился от внезапно нагрянувших «родственников».

— Он у тебя что, альбинос? — эту фразу я слышал в течение первого года так часто, что к двадцатому разу даже научился не закатывать в ответ на нее глаза. На фоне черноволосых и смуглых итальянских отпрысков я действительно выделялся. Да что говорить, даже Ник, присоединившийся к нашей общине позже, больше смахивал на родившегося где-нибудь в Портофино, чем я.

Кстати этот фрагмент для тебя, чувак. Когда ты забудешь всё, я позабочусь, чтобы напомнить, в каком ты был шоке, когда «попал» в семью, впервые заночевав у нас дома.

Он ещё тогда не знал, что семья — это не просто слово. Это манера жизни. Это полное отсутствие той самой личной жизни вовсе. Это когда шумно, громко и все общее. Это клетка, которая никогда тебя не выпустит, и это самое большое благословение свыше. Потому что ты, запомни, никогда не останешься один.

Было утро. Ник, зевая, застегивал ботинки. Его черные волосы после ночи, проведенной на свернутой куртке торчали в разные стороны, но несмотря на помятый вид, выглядел он до удивления аккуратно. Свернув одеяло рулон, он принялся убирать за собой постель. «Вот, делать нечего», — подумал я. Свою я никогда не убирал. Все равно ведь вечером расправлять заново.

Я прищурился и посмотрел на часы с расколотым циферблатом, что висели на стене.

— У тебя есть примерно сорок пять секунд, чтобы убраться отсюда, иначе, считай, ты попал, — произнес я. — Потом пеняй на себя.

— В каком смысле? — опешив, переспросил Ник. — Ты же говорил автобусы только с десяти по выходным ходят.

— Я тебя предупредил, — довольно ухмыльнулся я и поплелся на кухню.

В святая святых как и всегда царила идеальная чистота. Чище могло быть разве что в морге. Единственное место, в котором, как говорила Зия «запрещалось гадить». Я открыл холодильник, достав оттуда бутылку разведенного из концентрата апельсинового сока за 55 центов и сделал глоток прямо из горла. Химия, из которой варганили эту дрянь уже начала горчить, но пока не скисла, так что пить было сносно.

Ник присел за пошарпанный стол.

— Стой! — оторвавшись от бутылки, остановил его я. — Там вчера из туши свиньи кровь пускали. Отвечаю, Вито как всегда после себя нормально не убрал. Заляпаешь свои мажорские брюки.

Он недоуменно уставился на меня, и я перевел взгляд на потолок, откуда свисал железный крюк.

— Врагов семьи на нем же подвешивают, — улыбнулся я.

— Чего-чего? — на этом моменте он должен был поперхнулся воздухом, но это случилось на пару секунд позже, когда из-под пола постучали.

Бум, бум, бум!

По деревянным доскам прошлась пара глухих толчков.

— Что это за черт? — воскликнул Ник и подпрыгнул, в ужасе раскрыв глаза. Клянусь, они стали размером с квотер.

Стук повторился!

— Твою же… — но договорить он не успел, потому что входная дверь, скрипя, распахнулась, и Клара, прошествовав сразу в кухню, отвесила Нику подзатыльник, ругаясь:

— Не сквернословь в доме!

Тот наклонился как при артобстреле, не ожидая внезапного нападения. Сверкнул глазами туда и обратно. Потер ушибленный затылок. И уставился на меня. Я пожал плечами, мол сам виноват — нарвался.

Из подвала раздался жалобный вой. Как будто кто-то закрыл там скулящую собаку. А потом пес смачно выматерился по-итальянски. Ник в ужасе застыл.

Тут уже я не смог сдержать гогота.

— Заткнись, Тони, — крикнула Клара, пихнув два пакета мне в руки. Все еще давясь смехом, я принялся раскладывать еду в холодильник, явно вообразивший себя истребителем. Каждый раз, когда включался компрессор он издавал такой звук словно пытался взлететь. «Вжууу, вжууу», — выл он.

Не отрывая настороженного взгляда от люка в полу, Ник обошел его по кругу и осторожно пересел на табуретку у подоконника.

«Вжууу, вжууу» — не затыкался холодильник.

— Тони — это один из племянников Зии, — сжалившись, пояснил я. — Его, остолопа, всей общиной месяц на работу устраивали. Вот только каждую пятницу ему сносит башню так, что он уходит в запой минимум до среды. Поэтому сам сдается нам в конце рабочей недели. У него там внизу диван даже есть. Теперь он заторчал мне двадцатку.

— Сколько раз говорить тебе, что родственники долги не возвращают, — ругнулась Зия и, кинув взгляд, в сторону Ника, спросила: — Голоден?

