Глава 7. Фантом

Сегодняшнее утро начинается рано. Я открываю глаза от шума голосов. Вокруг темно. Сквозь занавешенные ветошью и заклеенные бумагой окна я вижу: солнце еще не встало. Настольная лампа, слишком тусклая для такого помещения, служит единственным источником света в комнате, которая нашими стараниями обросла мелочами, превратившими ее в дом: шкаф в углу из трех сложенных друг на друга ящиков, стопка поддонов под матрасами и даже большая столовая зона, собранная из кресел зрительного зала и огромного деревянного стола.

Слева — территория Джесса и Шона, где царит идеальный порядок, только тщательно соблюдая который, по их убеждению, можно выжить. «Хочешь изменить мир — начни с собственной кровати», — примерно так звучит жизненный принцип, который они всеми способами пытаются навязать.

Артуру, правда, на их слова плевать с высокой колокольни, потому что в углу напротив словно символ противостояния душным армейским ценностям — его матрас, застеленный явно наспех красным флагом с желтыми кисточками. Сшитый то ли из блестящего атласа, то ли из сатина, он вечно сползает на бок, так что сидеть на нем сплошное мучение. Это и кровать, и стол, и диван, и просто свалка всех вещей, которые могут понадобиться среди ночи. Где-то сбоку от этого беспорядка спим мы с Рейвен, но сейчас ее половина постели даже не разобрана. Сидя перед ноутбуком вместе с Ником, она о чем-то увлеченно рассказывает.

Если бы не столь очевидная разница в росте, их с лёгкостью можно принять за брата и сестру — оба темноволосые, белокожие, со слишком яркими, резкими и не свойственными англичанам чертами лица. Глядя в экран, заслонившись волосами, словно черными занавесками, одинаково о чем-то хмурятся. Вокруг разложены свернутые кольца электрических проводов и пустые кружки — свидетельства бессонной ночи.

Я с облегчением вздыхаю, хваля себя за то, что перед сном вытащила из дневника несколько последних глав и перенесла на карту памяти. Мои догадки, что как только Ник сможет встать, он примется изучать содержимое диска, подтвердились. Слишком рано ему знать о нас.

— Доброе утро, — смущенно роняю я, выползая из постели и подбирая одеяло.

Вся реакция на мое приветствие — едва заметный кивок. Ник не оборачивается и ничего не отвечает. Как и Рейвен, впрочем, не обращает на меня внимания.

— Привет, Ви, — это Шон. Он уже успел привести себя в порядок и налил кофе.

Я киваю, оглядывая пустующие матрасы. Джесса нет, значит, его очередь дежурить. Арт, спящий прямо возле моих ног, еще что-то сонно бормочет, пряча голову под подушку и не желая вставать.

— Сколько агентов сейчас здесь, в Карлайле? — спрашивает Ник уже громче, и его вопрос теперь могут услышать все. Раз наступило утро, сохранять тишину больше нет необходимости.

— Не больше двадцати подключённых к Эхо, и то все — исключительно твоя группа. Новички. Сколько обыкновенных военных — не знаю. Может, сотни. Мы никогда не отслеживали.

— Представляю, в каком Максфилд бешенстве, что потерял сразу стольких, — ухмыляется Ник, достает из кармана тонкую резинку и стягивает отросшие волосы в хвост.

Рейвен довольно хмыкает:

— Еще бы.

Они переглядываются.

В грудной клетке неприятно щемит. Потому что их общение кажется таким буднично-рутинным, будто эти двое не пару дней назад встретились, а работали бок о бок долгие годы.

И это почти невозможно вынести.

— Глупая самонадеянность… — цедит Ник и раздражённо толкает по столу стакан, где одной рукой его ловит Рей.

— По большому счету, сейчас его интересуют лишь двое, — говорит она.

«Я и Ник», — вздыхаю я обречённо. И вряд ли отец остановится, пока не найдет нас.

— Ты имеешь ввиду… — раздается голос Шона.

— Я и Ник, — уточняет Рейвен. — Вместе мы сможем провернуть такое, что Максфилду и не снилось. Полковник так пытался защитить эту информацию снаружи, не подумав о том, что вор все эти годы дожидался внутри, — хохочет она.

Какого? Я изумленно захлопываю рот и, чтобы выплеснуть колючую обиду, резко стаскиваю с Арта одеяло, заставляя его проснуться. Он протестующе стонет.

