Глава 4. Клетка

Время останавливается, запутываясь в стенах комнаты. Какое бы решение не принял Ник, мы уже проиграли. Вопрос только в том, сколько нам отмерено. Или сколько я выдержу.

Дышать носом становится невозможно, потому что из него сочится кровь, попадает в рот и стекает с подбородка на шею, впитываясь в воротник. Кажется, она не остановится никогда. Вся выльется, и я упаду на пол пустой оболочкой. Может, так и лучше.

Застегнутый в форму до самого горла солдат поворачивает ко мне безучастное лицо. Уже через секунду одним пинком он выбивает стул. С позорным стоном опрокидываюсь на пол. Я стараюсь приручить страх, но инстинкт выживания внутри вопит и рыдает, умоляя, чтобы крик выпустили наружу, и все же я сдерживаю его очередным глубоким вдохом с привкусом железа на языке.

Не отрывая взгляд от фигуры в форме, я пячусь назад, пока не ударяюсь спиной о стену. Поднимаю голову, замечаю собственное лицо в тусклом стеклянном отражении и в ужасе распахиваю глаза. Лучше бы не смотрела, потому что от вида крови страх льется во мне через край.

… — Неужели ты ничего не боишься? — спросила я Ника однажды.

— Боюсь, — ответил он, пожав плечами. — Просто не позволяю никому этого видеть. — В ответ на мое недоумение, подошел чуть ближе и, наклонившись, шепотом добавил: — Я делаю то, что удается мне лучше всего: заставляю бояться тех, кто пытается заставить меня…

«Готов поспорить, Виола, что мы с тобой абсолютно одинаковые, — произносит Ник в моей голове. — Так борись!» Хочется кричать, что я устала и пусть весь мир катится к черту, но я чувствую, что он каким-то образом просит меня не сдаваться.

Я поворачиваю голову, разглядывая ботинки, оставляющие на полу кровавые следы, и заставляю себя посмотреть своему мучителю в глаза.

— Поздравляю, солдат. Столько лет военной подготовки явно не прошли зря, — зло скалюсь я, поглубже заталкивая голос разума, который орет, словно сломанная сигнализация.

Охранник застывает, и на лице его мелькает замешательство, которое он тут же прячет.

— Как твое имя? — спрашиваю я, улыбаясь шире. Рваная боль тут же огибает кривую от уголка губы к скуле, в которую он меня ударил, и оседает в висок. — Глупый вопрос, согласна. Ты, конечно же, не ответишь. Ладно, буду звать тебя мистер Смит. Ведь всех незнакомцев в фильмах так называют. Папочка Максфилд хорошо тебя выдрессировал.

«Что ты творишь?» — вопит взгляд Ника, но я притворяюсь, что не вижу его.

Я выучила твои уроки. А теперь выигрываю жалкие обрывки времени, пока отец не запихал меня в эту адскую машину, где моя жизнь начнется сначала. Уже во второй раз.

Охранник делает шаг в мою сторону. Я сдуваю с лица прилипшую прядь волос.

— Хорошая шавка, послушная. Вижу. Поделись ощущениями, каково это — избивать связанных, беззащитных девушек? Ведь это даже более подло и низко, чем толпой на одного.

Второй. Третий. Уже решительней.

Разбитый нос все также продолжает сочиться, но мне уже все равно.

— Почему ты все время молчишь? Умоляю, Смитти, поклянись, что я у тебя первая. Иначе эту боль я не вынесу.

Он молчит, окаменев. Но мне не нужны ответы, чтобы продолжать игру.

— Смотри на меня, смотри во все глаза. Как долго ты будешь вспоминать забившуюся в угол девушку, жизнь которой ты так старательно пытался сломать?

В незнакомых чертах лица боли теперь больше, чем злости. Чувство обреченности в них оглушает, а осознание того, что «это» сделала с ним я, наполняет силой. Злодеем может быть каждый, верите? Долгую минуту я чувствую удовлетворение, а потом смотрю на солдата, такого потерянного, разбитого, пусть и возвышающегося надо мной минимум вдвое, и вдруг понимаю, что завтра этот парень может ничего не вспомнить.

Гнев остывает.

Остается лишь досада и чувство обреченности. Ведь выходит, что в этой клетке две жертвы. Если он не заставит Ника вспомнить, отец заставит его самого забыть. А был ли в таком случае выбор?

Я вытираю кровь о плечо, но только сильнее размазываю ее, и начинаю смеяться. Кажется, я загнала собственную логику в угол. Боже, какая же дура. Никакие слова тут уже не помогут.

Громко хлюпаю носом и напоследок бросаю:

— Завтра мы проснемся на соседних кроватях, без памяти и без прошлого, и, может быть, ты даже улыбнешься мне, и мы станем друзьями. Вот ирония. А я так и не узнаю, что это ты разбил мне лицо.

Возможно, скоро я очнусь счастливой, но именно эта Виола, живущая во мне в данную секунду, та, которая впервые держала в руках оружие и нечищеный клубень картофеля, которая прыгала по крышам и спасалась от погони, которая ошиблась в людях минимум трижды, навсегда перестанет существовать. Потому что исчезнут люди, которые были для неё дороги.

«Прости, Ник. Кажется, я не смогу нас спасти».

