Глава 22. Хаос и порядок

К тому моменту, когда я заканчиваю читать, все собираются в комнате. Все, кроме Ника.

«Где он?», — думаю я, но только собираюсь искать, Джесс, словно догадавшись о чем я подумала, останавливает едва заметным кивком. «Ник в курсе». Успокаивая, усаживая обратно.

— Почему? — хочу спросить я, но тут же даю себе ответ. Джесс знает Ника даже лучше, чем я. Заставь его сделать что-то против воли, он наизнанку вывернется, но поступит по-своему. Видимо, тут сработает также.

Проснувшись ото спячки, в Лондон вдруг врывается весна — теплым ветром, распускающимися цветами, солнцем, которое не стремится прятаться за небосвод. Арт же дышит короткими слабыми вдохами и периодически закрывает глаза, впадая в агонию. Кажется, уже сам не понимает, в сознании ли он. Притихает, будто проверяя, что я все еще держу его за руку.

Мой милый Артур. В нем жизни всегда было на троих. Самый безрассудный, шумный и живой. А сейчас он молчит. И я чувствую, что он уходит куда-то совсем далеко. Туда, откуда друзья не возвращаются.

Я окидываю взглядом нашу разношёрстную компанию. Все мы — одно одиночество, разбитое на множество осколков. Острых, ранящих, плохо друг у другу подходящих, но являющихся все еще единым целым: Артур, пытающийся храбриться, хотя никто не знает, выкарабкается ли он; Шон, стоящий на расстоянии минимум двенадцати шагов от Рейвен, но удерживающий ее взглядом также крепко, как держит в руках свой любимый Глок; Джесс, который больше ни на кого не смотрит. Внутри каждого зияют собственные раны, застарелые и зарубцевавшиеся или совсем недавно открывшиеся и все еще кровоточащие.

Сколько раз мы с ним ранили друг друга своими острыми краями, прилаживаясь, пытаясь подобраться друг к другу ближе? Не сосчитать. Но все равно вместе.

И пусть эта картинка мира не идеальна, и совсем далека от книжной, я не хочу ничего менять. Потому что понимаю, это и есть та семья, о которой говорил Арт. И другая мне не нужна.

Не знаю, сколько проходит времени, я не отпускаю руку Арта, когда Ник подходит сзади. Под его лёгкими шагами даже не скрипят пословицы. Я просто чувствую, он за спиной.

Обходя комнату, Ник останавливается напротив, и по его лицу я понимаю, все это время, он находился по ту сторону двери. И слышал.

Услышав свое имя, Артур открывает глаза. Его дыхание совсем слабое. Он больше не дрожит. Как будто смирился с неизбежным. Вот только не смирился его друг.

— Ты умираешь, fra, — говорит Ник.

Я прикрываю глаза, прижимая ладонь ко рту. Ведь есть тысяча вещей, которые он мог бы ему сказать, а Ник выбрал самое неудачное «последнее прости».

— Да ты просто капитан очевидность, — пытается пошутить Кавано. У него такой слабый голос, что сердце просто разрывается на части. — Давай только без поминальных парадов, ладно?

— Просто заткнись, болтливый ты идиот.

Голос Ника вдруг срывается. Как будто что-то внутри него ломается. Он знает, уже ничего не поможет. Капельница отбивает последние дозы физраствора. Я кусаю губы, пытаясь справиться с рыданием.

— Ник, послушай, — пытается что-то сказать Арт, но Ник подозрительно спокойно глядит в ответ. Отходит к окну, достает из кармана телефон и подносит к уху.

— Генерал Гилмор, — в миг его голос меняется. В нем исчезают тревожные нотки, пропадает слабость, которая с неприкрытым ужасом сквозила минуту назад. — Я согласен возглавить Коракс. У меня лишь одно новое условие… — Ник оборачивается и наши взгляды встречаются. — Нужен вертолет санитарной авиации…

Еще несколько минут Ник молчит, запоминая маршрут к ближайшей вертолетной площадке. Я понимаю, что эти минуты — все, что у нас осталось. Все это время он смотрит на меня, как будто хочет увидеть в моих глазах подтверждение, что поступает правильно. Что я могу ему ответить?

«Ты сделал правильный выбор».

По щеке скатывается слеза.

А дальше все происходит слишком быстро.

С места подскакивает Рэйвен.