— Поднимайся, тебе менять Джесса через полчаса, — говорю я, картинно подхватываю полотенце и спускаюсь вниз.

«Я и Ник, — выплевываю я, слишком громко топая по лестнице, стараясь не угодить ногой в пятую и восьмую ступеньки, они совсем рассохлись. — Господи, да у них же ни капли общего».

Я не ревную, нет. Если только немного. Самую малость.

Скорее даже не ревную, завидую.

Потому что они часами вместе, когда мне позволено лишь наблюдать издалека, удостаиваясь лишь подергиванием плеча вместо приветствия.

Арт появляется спустя пару минут. Растягивает рот, зевая, и потягивается, как кот.

— Девочка-ворон все же решила взорвать эту чертову шарашку, — говорит он, набирая полные ладони воды и выплескивая ее в лицо. — Полночи спать не давала! Всё уговаривала Ника пойти против твоего отца.

Я гляжу в пол:

— А он что?

— Понятия не имею, но, похоже, эти двое сработались.

От его слов становится совсем тошно. Мало нам проблем, теперь еще и Рейвен. Я наклоняюсь к зеркалу, ощупывая свой нос. Даже ссадины на теле Ника затягиваются быстрее, чем синяки на моем ежедневно меняющем цвет лице.

— Что мы в сущности знаем о ней? — спрашиваю я у своего отражения. — Ничего, кроме того, что Ник почему-то ей доверяет. — Я разворачиваюсь, сажусь на край раковины и вопрошаю, уставившись в треснувшую стену: — Как она попала в лабораторию? Почему отличается от остальных? Кто на эти вопросы ответит?

Арт пожимает плечами и поднимает брови, которые исчезают под мокрыми завитками светлых волос.

— Ладно, идем. — Я подхватываю полотенце и вскрикиваю. Оттуда выскакивает мышь, проскальзывает вдоль ржавой трубы и исчезает. — Ни слова больше, — предупреждаю я.

Арт беззлобно смеется, но молчит. Грызуны развлекали его лишь первые пару дней. Теперь к ним уже все привыкли, так что даже шутить на эту тему стало дурным тоном.

Мы топаем обратно в спальню.

Ник на мгновение поднимает голову, заметив нас, и тут же снова утыкается взглядом в ноутбук. Рей, наклонившись, читает через его плечо.

— Десятое марта две тысячи пятнадцатого года. Правительство просит предоставить доказательства работоспособности проекта. Были выпущены пять боевых единиц… Это когда вас с Тайлером отправили в Африку, — поясняет девушка. — Еще троих тестировали на ближнем Востоке. Но в итоге только Джейсон жив остался. Сейчас его закинули в Штаты.

Арт плюхается на свободное место рядом с Ником и заглядывает в экран. Я наливаю две кружки с чаем и ставлю перед ними, на что Кавано тут же растягивается в довольном: «Спасибо, Ви-и-и».

Ник не обращает внимания.

— Сколько сахара? — спрашиваю я.

— Три, дай я сам добавлю. — Артур тянется через стол, словно добычу, хватая коробку с рафинированным сахаром. Кашлянув, он дотрагивается до моего локтя и кивает на друга.

— А тебе, Ник? — осторожно спрашиваю я.

— Ноль, — бурчит он, даже не поворачивая в мою сторону голову, а мне до колючей чесотки хочется, чтобы он наконец меня заметил. Чтобы опостылевшее равнодушие сменилось на что угодно. Пусть даже на прежнюю ироничную усмешку, только бы не видеть эту вежливую отстранённость. Потому что чем больше проходит времени, тем больше мне кажется, что все воспоминания из его дневника — не более чем выдумки чьего-то больного разума. Но я гоню эти мысли прочь.

— Это те файлы, которые были закрыты? — недоуменно спрашивает он у Рейвен.

Девушка кивает, наклоняется, чтобы ввести пароль, и тычет пальцем в экран.

— Лабораторные тесты и записи по Фантому, — отвечает она. — Доктор Хейз с Максфилдом не показывали их никому. Эти исследования вообще никогда не покидали стен Третьей Лаборатории. Но ты, наверное, в курсе.

Ник косится на нее недоверчиво, от неизвестных исследований отца ничего хорошего ждать не приходится.

— Ты говоришь это так, как будто я должен понять.

Рейвен слегка улыбается. Вдруг комнату заполняет оглушительный треск, перерастающий в грохот. Словно огромной силы торнадо приближается к нам из коридора, снося все перегородки на пути.