— Благодарю, но нет, — откликнулся тот, я прыснул. Потому что она не с ним, а со своим котом, усевшимся под табуретом, разговаривала.

«Вжууу, вжууу»

Я долбанул ногой по боковой стенке. Мотор заткнулся. Всё, конец взлетно-посадочной полосы.

— Тони, ты продул, — крикнул я, наклонившись к полу, согнувшись как башенный кран. — Он повелся!

Зия покачала головой.

— Кажется, мне пора, — попытался смыться Ник, и в эту секунду я подумал, что зря не поспорил с Тони, сколько времени понадобиться ему, чтоб ноги унести. Из этого дома еще никто так просто не уходил по собственному желанию.

— Беги, пока можешь! — прошептал я лишь губами.

— Сядь! — скомандовала Клара. Подошла и взяла Ника за подбородок, поворачивая его голову из стороны в сторону, тщательно рассматривая будто лошадь на рынке. — Младший сын Пачелли? — на итальянском спросила она.

— Нет, мэм, — как-то поняв, ответил он. — Я не итальянец. И… не местный вообще.

— Тогда кто? Очень уж у тебя мягкий говор.

— Француз, — ответил он. — И уже ухожу.

Он попытался встать, но жилистая рука пригвоздила его обратно к стулу.

— Сиди! Как твое имя, француз?

Я поймал его взгляд и помотал головой из стороны в сторону, припоминая «Я же тебе говорил». А потом кивнул на крюк.

— Николас, — стушевавшись, ответил он.

Окно на кухне распахнулось. Ник резко обернулся, наверняка ожидая очередную поставу, а потом отшатнулся, как будто его сдуло.

В оконном проеме, отодвинув пепельницу, сделанную из консервной банки, медленно появилась рука, как в старом шоу про семейку Адамс. Между пальцами ее была зажата сигарета. Следом показалась черноволосая макушка и сам чертов Майкл Кавано влез в наше окно.

— Э, Арти, — крикнул он с порога, вернее с подоконника, тыча в мою сторону длинным пальцем. — Закопанный под розовым кустом косарь вернул быстро!

— Все, что закопано на нашем участке автоматически становится нашей собственностью, — встала на мою сторону Зия. На самом деле это была ее идея, заначку раскопать. А деньги мы матери Майкла вернули. — Я Марии отдала.

Майкл раздраженно вскинул руки.

Двоюродный брат Клары был его биологическим отцом. Где он сейчас, никто не знал, и семья их едва сводила концы с концами. Сам Майкл жил по соседству и влезать в наш дом через окно было коронкой еще его отца по заверениям Зии лет так с пяти. Вот и младший сейчас так же приперся.

— Не маши, цветы разнесешь своими граблями.

— Да, не трогаю я, — открестился он, заправляя сигарету за ухо. «Зря это он. Совсем страх растерял», — подумал я, и точно, тетка тут же подлетела к нему, выбрасывая курево наружу.

— Если я еще раз обнаружу окурок в своем горшке с цветами, — пригрозила она, и сняв с ноги резиновый тапок, замахнулась, — клянусь я выбью из тебя эту дурь и даже не посмотрю на то, что ты Кавано.

— Да понял, понял я, Зи, — приобняв за плечи, Майкл смачно чмокнул ее в щеку, и Клара тут же оттаяла. — А это кто? — Кивнул он в сторону Ника.

Тетя что-то раздраженно пробурчала на итальянском.

На самом деле она была гостеприимной. Каждый, кому нужна помощь, знал, что в дом Кавано всегда открыта дверь. Через наш порог проходил конвейер безухих кошек, раненых собак, выгнанных мужьями-тиранами женщин, запивших родственников и бродячих детей. Поэтому она ни слова не сказала мне, когда на пороге появился Ник.

— Мне уже пора! — решил он вовремя воспользоваться шансом.

— Сиди! — «А ведь свобода была близко!» — Я еще завтрак не приготовила! — пригвоздила его взглядом Клара. Уйти, отказавшись от еды, в нашем доме было наивысшим оскорблением. — Как мать? — обратилась она уже к Майклу, бросив мне через стол луковицу. Зная, что от меня требуется, я принялся очищать ее.

— Взяла вторую смену в кафе, — он сорвал прямо из горшка веточку базилика и принялся громко жевать. — Вчера нам на дверь налепили из банка предупреждение.

— Бюрократы проклятые, — возмутилась Клара. Я отодвинул от нее нож, чтобы она не прибила кого ненароком.

— Пригнись! — что-что, а реакция в Ника была с детства отменная. В мою сторону над его головой пролетела пара помидоров. — Артур, нарезай мельче! — крикнула Зи, а потом хлопнула Майкла по руке, когда он попытался отщипнуть пару листов орегано. — Бесполезные мальчишки! — проворчала она.

