Глава 5. Рейвен

Театр ночью — непроходимый лабиринт. А без фонаря еще и травмоопасный. Ступать приходится осторожно, чтобы не провалиться в щель или не пораниться о валяющиеся вокруг обломки стекла и мусора. Здесь нет ни нормальной уборной, ни кухни, ни даже подобия спальни. Стены от пола до потолка в трещинах и сколах, а проходы завалены сломанными стульями, театральным реквизитом, мусором и пылью. Со стороны это место похоже на огромный шкаф, в который запихали ненужный хлам. Так, что кажется, откроешь двери, и он с грохотом на тебя повалится.

Осторожно переступая через гипсовый бюст не то Шекспира не то Медузы-Горгоны, я втискиваюсь в узкий проход, хватаюсь за стену, чтобы устоять на ногах, и оглядываюсь. Комната похожа на репетиционный зал, потому что одну стену занимает большое зеркало, местами разбитое. В центре на полу — почерневшая печка на дровах, в которой уже горит огонь, и два матраса. Сосредоточенно глядя перед собой, Шон достает из сумки мужскую футболку и запихивает туда собственную куртку, сооружая подобие подушки.

Что-то внутри подсказывает, что от одной лишь мысли о подобной ночевке прежняя Виола грохнулась бы в обморок, но сейчас, когда меня трясет от холода, тошнит от того, что сутки во рту не было ни крошки, а усталость едва не сбивает с ног, становится настолько все равно, что как только я опускаюсь на постель, сразу засыпаю. Прежде, чем разрешаю себе подумать, насколько грязное надо мной одеяло.

Первое, что я вижу, открыв глаза, — гипсовые изгибы лепнины. Она заполняет весь потолок, изгибаясь в причудливых узорах. Местами совсем целых, местами расколотых паутинами серых трещин. Лепесток штукатурки отстаёт от потолка, видимо, решив, что он лист, оторвавшийся от дерева, и медленно кружась в воздухе, опускается мне на голову. Я сметаю его ладонью.

— Короли и Восьмерки! — восклицает незнакомый женский голос.

— Да быть этого не может!

Я поворачиваюсь и вижу копну торчащих к верху белых волос. Арт сидит на широком подоконнике, одну ногу согнув в колене, а вторую свесив вниз. Длинные пальцы сжимают карточный веер.

На другом конце импровизированной скамьи сидит девушка. И я понимаю, это Рейвен.

Вьющиеся волосы цвета крепкого кофе едва достают до острых плеч. Рубашка на них мужская. Волнами собирается на спине, слегка выбиваясь из-под ремня на брюках. На ее ногах тяжелые ботинки, как у парней. Только совсем маленькие. Как и их хозяйка. И кажется, будто я уже видела ее где-то, только не помню где. А может, с кем-то путаю.

— Смирись уже и займись делом. Принеси обществу пользу, — раздается голос Шона. Пустота зала эхом отражает его низкий тембр. Я поднимаюсь, опираясь на локоть, чтобы увидеть, где он.

Сидя у противоположной стены, ровными и отточенными движениями Шон чистит оружие, раскладывая детали в ряд на одинаковом расстоянии друг от друга, словно пасьянс.

— Учитывая, что Ник разгреб гараж до нашего приезда, осталось вычистить не так много комнат, — продолжает он. — Только время зря убиваете. К тому же неспроста твоей партнерше так везёт…

Незнакомка глухо фыркает:

— А ты, оказывается, говорить умеешь. — Она поднимает взгляд и, ухмыляясь, сгребает с подоконника колоду. — Я уж подумала, что картонный. Как те парни из каталога Аберкромби.

Шон хмурится, едва поворачивая гладкий подбородок в крошечных порезах от бритья в ее сторону. Меня так и подмывает спросить, чем он умудрился побриться.

— Эй! — взмахивает руками Арт. — Моих друзей не обижать! Не подкалывать и не смеяться. Здесь это позволено только мне.

— Ты о том, что я назвала его картонным? — Рей по примеру Шона тоже принимается за пасьянс. Карты рядами ложатся на белый подоконник, и каждый следующий удар рубашки о бетон сопровождается резким шлепком. — Так он и сам об этом знает, поверь.

— Вообще-то у меня имя есть, — обиженно говорит Шон.

— Я помню, Рид, прекрасно помню, — отвечает Рэйвен. — Вопрос только в том, помнишь ли ты мое?