Но Ник молчит, отрешенно глядя перед собой. Будто заглядывает мне прямиком в душу. Возможно, все еще ищет что-то, на что смог бы опереться, но доверие, такое хрупкое и шаткое, что мы успели построить, я разрушила. Осталось ли между нами что-то, способное убедить его в обратном? Я знаю, что у прежней Виолы были чувства, что могли бы снести любые стены. Но я не она. Увидит ли Ник те же признания в моих глазах? Вряд ли.

— Что тут происходит? — Мой вздох застревает где-то в середине горла, так и не выбравшись наружу, а мир переворачивается вверх ногами, потому что в комнату входит Джесс. — Чего застыл как каменное изваяние? — рявкает он на солдата, сбитого с толку моими пространными речами.

Вот и все. Передышка окончена. Наверняка именно так чувствуют себя лабораторные мыши, знающие, что им не выбраться, а конец близко.

— Отойди, дальше я сам. Максфилд в курсе, — добавляет Джесс, и я понимаю, что смерть твоей девушки от рук родного брата — вот настоящее искусство в уничтожении личности. Отец подстроил всё настолько филигранно, что хочется поаплодировать.

Воспользовавшись заминкой среди парней, я медленно просовываю ноги сквозь кольцо рук, чтобы веревки оказались спереди, а не за спиной. Джесс замечает мой крошечный маневр и делает шаг навстречу.

— Кажется, мы знакомы, Виола? — говорит он.

— Вряд ли, — отвечаю я, решительно глядя ему в глаза. Откуда Лаванту старшему известно о моем существовании, ясно. Вопрос в том, как много он знает.

— Забавно, правда, когда другие осведомлены о тебе лучше, чем ты сама, — произносит он, подходя все ближе.

Теперь я могу отчетливо разглядеть сходство между братьями, которых не так уж много: глаза с небольшим прищуром да волосы цвета вороного крыла. Только виски у Джесса уже прошиты ранней сединой.

— Стипендиат института Лондон Метрополитен, так и не воспользовавшийся грантом. Дважды проходила отбор в команду по гребле, три раза в сборную по волейболу и даже в шахматный клуб, но с треском провалилась. Старалась угодить папочке, видно. Экзамены на отлично, с выпускного класса — председатель литературного общества, волонтер в приюте для собак. Что еще? — щелкает он пальцами, пытаясь вспомнить. — Да, выпустила анонимную газетенку, разоблачившую местного профессора-извращенца, неравнодушного к молоденьким студенткам. Бедняге пришлось уволиться, а вот зачинщиков сего действа так и не нашли, — пожимает плечами Джесс. — Курила травку в клубе Вацио, где тебя задержали, но ты умудрилась замять это дело, не сделав ни одного звонка. Похвально. А не такая уж ты и паинька, морковка, — колкий акцент на последнем слове. — Как же ты сейчас оказалась в таком жалком положении?

— Ты не можешь знать обо мне такие вещи, — заявляю я, решительно поднимаясь на ноги.

Джесс смеется, но его взгляд колет стеклянной крошкой. То, что сочится в нем, можно назвать только одним подходящим словом — неприязнь.

— Мне известно о тебе гораздо больше, чем ты думаешь, — ядовито добавляет он. — И поверь, некоторые вещи я мечтал бы не знать.

Его слова, как гвозди, прибивают меня крепче к стене, заставляя ощущать холод лопатками, но я понимаю: даже такой, насмехающийся, но все же Лавант, лучше, чем бьющий меня по лицу неизвестный парень. Удерживая его взгляд, я пытаюсь освободиться, сжимая пальцы так сильно, как только могу, но веревки стянуты настолько, что оставляют на руках красные полосы.

— Вот этого я делать не советую, — цедит Джесс и бьёт меня по запястьям.

— Джесс, пожалуйста, — вдруг произносит Ник, глядя исподлобья и сцепив перед собой скованные руки. Почему он, в отличие от меня, даже не пытается сопротивляться? А просто сидит, не размыкая пальцы ни на секунду? Смирился? Понимает, что бесполезно?

— Прости, братишка, но ты давно исчерпал кредит доверия, — не поворачиваясь, отвечает Джесс и с силой сжимает мой подбородок, приказывая смотреть ему в глаза. Теперь в них кипит нечто иное. Заставляющее зябко поежиться, но не позволяющее отвернуться или зажмуриться. Чувство, на которое способны многие, но не каждый в состоянии выразить его так точно одним лишь взглядом. Ненависть. Настолько раскалённая, что я чувствую ее кожей.

— Руки убери, — сквозь зубы шиплю я, заранее зная, что мои угрозы на него все равно не подействуют.

Джесс ухмыляется:

— А то что?

«Тебя спасет только хорошая реакция и отсутствие морали».

И я со всей силы бью ногой по его ступне, а потом выше, насколько могу дотянуться, надеясь, что попаду. Джесс шипит и отступает назад. Выражение его лица меняется с недоумевающего на озлобленное. Все в комнате замирают. На секундный промежуток времени я чувствую себя способной сбежать, но прежде, чем успеваю что-либо предпринять, грубая рука толкает меня в стену, обхватывает за горло и поднимает над полом.

Внимание всех глаз в помещении тут же обращается в мою сторону. Тело реагирует паникой и рваными попытками освободиться. Мои ноги повисают в воздухе, и кажется, что я вешу минимум втрое больше.

Джесс крепче сжимает пальцы, почти перекрывая доступ кислорода. Слезы начинают щипать глаза, и я задерживаю дыхание, чтобы справиться с ними. Словно у выброшенной на берег рыбы, мой рот беспомощно открывается, и я не могу произнести ни единого звука. Из горла вырывается жалкий всхлип.