Все одновременно оборачиваются.

Стены шатаются, с потолка сыпется штукатурка, голову пронзает вспышка боли, а шум в ней напоминает гул натянутой струны. Этот звук нарастает, давит на барабанные перепонки. Словно внутрь хочет влезть кто-то неизвестный, но мой разум его не впускает. Только Рей сохраняет абсолютное спокойствие.

— Что за черт? — кричит Арт, расплескивая чай.

Шон выхватывает оружие, но не успевает даже снять с предохранителя, как звук исчезает так же внезапно, как и появился.

Все застывают, оглядываясь. Воцаряется тишина, кажется, будто сам театр с трудом отходит от произошедшего.

— Невероятно, — шепчет Ник.

— Какого хрена? — Джесс с грохотом вваливается в комнату.

— Отбой, ложная тревога, — выставляет руку вперед Рей и, повернувшись к Нику, продолжает: — Представь солдат, которые могут заставить поверить в то, что нереально. Они словно иллюзионисты, что создают чудеса прямиком из воздуха. Армия любой страны пойдёт на что угодно, чтобы заполучить такое оружие. — Пару секунд она наслаждается произведенным эффектом, а потом небрежно добавляет: — Так задумывалось изначально, но оказалось, Фантом действует лишь на людей, связанных одним Эхо, а таких не больше двух десятков, так что по сути нет от него пользы. Разве что повеселиться.

— И сколько таких, как ты? — спрашивает Ник.

— Ты хотел сказать, сколько таких, как мы, — поправляет Рейвен. — Пятеро, я ж говорила. Вернее, было пятеро. Осталось двое. Максфилд не успел развить этот проект как следует.

— Почему?

— Потому что дорого. Кораксу достаточно людей для выполнения штатных миссий. На специальные исследования нужно серьезное финансирование.

— Но что-то ведь успел, — медленно произносит Ник, и Рей довольно улыбается, понимая, в какую сторону он клонит. — Откуда деньги?

— А ты как думаешь?

Ник замолкает и опирается подбородком на ладонь.

— Те задания? — спрашивает он. — После которых память пропадала на несколько дней.

— Молодец, умный мальчик, — кивает Рейвен, водя пальцем по краю кружки. Поднимает ее и делает глоток, совсем не по-доброму глядя в мою сторону. — Максфилд заставил вас отработать каждый вложенный цент. Не стоит пояснять, на что пошли деньги?

Ник вскидывает голову и одаривает меня коротким взглядом. Перед глазами проносятся, словно кабинки в чертовом колесе, все факты, что я успела о себе собрать. Частная школа, один из лучших университетов Лондона. Слишком ярко вдруг начинают блестеть часы на запястье, и я натягиваю рукава ниже.

— Очевидно, не только на проект, — резюмирует девушка.

— Не заводись, — останавливает ее Ник. — Меня это не интересует.

От обвинений, брошенных наверняка не в последний раз, что-то внутри дёргается, но Рейвен о том, насколько они меня задевают, знать не нужно. Нику тоже.

— Когда ты оказывался в лаборатории после очередного задания, я несколько раз пыталась поговорить, — устало произносит Рейвен. — Но каждый раз ты меня забывал.

Ник опускает глаза, словно пытается вспомнить, а потом восклицает:

— Значит, это была ты!

Рейвен кивает:

— Ну наконец-то.

— Снилась несколько раз, будто кричала что-то, пыталась разбудить.

— А все потому, что у меня не было такого уж большого желания становиться хранилищем твоих кошмаров, — разводит руками девушка. — Но я здесь, вот моя память, давай уже делать что-то, а не просто просиживать задницы.

Они одновременно улыбаются.

— Притормозите, притормозите, — выставив ладонь вперед, вклинивается Арт и несколько раз подряд моргает, словно внутри него происходит короткое замыкание. — Что за хрень тут происходит? Объясните по-человечески.

Рейвен разворачивается и выдыхает:

— Наш мозг умеет сам достраивать реальность. Даже там, где ее на самом деле нет, — поясняет она. — Иллюзия — это обман зрения, некий сбой в работе зрительной системы. Эхо позволяет соединить сознание. А Фантом — как следующий уровень в этой игре. Не все могут до него добраться. Нужно хорошее воображение.

В голове тут же всплывает воспоминание, которому я не могла найти ответа. Оно затерялось в водовороте произошедших событий, так что я на время позабыла о нем, но не успеваю я раскрыть рот, как Арт озвучивает мои мысли.