— Я поеду с тобой, — говорит она Нику, закидывая сумку на плечо и принимаясь сгребать в нее содержимое аптечки. — Помогу если что. Высадишь меня где-нибудь по дороге. Больше меня здесь ничего не держит.

Шон с Джессом осторожно поднимают Артура, чтобы перенести в машину.

Рейвен порывисто притягивает меня в объятья.

— Прощай, Ви, — шепчет она, задержавшись всего на секунду. А потом уносится из комнаты.

Шон провожает ее молчаливым взглядом.

Рейвен из тех, кто просто идет дальше. И никогда не оборачивается.

Ник быстро объясняет Риду, как действовать, когда мы окажемся по ту сторону Атлантики. До меня долетают лишь обрывки фраз.

«Билеты я передам. Первое время никуда не суйтесь, я конечно не могу больше вам указывать, но постарайтесь держаться вместе. Джейсона не ищите. Лучше вообще забудьте про Коракс».

И вдруг становится так страшно от осознания того, что может случиться потом. Как только самолет поднимется в небо, все случившееся останется в прошлом, а там — на другом материке начнется новая жизнь. Только без Ника.

Я прикрываю глаза. Мир снова безвозвратно рушится и трещит, надламываясь и прокладывая между нами глубокую расщелину. Теперь в целый океан.

Я оглядываюсь в поисках поддержки. Но рядом больше никого. Арт ранен. Рейвен ушла.

— Джесс, — произношу я одними губами, глядя на старшего из братьев.

— Я с Ником, — отвечает, как само собой разумеющееся. В Кораксе ему понадобится помощь.

Несколько секунд мы молчим. Что еще здесь можно добавить?

Пусть мы с Джессом и не стали близки, но я подхожу и все равно на прощание обнимаю его, заставляя застыть от неожиданности. Сначала он так и стоит, не шевелясь, с опущенными руками, а потом неловко сжимает в ответ.

— Я за ним присмотрю, — шепчет Джесс на прощание и, кивнув Нику, что будет ждать на улице, уходит.

Я же так и остаюсь стоять посреди гостиной, обхватывая себя руками за плечи. Понимаю, что нужно подойти, попрощаться, прежде, чем Ник уйдет. Смотрю на него, вглядываюсь в напряженную линию плеч, подавляя желание подойти и уткнуться лицом между острыми лопатками, чтобы этот комок нервов лопнул. Но не могу.

Ник оборачивается, будто собираясь сделать шаг, но тоже замирает в нерешительности. Между нами два шага, преодолеть которые ни один из нас не в состоянии, опасаясь, что другой оттолкнет.

Глупо.

Я же люблю его.

Люблю.

Эта мысль пару месяцев назад повергла бы в шок, а сейчас кажется настолько правильной, что внутри все переворачивается.

Ник глядит как будто что-то хочет сказать, но не может. Он ведь делал уже первый шаг, а я оттолкнула. Неужели снова сомневается?

Я протягиваю руку.

— Ник, ты идешь?

Но он оборачивается на чужой голос. И уходит. Моя ладонь застывает в воздухе на несколько секунд. А потом остаюсь только я.

Точно зная, что дальше будет лишь хуже.

И уже никто и никогда не назовет меня «Морковкой»…

***

Двадцать три часа — ровно столько мы с Шоном толком не спали, не ели. Не жили, в ожидании прогноза врачей. Спустя сутки, хотя казалось, три вечности, Ник отправил короткое сообщение с закрытого номера:

«Он в порядке. Нужно время»

А потом спустя еще четыре дня:

«Вы улетаете через две недели, как только Арт сможет покинуть госпиталь. Билеты отправлю позже».

И больше от Ника не было ни слова.

Рейвен позвонила лишь однажды. От нее мы узнали, что Хейза арестовали. Когда я попыталась заговорить о случившемся, она ответила:

— Это часть жизни закончилась. Больше не хочу говорить об этом. Никогда.

Несколько минут мы просто молчали. Наверное, это был самый странный телефонный разговор из всех. А потом я тихо произнесла:

— Спасибо, что помогла, — и услышала на том конце провода знакомую усмешку.

— Ты бы справилась и без меня, Принцесса. Береги себя.

— Я буду скучать…

В соседней комнате Шон хлопнул дверью. Я обернулась, но его и след простыл.

— И он тоже… — добавила я.