— Не увлекайся, Джесс, — раздается испуганный голос. Кажется, это мистер Смит. — Ты же понимаешь, что Максфилд с тобой сделает, если девчонка пострадает.

Охранник из камеры Ника, делает два шага к стеклу, увлеченно наблюдая. Самого Ника я не вижу из-за его брата, закрывающего обзор.

Двумя руками я вцепляюсь в его руку, пытаясь ее расцарапать, но Джесс словно не замечает. Вжимает меня в стену, при этом наоборот ослабляя хватку, позволяя висеть на его руке. И вдруг я понимаю, что могу дышать. Сожми он пальцы чуть крепче, и я упаду без сознания. Неужели специально подыгрывает? Ждет от меня ответных действий? Или мне только кажется?

Взгляд Джесса остается непроницаемым. Он также пристально глядит в мои глаза, чуть наклонив голову вбок. Мы неотрывно смотрим друг на друга, когда его губы открываются, и он тихо произносит: «Давай!»

В голове зажигается вспышка. «Джесс, уходите!» — голос Ника звучит внутри, будто он во мне, а я в нём, потому что, могу поклясться, вижу широкую спину Джесса из его камеры. И в этот момент, я понимаю: Джесс говорит не со мной, а с братом, смотрящим в его глаза сквозь мои.

Дальше все происходит будто в замедленной съемке. Ник высвобождает руку и обвивает шею отвлекшегося охранника. Солдаты из коридора тут же кидаются в его часть комнаты.

Рука на моей шее исчезает. Я падаю вниз, но Джесс успевает подхватить меня под локоть. Закашлявшись, жадно глотаю воздух.

Дверь распахивается. В комнате появляется еще несколько человек. Джесс достает нож. Но вместо того, чтобы ударить, перерезает веревки на моих руках.

Не теряя ни единой секунды, он отталкивает меня в сторону и бросается на помощь брату. Я забиваюсь в угол.

Включается система оповещения об опасности. Скоро тут будет целый батальон охраны. Но пока лишь двое против одного в нашей камере и четверо против Ника в соседней.

Ник отступает к стенке, прикрываясь одним из охранников от остальных. Противники превосходят его количеством, но, когда они кидаются одновременно, в тесном помещении становится сложно соблюдать какие-либо стратегии. Очевидно, Ник пытается специально согнать их в кучу, чтобы они мешали друг другу. Секунда, и он бьет захваченного им парня в спину и толкает его в стоящих спереди.

Все, что я вижу дальше, — мелькающие локти, спины, ноги. Не ясно чьи.

Джесс в моей камере хватает парня, что избивал меня, и ударяет головой о стену раз, потом другой, пока тот не падает без сознания. Я вскрикиваю, глядя, на как позади него тянется кровавая дорога. Тошнота подкатывает к горлу, все внутри дрожит.

Кто-то достает пистолет, но Ник перехватывает руку, выворачивая ее. Глухой крик растворяется в стенах комнаты. Кровь, глухие звуки ударов и крики смешиваются воедино. Не то, чтобы я не знала, что эти парни умеют драться, но не до конца понимала, насколько они опасны.

Ник пропускает удар и падает на пол, но тут же подсекает одного их нападающих и, перекатываясь, снова поднимается на ноги. К нему присоединяется Джесс, перекидывая брату нож, и как только лезвие совершает первую карающую дугу, соотношение сил моментально меняется. Ник и нож. Пугающий дуэт в действии.

Я хочу закрыть глаза, чтобы не видеть, но не могу пошевелиться, словно загипнотизированная этим жутким безумием с оттенком крови.

Я прихожу в себя только когда, цепляясь за стену, Ник поднимается, вытирая кровь с лица рукавом. Она словно камуфляж, а он — словно последний выживший на руинах мира.

Я медленно подхожу ближе, пересекая порог его камеры. Наши взгляды встречаются. Ник резко вдыхает, а потом говорит почти шепотом:

— Ну привет, Морковь.

И я приникаю к нему, хватаясь за измятую рубашку. Он замирает в растерянности, а потом его руки обнимают меня, и вдруг это ощущается так же естественно, как дышать. Сердце в родных руках вдруг отвечает взволнованным трепетом. Оно помнит прикосновения, ведь даже считая Ника предателем, все равно продолжало слепо к нему тянуться.

Я будто стою на краю обрыва, одновременно до смерти напуганная и готовая сорваться вниз. Но не чтобы упасть, чтобы взлететь. И на мгновение все снова становится хорошо.

— Бегом, чего застыли?

Джесс швыряет в центр комнаты стул, встает на него и, отодвигая в потолке решетку, нашаривает что-то.

— Надо валить, пока сюда весь Коракс не прибыл.

Он достает из тайника спортивную сумку. Спрыгивает вниз и кивком показывает на выход, бросая на меня брезгливый взгляд. Я морщусь. Если он так меня ненавидит, зачем тогда спас?

— Прости за нос, — говорит Джесс. — Я немного опоздал, — добавляет он.

Я оборачиваюсь к Нику.

— То есть ты знал, что можешь освободиться, но все это время покорно терпел удары, чтобы не выдать вас?

— Вроде того, — пожимает он плечами. — Прости и… спасибо за помощь.

Ник пытается улыбнуться разбитыми губами, хотя это явно дается ему с трудом, и вдруг я снова смотрю на мир его глазами. Один из охранников поднимает пистолет, направляя его в нашу сторону. Джесс реагирует быстрее, чем я успеваю сказать хоть слово.