— Я ведь знал, что уже видел эту чертовщину. Когда мы пришли за тобой в Лабораторию. Сразу после отключения защитного поля, — восклицает он, хлопнув ладонью по столу.

Рей кивает:

— Да, это была я. Надо ж было как-то помочь вам, идиотам, найти меня.

Еще один недостающий фрагмент картинки встает на свое место.

— Но если Фантом — это продолжение Эхо, откуда звук? — это уже Шон.

— Тоже иллюзия. Такими обычно страдают при эпилептическом психозе. По сути, те же мысли, что ты посылаешь зрительно, только обернутые в звуковую оболочку. Психические расстройства, — разводит она руками, как будто говорит о чем-то забавном, потом берет со стола нож и принимается ковырять трещину в столешнице.

— Откуда ты все это знаешь?

— Забыл? Я прожила среди ученых большую часть собственной жизни, — отрывается она от ковыряния. — И на собственной шкуре знаю, что такое эпилептический психоз.

Артур, уставившись на нож в ее руках, прищуривается:

— И ты вот сейчас говоришь, что Ник тоже способен такую хрень творить?

— Теоретически да, — вскидывает бровь Рейвен. — Сейчас он ничего не помнит, но его разум навык не растерял. Я надеюсь на это. Просто стоит потормошить.

Арт делает в сторону от Ника два шага, исподлобья поглядывая на друга.

— Это имеет смысл, — соглашается Шон. — Каждый раз, когда мы спали в одной комнате, у меня было чувство, будто кто-то намерено сводит меня с ума.

— Всего лишь Ник.

— Жуткая вещь, признаться.

— Скорее всего, он делал это неосознанно, — отвечает Рейвен.

— Я все еще здесь, вообще-то, — огрызается Ник.

Артур переваливается через спинку кресла, как будто пытается стечь в него, и стонет:

— Зря мы ее спасли!

Он поворачивает голову и тычет пальцем в девушку:

— Хотя, конечно, против тебя я ничего не имею, ты отличная девчонка и все такое… Но, Рид, это твоя вина. В нашей жизни и так дерьма, как в этом цирке дохлых крыс, — ага, все-таки пошутил на эту тему, — так теперь и сверху привалило. Лучше б мы и дальше ничего не знали.

Ник бросает недовольный взгляд на Арта. Этого достаточно, чтобы тот захлопнул рот.

— Просто идиотский юмор, — переводит он.

Но Рейвен не обращает на его слова внимания, а поворачивается к Шону.

— Это была твоя идея, — внезапно спрашивает она, — вернуться за мной?

Тот, стушевавшись, едва заметно кивает.

— Зачем? Это ведь не логично. Надо было уходить.

— Да! — соглашается Арт. — Мудрые слова!

Кажется, ее откровенность слегка оглушает, потому что и без того распахнутые глаза Шона становятся ещё больше. Разинув рот, он с трудом выдавливает:

— Я по-другому не умею.

Словно услышав самое жестокое оскорбление, Рейвен отворачивается и широкими шагами покидает комнату.

***

День тянется медленно. Усевшись на подоконник, я читаю книгу, которую откопала в одной из комнат. Шон устраивает перестановку в спальне, притащив для Ника откуда-то матрас, видимо, пытаясь заглушить чувство вины за свой промах месячной давности. Сам же Ник прячется ото всех в углу, прихватив с собой ноутбук, чтобы быть подальше от свалившегося на него внимания.

Не поднимать глаз от страниц и не глядеть на него стоит мне колоссальных усилий. Будто что-то отчаянно зудит, а почесаться невозможно. Так что я поглядываю исподтишка, пока в дверном проеме не появляется Рэй. В одной руке она держит пару пустых ведер.

— Там твоя помощь нужна на кухне, — кричит она и, протянув мне одно, словно жест приглашения, исчезает в коридоре.

Я спускаюсь с подоконника, стараясь поспеть за ней, потому что фонарь один, а идти приходится в полной темноте. Несмотря на то, что в здании почти нет окон, мы редко используем свет, чтобы не привлекать внимание.

Я ступаю осторожно, а Рейвен движется почти инстинктивно, даже не глядя под ноги перескакивает сгнившие доски и сломанные ступеньки.

Внизу на кухне тепло, в печи горят дрова, и Шон шевелит их куском арматуры. Пламя в полумраке отбрасывает на его плечи замысловатые тени так, что в темноте кажется, будто он светится изнутри.