Она выпрямляется, подняв взгляд. Арт замирает, словно сурикат, готовый впитывать каждое слово, но Шон не отвечает. Тянется к вороту и застегивает верхнюю пуговицу. Все это мелочи, но именно из них состоит тот самый Шон, которого я знаю. И в данную минуту он ото всех закрывается.

Только сейчас я замечаю, что Джесс тоже здесь, но в разговоре не участвует. Сидит, прислонившись спиной к стене, и глядит в потолок, как будто его там что-то притягивает. Я неосознанно поднимаю взгляд, но кроме потрескавшейся штукатурки ничего интересного не вижу. Его китель небрежно валяется рядом, словно что-то ненужное, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута.

— Джесс, — осторожно зову я, и он поворачивает в мою сторону голову. Свой вопрос я не озвучиваю в детской надежде, пока плохое не сказано вслух, оно не случится, и Джесс неожиданно меня понимает.

«Пока не очнулся», — качает он головой, а потом вытаскивает из кармана пачку сигарет и закуривает, чем сильно удивляет. Я думала, никто из парней вредных привычек не имеет. Тем более Джесс.

— Не думала, что ты куришь, — вторит моим мыслям Рэйвен.

Джесс непонимающе пожимает плечами:

— То есть?

— Не лезь к парню. Дай ему оплакать собственную жизнь, — переводит Артур и затягивает жутко заунывную песню про то, что дом наш теперь дорога да тюрьма. Я уверена на все сто, делает это специально.

Ветер звенит оконными рамами. Артур тянет грустный припев. Судя по взгляду, Джесс готов обложить его первоклассным матом, но продолжает молчать. Шон, притихший и затаившийся, собирает детали на место. Я откидываю одеяло и приподнимаюсь. Волосы на руках тут же встают дыбом от холода, и я пониже натягиваю рукава.

— С пробуждением, — Арт наконец замечает меня и спрыгнув с подоконника, шагает навстречу, раскинув руки. — Как ты, маленький шпион? Смотрю, неплохо втянулась в жизнь беглеца.

Я вымученно улыбаюсь:

— У меня были отличные учителя.

Рейвен бросает на меня настороженный взгляд и возвращается к своему занятию.

Хотя я понимаю, что теперь её присутствие в моей жизни неминуемо, все равно не могу избавиться от чувства, что что-то здесь не так. То, что она отдала Нику информацию, разоблачающую Коракс, не купит моего расположения и доверия. Возможно, я просто ревную, глядя на то, как легко она влилась в нашу компанию, но исключительно с благими намерениями. С такими, как Рей, надо держать ухо в остро.

Присев на корточки, Арт кладет руку мне на лоб, точно как мамы делают со своими детьми. — С тобой точно все в порядке?

Я киваю.

— Уверена? А то по твоему лицу не скажешь.

Я трогаю переносицу кончиками пальцев и морщусь. Хотя болит гораздо меньше, чем вчера. По крайней мере я снова могу дышать. Это ли не счастье?

Артур возвращается обратно и принимается постукивать ногой в такт своей песни. А я слушаю. Внимательно впитываю его интонации, пытаясь ухватить, чему он не выспавшийся, наверняка голодный и замерзший, как, впрочем, все мы, так радуется.

— И только пыль дорог в товарищи…

— Ты играешь или нет? — Рэйвен сдаёт карты по одной и, подняв тонкие черные брови, выжидающе смотрит на напарника, пока тот выпевает им же придуманный куплет.

— Слушай, ты умеешь молчать? — деланное спокойствие Джесса выдувает в трубу.

— А что? У тебя проблемы? — отвечает Арт, даже не оборачиваясь в его сторону, и поднимает в руки карты, словно веер. — Можешь завтра меня уволить.

— Арт… — упрекает его Шон с другого конца комнаты.

— А чё он сидит с таким похоронным видом? Тут и так холод собачий, еще и на его унылую мину любоваться. За детство по горло насмотрелись. Все-таки справедливость штука забавная, правда? Раньше ты нас изводил, а теперь я могу делать это одним лишь пением. Ну разве не прелестно? — ухмыляется Артур. — Предлагаю забить на субординацию, Джесс, раз уж ты все равно похерил карьеру.