— Джесс, рикошет, — кричит Ник, выставляя руку перед собой, а дальше все происходит так быстро, что я не успеваю даже вдохнуть. Ник обхватывает меня руками и резко разворачивает на сто восемьдесят градусов, впиваясь в плечи с такой силой, что я вскрикиваю. И в этот момент друг за другом раздаются два выстрела.

Мы смотрим друг на друга. Глаза Ника настолько светлые, практически водянистые.

— Я его вырубил! — нервно произносит Джесс, показывая на лежащего на полу парня.

Рука Ника сжимается на моем плече. Он кренится, словно собирается опереться о стену, которой там уже нет, и медленно опускается на одно колено.

Я хватаюсь за его рубашку, но моих сил не хватает, чтобы удержать, и Ник падает, утягивая меня за собой на бетонный пол. Кровь выступает сквозь ткань, которую я все еще сжимаю в кулаке, и в эту секунду кажется, что мое сердце останавливается.

— Нет, нет, нет, — повторяю я, глядя на то, как Ник теперь уже сам пытается зажать руками рану, но мой голос теряется в звуках топающих ног. Я пытаюсь развернуть его к себе, но тут же отпускаю, увидев, как по его боку расплывается багряное пятно.

Джесс встает на колени перед братом, перекидывает его руку к себе на шею и тянет, поднимая. Ник стонет.

На полу, в том месте, где он только что лежал, остаётся пятно крови. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь поймать взгляд.

— Все нормально, — так тихо произносит он, что слова сливаются с гудением вентиляторов.

— Быстро! — кричит Джесс. — Вещи возьми.

Я кидаюсь в угол комнаты, подхватываю сумку, которая весит так, будто набита кирпичами. Бросаю взгляд на Ника и понимаю, что он на меня больше не смотрит.

***

Мы бежим по извилистым коридорам с трубами, идущими вдоль потолка. Джесс впереди, я следом. Внутри темно и сыро, и звук ни к черту: ботинки отбивают от стен такое эхо, что, кажется, наши шаги слышит весь Коракс. Я с трудом подавляю боль во всем теле, адреналин отступает, не в состоянии бить во мне ключом так долго, и теперь каждый сантиметр тела вопит о передышке. Позади слышатся шаги и крики, а значит, люди отца уже наступают нам на пятки.

— Быстрее, — подгоняет Джесс. Наверно, ему тоже тяжело и страшно. Но он продолжает бежать, хоть и шумно дышит.

Спустя пару минут включается пожарная сирена, и я ей даже благодарна. Вой заглушает шаги. Следом звучит предупреждение об отказе системы защиты.

Шон? Наверняка это его работа.

Мы сворачиваем в узкий тоннель, где приходится пригнуться. Внешние звуки теперь доносятся как сквозь толщу воды. Все, что я слышу, лишь бормотание, которое не могу разобрать. Джесс на ходу что-то говорит Нику? Это французский? Господи, он разговаривает с ним точно, как в детстве. Я прячу слезы за сжатыми зубами.

Наконец Джесс резко тормозит и стучит носком ботинка в тяжёлую железную дверь. Снаружи раздаётся треск колеса замка, коридор заполняет свет, и в проходе я различаю фигуру Шона. Меня окатывает волной облегчения.

— Ник? — ошарашенно произносит он.

— Не время, — командует Джесс. Шон послушно кивает и помогает нам вылезти. Я не знаю, что делали парни после того, как мы разминулись, но из несвязных, протараторенных им на бегу слов, разбираю лишь то, что Рэйвен они все-таки нашли.

Обежав джип, Шон садится за руль, я влетаю на заднее сиденье, Ника Джесс кладет поперек, головой на мои колени. Машина срывается с места. Слышен свист, и на том месте, где мы были несколько секунд назад, в воздух взмывают куски земли. Я машинально пригибаюсь, закрывая голову. Шины свистят. Меня швыряет в сиденье.

Быстрее, пожалуйста, быстрее, как мантру повторяю я, пока стены Третьей лаборатории не остаются далеко позади.

Как только мы оказываемся на трассе, Шон скидывает скорость и встраивается в крайний ряд. Я осторожно поднимаю голову и оборачиваюсь. Никто не гонится за нами, не стреляет вслед.

— Ты испортил их транспорт? — догадываюсь я.

Шон кивает:

— Гидравлику перекусил, кое-где шины порезал. Пусть повреждения и незначительные, но все равно понадобится время, чтобы устранить.

Джесс, отстегнув ремень, уже склоняется над Ником.

— Но как ты нашел нас?

— Меня перехватил Джесс. Еще с утра, когда тебя поймали. Правда, он не сказал, что вы втроем будете.

Шон бросает через плечо взгляд на Ника.

— Насколько все плохо? — спрашивает он.

— Сквозное, — цедит Джесс, копаясь в собственной сумке и выгружая оттуда бинты и ампулы. — Все лучше, чем слепое. Хоть пулю не надо искать.

Шон качает головой.

— Что? Что это значит? — спрашиваю я, поочередно поворачиваясь то к одному, то к другому.

— То, что у него аккуратная дырочка на спине и рваная рана размером с кулак на боку, — отвечает Джесс.

— Его нужно отвезти в больницу! Он без сознания и почти не дышит!

— Нет, нельзя, — отталкивает меня Джесс.

— Но кровь не останавливается!