Рейвен затихла, а потом произнесла: — Верни ему жетон, пожалуйста. Я оставила в боковом кармане твоей куртки.

А потом положила трубку.

С тех пор прошел еще день. Мы с Шоном остались в доме вдвоем, но не разговаривали с самого отъезда Арта. Кроме опустевших комнат, нас разделяли тяжесть ожидания и общая боль, делиться которой один с другим не собирался.

Решившись наконец отдать жетон, я нахожу Шона на кухне. Он сидит на табуретке, опустив локти на стол и смотрит в окно. Перед ним распечатанные билеты на самолет. Значит, Ник прислал, как и обещал.

— Ты обедал? — спрашиваю я, пытаясь привлечь внимание. Надо признать, после отъезда Артура с разнообразием еды в нашем доме стало совсем туго. Не то, чтобы Шон жаловался. Он вообще никогда ни на что не жалуется. Но даже мой желудок уже начал протестовать.

Рид молчит.

— А хочешь?

И даже сейчас, точно зная, что холодильник пуст, Шон безразлично качает головой.

— Чай?

На этот раз я удостаиваюсь лишь кратким «нет». Но все равно набираю воду и включаю чайник. Шон молча достает коробку печенья, сахарницу и ставит на стол.

— Они оба пьют без сахара, — вдруг говорю я. — Такой же горький и черный, как и их жизнь.

Шон хмыкает.

— Что, слишком много пафоса?

Он пожимает плечами.

Вывести Рида на личный разговор все равно, что заставить Артура неделю молчать — невыполнимо! И вдруг в наступившей тишине я чувствую укол вины, что за прошедшие дни ни разу не подумала о том, как он справляется. Но самое забавное, что Шон сам ни разу не заходил, перекинуться хоть парой слов.

Мгновение, и вдруг такой простой ответ разрастается внутри теплом. Ширится, дотягиваясь до кончиков пальцев, и понимание становится таким логичным и закономерным.

— Знаешь, почему у нас ничего не вышло? — спрашиваю я, не сдержав улыбку.

Весь вид Шона как будто возопиет в ответ, все ли со мной в порядке. Я закрываю глаза в попытке отыскать слова, которые смогут внятно объяснить, что я чувствую сейчас, потому что простые вещи всегда так сложны для понимания.

— Мы с Ником… — продолжаю я, впервые осознавая, как много мелочей: сотни, тысячи, таких важных и жизненно необходимых, не замечала прежде. — …Мы постоянно ссорились, даже когда были вместе в той, прошлой жизни, потому что… мы два чокнутых упрямца.

Сказанное «мы» все еще вибрирует в воздухе, окутывая болезненно-мягким теплом. Я вспоминаю утренние обмены колкостями, забавные на самом деле; как Ник ворчал по вечерам и называл меня избалованной несносной девчонкой; ругался за то, что снова вынужден таскаться со мной, но при этом ежеминутно укутывал взглядом, словно проверяя, что все в порядке.

По телу ползут мурашки.

Какой же я была глупой.

— Сейчас я понимаю, каждый раз, несмотря на разногласия, мы шли друг другу на встречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно сложно назвать нормальным, человеческим примирением, но он никогда не оставлял меня. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».

Рид поднимает взгляд — закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.

— Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон.

— Но ей, — вдруг включается в разговор Рид, — не нужно…

— Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого. А его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.

Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.

— Иногда мне кажется, что ее голова — самый сложный механизм из всех что когда-либо видел. Единственный, который никогда не смогу разгадать. Этого и боюсь. Может, поэтому он так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить его?

Я хмыкаю.

— Тебе придется. Причем возможно всю оставшуюся жизнь.

И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то смутно напоминающее улыбку.

— Если ты хочешь, разумеется, — добавляю я. — Помнишь, что ты говорил мне про жетон? — Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. — Потерять его хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.

— Откуда он у тебя?

Шон все еще пытается звучать ровно, но с каждой фразой в его голос прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, не свойственные ему обычно.

— А ты отгадай, — улыбаюсь я.

— Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня картонным билбордом у дороги.

— Может, ей тоже было больно? И страшно.

— Думаешь? Не верю.

Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и закидываю руки за голову.

— Возможно Рейвен была права.

— В каком смысле?

— Что ты бесчувственный как гравий.

— Прости?

— Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.

— Ви, прекрати!

— Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя как выбирают машину в автосалоне — по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более, чем болезненный.

Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.

— Ты права, — вдруг говорит он. — Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто под ногами валяется. В этом мире сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…

— Не подчиняется ни одним из них?

Шон опускает взгляд.

— Она приносит в мою жизнь хаос.

— А зачем тебе порядок?

И тогда его прорывает.

— Чем сильнее я пытаюсь исправить все, тем делаю только хуже, — вместо привычно размеренно сказанных слов из Шона льется целый бессвязный поток. — Я привык к службе. Командиру, собственной стране. Всегда все сводилось к понятным целям, достигнув которые ты мог на что-то рассчитывать. Я всегда старался быть лучше. Но с ней… с ней… я просто не знаю как…

— Ты же понимаешь, что она прекрасно знает, какой ты? Такие как Рейвен видят людей насквозь. И… — я запинаюсь, пытаясь подобрать слова.

— Договаривай, — глухо заканчивает Шон.

— Ты так боишься оказаться не идеальным, опасаешься все испортить… что именно так и выходит. Шон, ты заслуживаешь самого лучшего, — говорю я, обнимая его одной рукой. — Только пойми, слово «заслуживать» не имеет отношения к любви.

— Кажется, что-то подобное она и пыталась мне сказать, — хмыкает Шон, качая головой. — Разве что в более яростной манере. С летящими в мою сторону предметами.

— И ты не понял?

— Безнадежен! — хмыкнув, трет лицо Шон.

— Ты не безнадежный. А даже если так, это не плохо. Вот я, например, безнадёжный романтик, верящий в любовь. Видишь, час уже перед тобой распинаюсь.

— Думаешь, получится?

— Думаю да. — А потом тихо добавляю, кивая на дату, напечатанную черной краской на билетах: — Исправь все, пока у тебя есть время.

Шон заглядывает мне в глаза. И кажется, мы наконец понимаем друг друга. До последней буквы.

***

Спустя час, когда сумки собраны, я обнимаю Шона на прощанье. У входа останавливается такси.

— Я знаю, ты ее найдешь, — шепчу я, крепче сжимая ткань его куртки. — Только береги себя, ладно.

Шон кивает, отстраняет меня и, глядя в глаза, говорит:

— Оно не для меня.

Я ошарашенно замираю.

— Что?

— Я вызвал его для тебя.

— Если я все еще военный дезертир, то ты свободна. Отец больше тебя не преследует. Так почему, Виола?

— Что почему? — еле слышно шепчу я, всматриваясь в шоколадные глаза друга, и все равно ничего не могу понять.

— Почему ты все еще здесь, если точно знаешь, где его искать?

Медленно, очень медленно, Шон открывает передо мной дверь такси. Дает время самой принять решение.

Я тянусь к его рукам и сжимаю. Просто, чтобы почувствовать что-то твердое, основательное. Когда кружится голова, лучше схватиться за что-то уверенно стоящее на земле. Шон более, чем подходит.

Боже!

Еще каких-то полчаса назад Шон восхищался моей отвагой, а теперь я стою здесь и… умираю от страха. Я так многого оказывается боюсь.

Боюсь крови и вида медицинских игл, раскалённых сковородок, плюющихся маслом, стрелять из пистолета и сверкающих ножей Ника, боюсь, что никогда не оправдаю чужих ожиданий, а больше, что не оправдаю своих. А ещё мне страшно признаться вслух, что люблю. До безумия. И наконец понимаю, что до ужаса боюсь потерять. Навсегда.

Шон едва заметно улыбается.

Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

— На вокзал, — командую я водителю. Шон довольно кивает.

Несколько секунд мы молчим и только улыбаемся друг другу. Что тут говорить? Я смотрю на него и хочу запомнить этот миг, чувствуя, что сейчас расплачусь. Поэтому в последний раз притягиваю Шона к себе и быстро шепчу:

— Только обязательно отыщи ее.

— Обещаю, — клянется он.

На мягкое сиденье такси я опускаюсь со спокойным сердцем. Шон ее найдет.

Поднимая глаза в потолок машины, улыбаюсь, потому что также знаю, она его не примет. И тогда он попытается снова. Откуда такая уверенность? Потому что я слишком хорошо знаю Шона, чтобы поверить, что он оставит не починенным что-то. Тем более то, что было сломано его руками.