Джесс молчит, не позволяя себе лишних эмоций. Глаза его как серый лед. Может быть, кто-то сумеет растопить этой айсберг однажды, но сейчас он явно дает понять, что переживания по поводу чужого мнения для него — бесполезная трата времени.

— Пропускаю, — Рэйвен слегка постукивает сложенными в стопку картами по подоконнику.

— Если уж я тебя даже в свой дневник записал, то это что-то да значит, — продолжает свою речь Арт, видимо, решив выплеснуть все, что накопилось. — Очень ты меня любил своими «Кавано опять…» А там нужное слово не сложно подставить. Хотя сдаётся, ты так относишься ко всем, кто близок Нику. Больше, чем ты, — уточняет он. — Что же не спас его единственный раз, когда был действительно нужен? До того, пока Максфилд всю душу из него не вытряс, а?

Джесс сосредоточенно затягивается и выдыхает сизый дым. Вдруг мне становится его даже жаль, несмотря на то, что доля правды в словах Арта все же имеется.

— Был на похоронах. Не успел вернуться.

— Хоронил свои разбившиеся надежды? — язвит Арт.

— Хоронил своего отца, — отвечает Джесс громким шепотом и тушит окурок прямо о бетонную стену.

Шум комнаты растворяется в воздухе, словно сигаретный дым. Самая страшная тишина — когда все замолкают одновременно.

Арт отворачивается в сторону, едва слышно ругнувшись. Но несмотря на ситуацию, Джесс не выглядит рассерженным. Разбитым, потерянным, но не разозленным. Он смотрит перед собой, делая вид, что ничего не случилось, но я знаю, это только фасад. Братья уже потеряли маму, а теперь еще и отец. Я пытаюсь представить, что они чувствуют, но не могу. Внутри странная нелепая пустота, как будто эмоции кончились.

А потом Джесс поднимается и молча покидает комнату, будто хлопнув несуществующей дверью. До конца дня мы с ним не разговариваем.

Под вечер Арт вместе с Шоном привозят еду и чистые теплые вещи. Кое-как вымыв волосы, я переодеваюсь в джинсы и мужскую толстовку защитного цвета. Вид в разбитом зеркале уже не так пугает. Привыкла. Отек с носа постепенно сходит, а круги под глазами начинают менять цвет, из палитры фиолетовых плавно перетекая в зелено-коричневые.

Ник так и не просыпается. Джесс по-прежнему дежурит в его комнате, поднимаясь наверх лишь поесть и поскорей вернуться обратно — никому из нас он не доверяет.

— Я просто хочу быть уверен, что, если понадобится, рядом будет человек, способный оказать помощь.

— Ты не сможешь дежурить возле него сутками, — упираюсь я. — Отдохни, а если что понадобится, кто-нибудь из нас тут же тебя разбудит.

— Посплю внизу. — Вот и все аргументы.

Я поняла, что с Джессом не существует иных вариантов. Ты можешь изливать на него всё красноречие, умолять, падая на колени, хоть головой об стенку биться — если решение им принято, то пересмотру оно не подлежит.

Рейвен, судя по тому, как настороженно наблюдает за всеми, тоже еще не решила, правильно ли поступила, сбежав. И, признаться, я ее понимаю. Эмалированный таз вместо отделанной кафелем ванной, пыльные матрасы вместо уютной постели, еда на вынос из придорожной закусочной вместо привычного завтрака, обеда и ужина. Здесь есть по чему тосковать, кто ж поспорит. Только золотая клетка не перестаёт быть клеткой. Вероятно, поэтому она молчит.

Ночью я просыпаюсь от привычного кошмара. Резко вздрогнув, хватаюсь за одеяло и натягиваю его по самое горло. Пульс колотится, и на секунду становится так страшно, еще немного и завою.

— Глубоко вдохни, — слышу я тихий голос. Спокойный и уверенный. — Сосчитай до трех. А теперь медленно выдыхай.

Опираясь на локоть и глядя на меня блестящими темными глазами, девушка методично повторяет команды. Я их послушно выполняю, и спустя десяток вдохов пульс начинает успокаиваться.

— Ну как? Лучше?

— Да, — шепчу я, понимая, что в ее присутствии действительно спокойнее. — Спасибо.

Рейвен удовлетворенно кивает, ложится на спину, заложив руки за голову, и молча смотрит в потолок. Глаза уже привыкли к темноте, так что я могу четко разглядеть ее аккуратный профиль, снова поймав себя на мысли, что кого-то она мне очень напоминает.