— А я что, по-твоему, делаю? — рычит Джесс, разрывая рубашку Ника двумя руками. Тень все больше набегает на его лицо. От вида открытой раны я всеми силами стараюсь не потерять сознание.

— Джесс, — я пытаюсь заставить его услышать, но, кажется, бесполезно. — Он почти не дышит!

— Рот закрой!

Всего на мгновение он срывается, тишина снова повисает между нами. А потом, будто взяв себя в руки, старший Лавант поясняет:

— Его организм истощен. Они не давали ему есть и спать несколько дней. Ему просто нужен покой, чтобы тело смогло себя восстановить. Хочешь помочь? — Я киваю. — Тогда вот здесь держи. И прекрати орать!

Он достает что-то наподобие шприца и надавливает на рану, чтобы заполнить ее ватными тампонами. Как много крови. Господи, как много крови.

Теперь она везде. Покрывает все: брызгами сиденья, пятнами нашу одежду и руки.

— Ты издеваешься? — уже шепотом умоляю я. — С огнестрельными ранениями без медицинской помощи никто не выживает.

— Эй, — окликает Шон.

— Виола, — Джесс едва не срывается на грубость, но сбавляет тон, плотно сжав губы. — Ник не простой солдат. Его тело регенерирует в три раза быстрее, чем у любого из нас. Давай дадим ему шанс выкарабкаться самостоятельно. Договорились?

Я обреченно отклоняюсь на сиденье, еле сдерживая себя в руках, чтобы не закричать. Все, чего я хочу, чтобы Ник был в безопасности, там, где ему смогут помочь.

— Ребята, — еще раз уже громче повторяет Шон, пытаясь заглушить наш с Джессом спор. Мы замолкаем и поворачиваемся в его сторону. — Арт на связи, он не знает, куда ехать.

— Я переговорю с ним позже, — отвечает Джесс. — Пусть затаится на время.

— А нам? — спрашивает Шон. — Будем искать отель?

— Ты спятил, что ли? Мы все перемазаны кровью. Полиция окажется там раньше, чем успеем ключ в дверь номера воткнуть.

— Тогда куда? — Другой бы парень на месте Шона разозлился, но он молча сверлит лобовое стекло взглядом.

— Держись этого шоссе, дальше я покажу.

Я бросаю взгляд на лицо Ника. Его глаза по-прежнему закрыты, темные волосы непослушными прядями прикрывают глаза, еще сильнее подчеркивая темные круги под ними. Мне хочется стереть с его лица всю боль, прогнать тревоги, заставлявшие его брови хмуриться, увидеть кривоватую улыбку, но я понимаю, что причина всех бед в его жизни — я сама.

Слеза скатывается из уголка глаза, стекает по носу и падает на руки, оставляя белую дорожку на красном фоне.

— Он сильнее, чем тебе кажется, — подбадривает Джесс, хотя, судя по взгляду, в своей голове он уже уничтожил меня минимум трижды. Ведь если бы не я, Ник не был бы ранен. Но вслух в мой адрес не звучит ни одного упрека. — Обычно говорят, что выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто хочет жить. Будем надеяться, у Ника есть повод.

Я закрываю глаза и беру Ника за руку. Мои пальцы сами переплетаются с его разбитыми. Единственный звук, который я сейчас слышу, это его дыхание. Весь остальной шум: рев двигателя, скрип кожаного сидения, стук пальцев Шона по рулю — растворяется. Всё вокруг исчезает. Только я и Ник. Во тьме. Секунды превращаются в часы, удары сердца — в оставленные позади мили. Все будет хорошо, убеждаю я себя. Мы снова вместе. Наступит завтра, и тогда мы точно что-нибудь придумаем.

Один за другим мимо проносятся фонарные столбы, машина съезжает с центрального шоссе. В темноте не ясно, куда ведет нас Джесс. Ник все также не подает никаких признаков жизни, и, чтобы не сойти с ума от мыслей, я нарушаю тяжелое молчание:

— Куда мы?

— Если я правильно прочитал знак… — отвечает Шон, но Джесс его тут же прерывает:

— Не стоит.

Он до сих пор не доверяет мне.

— Да плевать, — машу я рукой и отворачиваюсь.

Я не замечаю, когда машина останавливается. Куда мы приехали тоже. Всю дорогу мои глаза были либо закрыты, либо прикованы к Нику. Шон помогает вытащить его из машины. Джесс светит перед собой фонариком, уверенно шагая к дверям обветшалого здания. То ли дом, то ли служебное помещение. Ночью совершенно не ясно.

Джесс несет Ника по узкому коридору в небольшую комнатку и прямо перед моим носом захлопывает дверь. Я вдыхаю, пытаясь успокоиться, размыкаю онемевшие от напряжения пальцы и делаю неуверенный шаг. Деревянный пол под подошвами ботинок скрипит, и от каждого движения вверх поднимается облачко пыли. Змейкой по полу гуляет сквозняк.

Касаясь пальцами стен, я медленно иду, привыкая взглядом к темноте. Гул шагов становится все звонче. Вот это акустика!

Внезапно холодный кирпич под моими пальцами превращается в ткань и, потеряв опору, я падаю на колени. Осторожно приподняв занавес, встаю, оглядываюсь по сторонам и ахаю. Потому что нахожусь прямиком на сцене.

Лестницы с деревянными перилами изгибаются вдоль стен, на которых под резными потолками высятся балконы и ложи.

Это театр.

— Выглядит впечатляюще, верно? — раздается голос сбоку, и я резко оборачиваюсь.