Через пятнадцать минут, когда еда была приготовлена, мы расселись за столом.

— Помолимся! — провозгласила Клара, сложив на стол руки ладонями вверх.

Я оказался зажат между Майклом и Ником. Протянул руку. Тот неуверенно протянул свою в ответ.

— Боже, спасибо Тебе за эту еду! Благослови руки, которые приготовили ее! И дай нам благоразумие, чтобы мы помнили о потребностях других, — произнесла Клара на удивление на английском.

— Аминь! — ответили мы в несколько нескладных голосов.

Поначалу было странно быть частью семьи, половина членов которой отсидели тюремный срок, занимались сбытом краденого или мелким мошенничеством, и при этом каждое воскресенье посещать церковь. Но Клара всегда говорила, что наша жизнь только дорога, на которой мы должны сделать свой выбор. Потому что потом нас ждет что-то большее. Что, она не уточняла. Только смиренно поднимала глаза к небу.

Любовь. Еда. Семья. Вот три кита, на которых держалась ее вера. Ее же она вложила видимо и в меня.

— А теперь ешьте. На вас троих без слез не взглянешь. Особенно на тебя, — указала она вилкой в сторону Ника.

Тони постучал снизу. Наложив полную тарелку жареных яиц и салата, Клара отправила к нему Майкла, и все наконец принялись жевать.

Уж не знаю, были ли какие-то правила за столом в самой Италии, в нашем доме они отсутствовали вовсе. Здесь можно было смеяться, болтать, есть руками и даже облизывать тарелки, если понравилось. Еда — единственная вещь в этом доме, которой разрешалось всё.

Зи работала в портовой столовой. А я помогал ей три раза в неделю, так что быстро научился не только отличать заветренную говядину и вымоченную от плесени курицу от свежей, но и в случае ошибки приготовить их так, чтоб никто носа не подточил. Она научила.

Пока мы уничтожали завтрак, Нику приходилось с набитым ртом отвечать еще и на поток вопросов.

— Откуда твои родители?

— Мама из Франции, отец — англичанин.

— Чем они занимаются здесь? — не отставала Клара.

— Только отец. Он… ну не работает… пока… — Ник потупил взгляд, ковырнув кусок помидора на тарелке. — Мама умерла недавно.

Лицо Клары тут же стало до предела серьезным. Кодовое слово было произнесено. Поздравляю, только что вы получили абонемент на пожизненный кусок хлеба в этом доме.

Ник еще не знал, что, став частью семьи, ее невозможно покинуть. Он уже буквально стоял на пороге, ему оставалось лишь его переступить. И он неосознанно сделал шаг, улыбнувшись и произнося:

— Все было очень вкусно, Зия.

Он назвал ее «тетей» неосознанно, просто попутав с именем. Но на деле, считай, получил итальянское гражданство — новый паспорт, пусть и негласный. Теперь он тоже стал Кавано. И я ухмыльнулся.

— Зия, мне на работу пора, — поцеловав тетку в щеку, поднялся с места Майкл. Забросил грязную посуду в раковину и вышел также, как и появился. Через окно. Все-таки сбив с него пепельницу.

Ник тоже подскочил, принявшись убирать со стола, а я успел уловить взгляд Клары. «Еще один», — явственно говорил он. Еще один член семьи, еще один рот. Еще один повод волноваться, пусть она никогда этого и не показывала.

Я пожал плечами. «Он как-то сам на меня свалился. Ну нормальный же, чё?»

— Я соберу тебе с собой, — сказала Клара Нику и прервала его попытки отнекиваться о предложенной еды одним лишь взглядом. А потом добавила: — Буду звать тебя Нико.

И вот тут я понял, она его тоже приняла.

Я вызвался проводить его до остановки. А то мало ли что, район у нас не для домашних сынков.

— Спасибо, — пожал Ник мою руку, глядя как из-за угла заворачивает тот самый автобус, на котором он вчера приехал с братом.

— До встречи, fra (перевод с итал.: fratello — брат), — ответил я. Ник, кажется, не понял.

— Вряд ли еще увидимся, так что бывай.

Я рассмеялся. Потряс головой. Рассмеялся снова.

— Я что-то не то сказал? — недоуменно приподнял брови он.

— Ничё, давай, вали уже, — ухмыльнулся я, махнув на прощание.

Автобус затормозил, открывая скрипящие двери. Ник не оборачиваясь поднялся по ступенькам в салон и… уехал.

«Ему многому еще предстоит научиться, — подумал я, доставая из-за пазухи нож и инициалами Н и Л на рукоятке. — И начать стоит с того, что от семьи так просто не скрыться…»