— Прости, что разбудила, — оправдываюсь я. — Эти сны когда-нибудь меня доконают.

— Это Эхо, — поясняет она едва слышно. — Программа усиливает в голове функции, отвечающие за зрительные образы. Оттуда и кошмары. Со временем проходит, если не обращать внимание. Правда, ты обладаешь самым странным Эхо из всех, что я видела. Не уверена, что оно вообще у тебя есть.

— А я уверена, — заявляю я, вспоминая, как видела мир глазами Ника. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я его не слышу, — отвечает Рейвен, поворачивая голову, чтобы рассмотреть выражение моего лица. Я подтягиваю одеяло до самого подбородка, пытаясь отгородиться им, словно щитом. — Там, в Третьей Лаборатории, вас выдало Эхо, — продолжает она. — Не тебя, парней. Они как маленькие дети, что заполучили сломанное радио и тут же принялись крутить его, разбрасываясь шипящими обрывками в разные стороны. Артур самый шумный, когда нервничает. А Шон, — она кивает на спящего парня, — даже во сне такой же молчаливый, но иногда его броня все же падает, и я его слышу. А тебя нет.

Я съёживаюсь от одной лишь вероятности, что кто-то без ведома мог бы прокрасться в чужую голову. Законно ли это вообще?

— Я думала, Эхо позволяет видеть лишь то, что мы сами готовы показать.

— Так и есть, просто надо уметь управлять им. Твой рот ведь не извергает весь поток мыслей в ту самую минуту, как они приходят в голову. Так же и Эхо. Его надо контролировать.

— Откуда ты это знаешь? — теперь уже я привстаю с постели, чтобы лучше её видеть.

— Доктор Хейз, — коротко отвечает она. — Руководитель Третьей Лаборатории.

— Вы с ним ладили?

— Он был мне… как отец. Хотя им и не являлся. Он для меня семья. Дом.

Осознание того, с какой тоской, но при этом теплотой она говорит об этом, пугает и одновременно очаровывает. Я с трудом понимаю, как можно скучать по людям, что держали тебя взаперти столько лет. Хуже человека, который, прикрываясь благими намерениями, ранит других людей, только тот, кто оправдывает его действия.

— Прости, но я не понимаю, как можно тосковать по этому месту, — в голове снова мелькает комплекс серых зданий, спрятанный от мира на краю города. Холодных и бездушных. Идеальный санаторий для посторонних глаз. «Идеальная клетка для того, кто попал туда однажды». — Те люди держали тебя взаперти…

Сдержанное недовольство мелькает в ее взгляде.

— Тебе надо учиться отделять зерна от плевел. Не все, кто стоят на стороне зла, являются злом, Виола.

— А кто является? Разве тебя не поместили туда силой?

— Допрос исчерпан, — отвечает Рейвен. Душа, которую она на мгновение приоткрыла, снова захлопывается. — На диске тоже можешь не искать. Информации обо мне там нет.

— Я бы не стала.

Рейвен оборачивается, секунду глядя в мои глаза, будто негласно ухмыляясь: «Брось, кого ты обманываешь?», а потом снова возвращается взглядом к потолку. В комнату прошмыгивает сквозняк, видимо, кто-то открыл снизу дверь, и вместе с холодом меня внезапно прошибает волна стыда. А ведь она права, и мне как-то придётся признаться Нику, что я читала его дневник. Я делаю глубокий вдох.

— Ви…

Из-за дверей выглядывает Арт, жестом показывая мне подойти. Рей поднимает голову, глядя то на меня, то на Арта, а затем отворачивается и, устраиваясь поудобнее, кулаком подбивает подушку.

В коридоре ничуть не теплее, чем на улице, и я накидываю капюшон. Сквозь окна без стекол внутрь крадется ветер.

— Что-то случилось? — шепчу я, семеня следом за Артуром, пока он не останавливается и, резко развернувшись, обхватывает мои предплечья руками.

— Он пришел в себя!

— Что?

— Ник пришел в себя, — повторяет Арт, бледный, как полотно.

— С ним всё в порядке? — спрашиваю я, стараюсь не думать о том, почему сердце так бьется и рвется в занавешенную тяжелыми шторами комнату.

— А сама как думаешь?

— Сильно плохо?