— Боже, Шон, как ты меня напугал, — я обхватываю его руками вокруг шеи и обнимаю на столько крепко, насколько позволяют силы. — Я так рада, что ты цел. Где Арти?

Я не видела парней всего день, но такое чувство, будто прошло несколько суток.

— Он с Рэйвен в другой машине, — шепчет Шон и аккуратно отстраняется, пристально разглядывая мое опухшее лицо. — Они в порядке. Оба. А что случилось с тобой?

— Давай не сейчас, — прошу я. — Здесь есть место, где можно смыть с себя все это?

Шон кивает:

— Думаю, мы сможем найти воду, чтобы привести тебя в порядок.

Спустя полчаса я все еще «привожу себя в порядок», если оцепенелое бесцельное блуждание можно таковым назвать. В итоге сажусь на мягкое сиденье в партере. Ждать, когда Джесс вернётся с новостями. Мне нужно немного побыть одной, чтобы успокоиться прежде, чем я снова его увижу.

Я закрываю глаза и откидываюсь на сиденье. Здесь холодно. Вокруг пахнет пылью. Странно осознавать, что когда-то это здание было наполнено людьми. Оно как старый заколдованный замок, темный и неживой. Только фонарь, одиноко стоящий на соседнем сидении, освещает клочок тьмы.

Позади раздаются шаги, но я не удосуживаюсь даже обернуться. Шон накрывает меня толстым пледом, найденным скорее всего где-то в гримерных, и садится рядом.

— Итак, мы снова вместе, — говорит он, упираясь локтями в колени.

— Как в старые добрые времена, — тихо отвечаю я.

— Не стоило мне разрешать тебе идти.

Шон действительно выглядит так, будто ненавидит сам себя за то, что его план не сработал. Я мотаю головой:

— Если кто-то и должен с отцом разобраться, то я. И ты это знаешь.

— Кто тебе теперь позволит.

Я грустно хмыкаю.

Никто из нас больше не хочет говорить. Мы сидим вдвоем в тусклом свете, отрезанные от остального мира, который давным-давно спит. Оба на грани, поэтому нужны друг другу, чтобы не сорваться.

Чем больше проходит времени, тем тревожнее становится на душе. Ведь если бы Нику стало хуже, Джесс бы сказал?

Наконец я слышу хлопок двери. Мы с Шоном переглядываемся.

Он предлагает руку, помогая встать, и мы вместе идем к комнате, куда положили Ника. Я изо всех сил пытаюсь унять снова разбушевавшееся сердцебиение.

— Сначала ты, — говорит он, давая мне право на приватность.

Дверь поддается легко, и я осторожно закрываю её за собой. В нос тут же бьет запах антисептика, крови и мыла.

Комната, кажется, бывшая гримерная, на первый взгляд полна всяким хламом, как будто театральная труппа просто исчезла, побросав реквизит, гонимая неизвестным страхом, но, присмотревшись, я понимаю, кто-то просто тщательно всё тут устроил. На полу стоит небольшая печка, поэтому в комнате тепло. Ковер с высоким ворсом вытерт, но все еще хранит частички былой роскоши, темно-красные бархатные портьеры завешивают дальнюю стену. На стойках, служивших ранее гардеробными, висит мужская одежда. Очевидно, Ник провел здесь какое-то время до того, как его поймали. Единственная вещь, которая выбивается из общего вида комнаты, — старомодный бронзовый патефон с огромным раструбом. На фоне исключительно практичных предметов он выглядит дико неуместно.

Ник все еще без сознания.

Я подхожу к дивану, чувствуя, как с каждым шагом подгибаются ноги, и аккуратно сажусь на самый край.

Впервые я так близко разглядываю прямые, словно щетинки, ресницы и черные волосы, падающие на лицо. Скольжу взглядом по разбитым пальцам, расслабленно лежащим на покрывале. Сейчас он выглядит младше своих лет. Просто мирно спит и мерно дышит. Блуждает где-то под сводами собственного подсознания, и я даже не уверена, слышит ли меня.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица или приоткрытых губ, но не решаюсь. Вместо этого пропускаю ставшие совсем длинными волосы сквозь пальцы, откидывая их назад. Одна из прядей тут же падает обратно. Жесткие. Упрямые. Как и он сам. Теперь понятно, почему Ник все время убирал их со лба.

При взгляде на бледное лицо, всё в синяках и ушибах, в голову лезут исключительно дурные мысли, но я стараюсь гнать их, потому что уверена: Ника не сломать даже смерти.

— Ты не умрёшь, ясно? — говорю я, крепче сжимая зубы, чтобы не расплакаться. — Ты обязан жить и отравлять мою жизнь своим присутствием, едкими замечаниями и колкими улыбочками. Иначе… — я делаю глубокий рваный вдох ртом… — Иначе какой в этом всём смысл, Ник? Слышишь?

Сколько раз он меня спасал, а я так и не сказала даже банального «спасибо»? Разраженно бурчал, отчитывая за глупость, но никогда не мог отказать в помощи. Язвил и насмехался, но все равно всегда стоял рядом, готовый закрыть собой, как бы не старался доказать, что ему все равно.

Его поступки всегда шептали громче любых слов, но я не слышала. А теперь он без сознания, и неизвестно, очнется ли вообще когда-нибудь.

Посмотрев по сторонам, я осторожно сжимаю его разбитые пальцы и тихо добавляю:

— Ты должен проснуться.