Арт молчит. И тут я понимаю, что мне нужно увидеть Ника, несмотря ни на какие отговорки и протесты Джесса. Чтобы просто убедиться, что все будет в порядке. Потому что наша история должна быть дописана. Пусть из нее и вырвана по меньшей мере половина страниц, она заслуживает того, чтобы в ней появились новые главы. На этот раз полные надежды на светлое будущее.

— Где Джесс? — спрашиваю я, решая не рассказывать о нашем разговоре, хотя отлично помню его слова, холодный взгляд, готовый уничтожить, и колющие ноты в голосе: «Я не позволю сломать ему жизнь».

— Он уехал. Нужны какие-то серьезные лекарства. Попросил покараулить, пока его не будет.

— Спасибо, — шепчу я, закусывая губы и притягиваю Арта за плечи, порывисто обнимая. Изнутри охватывает такая паника, какой я давно не испытывала. Арт гладит меня по спине, а потом отпускает и делает шаг в сторону, давая пройти.

Я спускаюсь по ступенькам, старясь не шуметь, но чем меньше их остается, тем сильнее крепнет желание повернуть обратно. А вдруг он не захочет меня видеть?

Касаюсь дверной ручки и замираю около двери, заметив на полу полоску света. Раздаётся скрип диванной пружины, за которым следует сдавленный стон.

Набравшись смелости, я тихо вхожу.

В комнате Ника нет окон. Освещается она двумя лампами. Старой с красным абажуром с одной стороны дивана и небольшой офисной у стола. Место, где Ник лежит, приподнятый на подушках, утопает в тени, и его лицо невозможно разглядеть в полумраке.

— Ник? — зову я.

Он резко оборачивается и, увидев меня, пытается отвернуться, но боль не даёт ему этого сделать. С силой зажмурившись, он цедит сквозь сжатые зубы:

— Уходи…

Я застываю посреди комнаты, слишком напуганная, чтобы подойти хоть на дюйм ближе. Почти не дыша.

Хочу извиниться за то, что он пострадал из-за меня, но из сотен слов, кружащих в голове, никак не могу выудить подходящие.

— Позволь тебе помочь, — прошу я. Несмотря на то, что меня бьет дрожь, на этот раз мой голос звучит уверенней.

— Где Джесс? — Голос же Ника огрубел после суток молчания и напоминает шуршание веток.

— Он уехал, но скоро вернется.

Ник молча ведёт меня взглядом, сверкая глазами в полутьме, и тут я замечаю, что его трясёт мелкой дрожью. Подушка под его головой насквозь промокла от пота, а сквозь рубашку просачиваются кровавые пятна.

Даже самая сильная регенерация не рассчитана на такие ранения. Внутри селится глупый страх, что стоит оставить его одного, и случится непоправимое.

— Что мне сделать?

— Только не ты, Ви… — умоляет Ник, пытаясь отвернуться, и диван стонет от резкого движения. Следом за ним стонет и Ник. Так, что у меня мороз идет по коже.

Я оглядываюсь в поисках аптечки. Благо, не приходится долго искать. Открытая, она лежит на столике рядом с диваном. Склонившись над ней, трясущимися пальцами я перебираю содержимое. Бинты, шприцы, какие-то незнакомые таблетки. Большая часть названий мне совершенно не знакома. Теперь даже я мечтаю о том, чтобы поскорее вернулся Джесс. Живот скручивает от беспомощности и страха. Как давно он уехал? Почему в этой душной комнате нет окон, а у меня с собой ни часов, ни телефона?

— Здесь есть какие-нибудь анальгетики? — спрашиваю я.

— Нет. Больше нет, — шепчет Ник, сжимая в кулаке край одеяла, и я замечаю, как по его щеке скатывается слеза. Он крепче зажмуривается, сжимая челюсти так, словно пытается изнутри уничтожить боль. — Уходи, Ви. — Тихий стон, усталая просьба.

Я обреченно опускаюсь на пол и шепчу:

— Почему?

— Потому что… потому что я не нуждаюсь в жалости. Особенно в твоей.

Я издаю нечто похожее на смешок. Наверное, это нервное.

— Какой же ты идиот, если до сих пор считаешь, что единственная причина, по которой я могу быть здесь, — жалость.

— А разве есть иная? — осторожно спрашивает он, не в состоянии со мной препираться, и мне вдруг становится ужасно стыдно.