Я жду, что он откроет глаза, но черные ресницы даже не дрожат.

— Будь я на твоем месте, тоже не хотела бы, но ты нам нужен. Нужен мне.

Дверь распахивается, и я тут же одергиваю руку. Совершенно не утруждая себя правилами приличия, Джесс целеустремленно шагает мимо меня и садится в кресло, оставляя спину прямой, словно решив, что так все еще можно управлять положением. Только он не командир здесь, а мы не его солдаты.

Он бросает на меня пристальный взгляд, и я, растерявшись, не успеваю отвести свой.

— Я слушаю, — произносит старший Лавант, словно ожидая, что на столике перед ним появится подписанный рапорт. На увольнение, очевидно. — Ты и Ник, что между вами происходит?

Джесс выглядит куда серьезнее брата. Судя по тону голоса, он привык, что ему подчиняются. Самое точно выражение, которое я могу подобрать, чтобы описать его, — «утрировано правильный».

— Это вроде как не твое дело, — резко отвечаю я. Впервые подобный тон собственного голоса мне нравится. Не затем я пришла сюда, чтобы в чем-то перед ним оправдываться.

Джесс сжимает челюсти так, что линия скул выделяется особенно остро, темные глаза встречаются с моими, и я чувствую, как он прикидывает в уме, что со мной делать дальше, словно ведёт внутреннюю борьбу, и, судя по выражению его лица, я в этом поединке явно не выигрываю.

Чтобы не смотреть ему в глаза, я отвожу взгляд, разглядывая комнату. Изучаю старые афиши, которые заполняют почти все свободные кусочки стен, газетные вырезки и плакаты, фотографии тех, кто работал здесь когда-то.

— А ты очень на любителя, — наконец резюмирует Джесс.

Я хмыкаю, закатывая глаза. Старший Лавант снова молчит, поскрёбывая деревянный подлокотник. Встать и уйти будет невежливо. Хотя это единственное, чего мне сейчас хочется.

— Я знаю, ты что-то недоговариваешь, — колкие нотки в его голосе настораживают. — Я давно понял, ты — истинная дочь своего отца.

— С чего ты взял, что мы с ним были близки?

— Даже если не были. Разве это что-то меняет?

— Ты мне скажи.

Наш разговор напоминает поединок. Джесс делает паузу.

— Последний год мы с Ником практически не общались. По определенным причинам. Но я хочу, чтобы ты знала: ближе у меня никого нет, и я все сделаю, чтобы защитить его, — предупреждает он.

— А если Ник этого не хочет?

Бесконечные пару минут Джесс молчит, а потом говорит, помедлив:

— У нас разница всего семь лет, но иногда я ощущаю, словно она втрое больше. Как будто я его настоящий отец.

Я невольно замираю, не решаясь прервать, потому что, кажется, в этот момент он открывает что-то настолько личное и интимное, одно неосторожное движение, и этот порыв упорхнет, словно птица, не поймаешь.

— Столько лет я делал все, лишь бы защитить его. Находил лучших учителей, тренировал до одури, прикрывал все проступки от твоего отца. Был рядом, даже когда он думал, что я о нем забыл. И вот теперь, спустя год, ты хочешь меня убедить, что он во мне больше не нуждается?

Я впервые задумываюсь, что на его месте реагировала бы точно также. В самые трудные моменты жизни он всегда был рядом с братом. Хотел этого или нет, жизнь заставила взять на себя ответственность за другого человека, и Джесс сделал это как мог, единственным на тот момент возможным способом. Может, он все же не так плох, как кажется?

— Послушай, Джесси… — говорю я мягко. — Я вам не враг.

От неожиданной перемены тона парень настораживается.

— Я Джес, — резко бросает он. — Ни Джесси, ни Джейсон. Джес. На конце с одной «с».

Ради нашего общего блага я решаю промолчать и улыбнуться, но про себя бурчу: «Теперь из принципа буду писать везде с двумя».

И когда я думаю, что та самая шаткая грань перемирия найдена, он поднимается и бросает:

— Не знаю, что ты там себе напридумывала, но я не позволю сломать ему жизнь, — и уходит, оставляя нас одних.

Корвус Коракс. Закрытые материалы

Вырезки из дневника. Джесс Лавант

Август 2006 года

Надеюсь, я поступил правильно. Хотя какой к черту у меня был выбор…

— Прости, ма, — произнес я, укладывая вещина дно рюкзака. Пара джинс, несколько футболок, бейсболка, мастерка. Разрешат ли мне что-то из этого оставить? Или теперь я обязан носить исключительно военную форму?

Я вздохнул.

Еще стопка вопросов добавилась в копилку туманной неизвестности в голове, хотя она и так была переполнена. Слишком много мыслей родилось и умерло в ней в эти дни.

Где они будут брать деньги?

Что, если отец снова сорвется?

Кто научит Ника всему, что должен знать пацан в его возрасте?

Вопросы крутились в голове каждый вечер, пока она не начинала раскалываться, и я не проваливался в сон, но, открыв глаза, снова натыкался на календарь и, зачёркивая еще один день до отъезда в академию, запускал эту чертову карусель сначала.

Взгляд против воли вернулся к будильнику. Два часа ночи. Тринадцать часов до отъезда. Хорошо, что хоть школа у Ника еще не началась, сможем по-человечески попрощаться. Я даже не понял, почему сердце вдруг замерло.

Точнее, понял прекрасно.

— Знаю, ты бы хотела, чтобы мы были вместе. Но я облажался.