Неужели я и впрямь вела себя как эгоистичная неблагодарная стерва, которая смогла бы оставить его бороться в одиночку? Особенно после всего, что мы перетерпели вместе.

Я сажусь рядом с диваном на корточки и, протягивая руку, убираю с его лба влажные волосы. Кожа под моими пальцами не просто горячая. Раскаленная. Надо бы измерить температуру. Хотя что толку? И так ясно, его организм на пределе.

— Там минимум четыре человека, которым не плевать. Так что хоть иногда позволь другим тебе помочь.

Ник притихает. Мы оба молчим.

Слышно лишь тяжёлое дыхание. Ник пытается пошевелиться, но каждый раз стонет от смены положения и на пару минут застывает, вероятно, надеясь, что так болеть будет меньше.

— Что мне сделать? — шепотом спрашиваю я, кончиками пальцев касаясь его ладони. Он поворачивает голову, на мгновение останавливая на мне взгляд. Хочется верить, что промелькнувшая в нем просьба не оставлять его мне не привиделась, потому что сердце вдруг отвечает волнительным трепетом. — Позвать кого-нибудь из парней? — спрашиваю я.

— Не надо…

Я присаживаюсь на край дивана, чуть отодвинув подушку, и глажу его по голове, как ребенка, успокаивая. Не ожидая, что он смягчится, надеясь лишь на то, что ему станет хоть чуточку менее больно.

Ник закрывает глаза. Тусклый красноватый свет подсвечивает его лицо, на котором друг на друга накладываются ссадины. Они разделяются на висках, встречаются у переносицы, переплетаются с синяками на скулах, смешивая красные и фиолетово-жёлтые краски, как на картине. Я стараюсь не задевать их пальцами.

— Я с тобой посижу. Совсем немного, так что ты не успеешь сгореть со стыда, — шепчу я. Теперь, когда Ник перестал буравить меня ненавидящим взглядом, говорить стало гораздо проще.

Ник пытается улыбнуться, но выходит с трудом.

Ведомая неизвестными мне инстинктами, я осторожно пристраиваюсь рядом, стараясь удержаться на клочке свободного места и беру за руку. Ник сжимает мою ладонь в ответ.

Я знаю, что в эту секунду ему плевать на то, кто с ним рядом. Лишь бы нашёлся человек, готовый забрать хоть часть его боли. И я начинаю рассказывать обо всем, что случилось, пока его не было. Грустные истории и забавные, путаные и логически хромающие, больше похожие на мои сны. Я говорю и говорю, и не могу остановиться. Тихо, медленно, шепотом. О том, как Шон впервые разбил будильник, и Арт поставил рекорд по количеству шуток, которые умудрился придумать на эту тему. О нашей новой машине, в которой неделю пахло протухшим сыром, и как мы отправили ее на мойку, специально не закрыв двери.

Ник молча слушает, уткнувшись взглядом в красноватые тени на стенах комнаты. Даже его рваное дыхание, кажется, успокаивается.

В сознании вдруг всплывают сцены наших ежедневных стычек. Все это происходило будто в другой жизни. Сколько их уже было, тех жизней, и в каждой мы пересекались, словно частичка меня попала в него, а его в меня. И этому не отыскать объяснения. Что бы не происходило вокруг, они друг к другу тянутся. Как друзья, как враги, как части чего-то целого. Сердцами, словно осколками звёзд, раз за разом попадая на одну и ту же орбиту.

Я пыталась сопротивляться, когда убедила себя и всех остальных, что Ник предатель, но все равно не смогла от него избавиться. При каждой удобной возможности показывала, что он — последний человек, с кем мне хотелось бы разговаривать. Вот только оказалось, ошибалась.

Спустя некоторое время Ник проваливается в сон. Не знаю, хорошо это или плохо, но надеюсь, что так для него легче. Я провожу ладонью по горячей щеке, на которой отросла темная щетина, и оборачиваюсь, услышав из коридора хлопок двери. Наверное, Джесс вернулся. Словно вор, встаю с дивана и крадусь к выходу.

В общей спальне шумно. Пока меня не было, наступил рассвет. Но я не обращаю внимания ни на гам, ни на встающее солнце, а падаю на кровать и закрываю глаза, пытаясь разобраться в тех чувствах, что, как пламя, теперь выжигают меня изнутри.