Вроде уже немало времени прошло со дня ее смерти, а я до сих пор оправдывался перед ней, как перед стоящей рядом.

Взглянув на лежащие на столе счета, вспомнил, что завтра до пяти надо не забыть заплатить. Потом вернуться домой. Приготовить ужин. Найти для мелкого новый рюкзак в школу, прошлый где-то при переезде затерялся. А потом понял, что к вечеру меня здесь больше не будет. Холодный пот пробежал по позвоночнику.

— Он уже большой парень, прорвется как-нибудь. Да, мам?

Я прикрыл глаза.

— Черт. Нет.

Свалившийся внезапно Эдмундс с трудом умещался в голове. Как будто я заснул в середине дурацкого фильма как раз в момент кульминации. Вот сейчас проснусь, и снова все станет, как раньше. Но нет, солдат, это тебе не чертово кино.

Я подошел к стене, чтобы снять с вбитого туда гвоздя перчатки. Вряд ли мне разрешат их оставить. Все, что нужно для тренировок, есть в интернате, так говорил полковник. Но эти вроде как счастливые. Я в них ни одного боя не проиграл.

Покрутив на прощание в руках, я аккуратно положил их на стол. «Может, Нику пригодятся», — подумал я и тут же прыснул. Ну и бред. Ник и бокс вещи настолько не совместимые, как лед и огонь, как солнце и луна, как наш отец с матерью. Я до сих пор не мог понять, каким образом они столько прожили вместе. Люди иногда выбирают друг друга странным образом. Вопреки голосу разума и рациональности.

За восемнадцать лет совместной жизни в нашем доме скопилось такое количество разбитой посуды, что хватило бы на целый французский сервант моей бабушки. Родители просто не умели иначе — жить не на крайней точке кипения. Парадокс, но при этом их отношения никогда не трещали по швам.

Покачав головой, я ухмыльнулся. Яркое «тогда» все еще плясало перед мысленным взором разноцветным ворохом, когда необратимо приближающееся «завтра» уже маячило на горизонте. Еще никогда раньше я так отчаянно не мечтал остановить время вместо того, чтобы шагать с ним в ногу.

Я окинул взглядом комнату, пытаясь найти хоть одну вещь, которую мог забрать с собой как напоминание о доме, но увы. Отец решил, что от прошлого нужно избавляться сразу и без сожалений. Потому что так легче. Застегнул полупустую сумку, швырнул в угол, а потом свалился на кровать прямо в одежде, прикрыв глаза рукой от света. До сих пор не привык, что дом этот в редкостном запустении, и даже выключатель здесь приделан в прихожей. Но сил встать и вырубить свет уже не было.

Кровать была скрипучей и неудобной. В комнате было слишком жарко, к тому же я до сих пор не привык к ее запаху, но усталость взяла свое. Растеклась по телу, и я вместе с ней по постели. Но когда сон уже практически унес меня в свои глубины, раздался тихий голос:

— Джесс… Джесс…

Я с трудом разлепил уже успевшие привыкнуть к темноте под веками глаза и сощурился.

— Можно я сегодня в твоей комнате посплю?

Нет!

Нет и нет.

Господи, нет!

Я покачал головой. Потому что это становится его дурной привычкой.

Разозлился почему-то. На него, на себя.

Я уже знал, что стоит мне посмотреть в его лицо, и я пропаду, потому что Ник мог заставить меня сделать для него все, что угодно. Вот только как объяснить этому парню, что к слабости быстро привыкаешь? Неужели он не понимает, что завтра его будет некому жалеть?

«Малыш, — кричало все внутри меня. — Сталь закаляется огнем и ударами, только так металл становится тверже. Невозможно выиграть бой, не выходя на ринг. Нельзя стать победителем, не подняв перчаток».

А Ник… он всегда был слишком хрупким, слишком… невинным, Господи. Только мир вокруг погряз в войне, и как выбраться из него победителем, если ты далеко не воин?

— Бро, ты уже взрослый пацан. Давай сам, а? — стараясь, чтобы голос звучал насколько возможно ровно, ответил я, но вместо того, чтоб уйти, Ник присел на край моей кровати.

Я обреченно вздохнул. Даже не говоря ни слова, этот мелкий засранец умел вертеть мной так, как никому не позволено.

— Мне опять снился огонь, — произнес он, обхватив тонкими пальцами свои воробьиные плечи. Такие же, как у матери. Отец часто шутил, что об углы ее тела можно порезаться. Теперь ее "острота" досталась Нику. — А если я не успею, Джесс? Вдруг я не смогу, как в тот раз, проснуться, и мы все сгорим?

Он заглянул мне в глаза своими невинными, как у брошенного щенка, и чувство вины тут же вспыхнуло внутри, огнем пробежав по нервам.

Прости, что приходится оставить тебя.

Прости.

Прости.

Ник смотрел на меня, не ожидая ответа, а потом подошел к столу, взял в руки перчатки и положил их сверху на сумку.

— Это же счастливые, — объяснил он и медленно развернулся, чтобы уйти.

Боже…

Дети определенно понимают больше, чем мы, идиоты взрослые.

На секунду я обреченно прикрыл глаза, чувствуя, как в них остро режет. Потому что Ник — последнее светлое, что у меня осталось. Причина, которая, как плот, все еще держала меня на плаву среди океана проблем.

Отодвинувшись к стенке, я надавил на переносицу и крикнул:

— Топай сюда. Только подушку свою захвати.