— Пойду еще принесу, — Шон поднимается, и слова растворяются следом за хозяином в темноте коридора.

Я бросаю взгляд на стол в углу комнаты. Там, среди металлических кружек, уже ждет эмалированный таз и гора картофеля. Улыбнувшись воспоминаниям, я подбираю с пола нож. Теперь мне хотя бы не стыдно.

Присев на перевернутый ящик, я берусь за работу, а Рейвен становится рядом, принимаясь набирать воду.

— Как ты? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

— Порядок. По крайней мере, при памяти. Это уже немало.

Я не могу не согласиться. В чем-чем, так в этом ей повезло гораздо больше, чем любому из нас.

Наполнив первое ведро, Рейвен берется за следующее, вдвое больше. Закончив, покрепче хватает каждой рукой по ноше, натужно поднимается и кое-как делает шаг. Потом еще и еще один, стараясь не расплескать ни капли, а может, не упасть. Металлические ручки врезаются в крошечные ладони, но девушку это не останавливает. Добравшись до печки, она встает ногами на стул и поочередно выливает воду из ведер в бак. Потом возвращается к раковине и принимается за дело снова.

Холодные брызги, отскакивая от металла, разлетаются в разные стороны, попадая на мое лицо, и я отсаживаюсь подальше.

— Зачем так много? — спрашиваю я, прикидывая в уме, для чего может понадобиться столько кипятка.

— Хочу в кои-то веки нормально помыться, — отвечает Рейвен, закрывая кран. — В комнате, в которой свален реквизит со сцены, нашлась ванна. — Наклонившись, она заговорщически шепчет: — Я все утро ее оттирала от всякого дерьма, осталось нужное количество воды перетаскать, пока кто-то из парней туда не вломился. Если хочешь, валяй следом. Я не против. Только после меня.

— Хорошо. Но не нужно тебе самой наверх эти ведра тащить.

— Справлюсь, — отвечает Рейвен, бросая на меня недовольный взгляд. — Не такая уж и немощная.

В ее голосе слышны горделивые нотки, так что я просто молча наблюдаю, пока на лестнице не слышатся шаги. Так ходит только один человек. Каждый стук каблука как отточенный удар, а интервалы между ними настолько точны, что его походку можно использовать вместо метронома.

— Давай попросим Шона, — предлагаю я. — Хотя бы просто наверх поднять. Мы не скажем ему зачем.

Фигура парня тут же появляется в дверном проеме, заполняя его почти полностью.

— Звала? — спрашивает он.

Я оглядываюсь на Рейвен. Та недовольно хмурится:

— Помоги поднять воду по лестнице. До общей комнаты, пожалуйста. Дальше мы сами.

— Без проблем, — отвечает Шон и подхватывает оба ведра, будто они ничего не весят.

У Рэйвен тут же темнеет лицо.

— Да уж, спасибо, — цедит она, провожая его недовольным взглядом. Опускается на корточки и принимается тыкать палкой угольки в печке.

— Если тебе нужна помощь, — говорю я, — что-то отнести или поднять, обращайся. Шон никогда не откажет.

— О, я не сомневаюсь, — качает она головой. — Этот уж точно.

Я усаживаюсь поудобнее, сложив руки на груди, недовольно на нее глядя.

— Каждый раз, когда ты говоришь о нем, у тебя даже голос меняется. За что ты так цепляешься?

— Да не цепляюсь я, тебе кажется.

— Ведь это же Шон, — смеюсь я. — Господи, да в его поведении даже придраться не к чему.

— Этим и раздражает. Будь он хоть чуточку менее идеальным, было бы легче его присутствие переварить. Не в моем вкусе.

— А кто в твоем? — вырывается случайно, но я затаиваю дыхание, ожидая ответа.

— Никто. Я предпочитаю свободу, — отвечает Рей. Пару минут мы молчим, каждая занимаясь своим делом, как вдруг она добавляет: — Только посмотри, — и, кивнув в сторону коридора, кривится, словно увидела что-то непристойное. — Разве такой может нравиться?

Я оборачиваюсь и внимательно разглядываю вернувшегося Рида, словно за прошедший месяц что-то в нем могло измениться. Весь его вид буквально кричит в противовес ее реакции — широкие плечи, мужественный подбородок, идеальный рельеф мышц, который весьма соблазнительно просвечивает сквозь тонкий джемпер. Да весь он настолько ладно сложен, как будто его талантливый скульптор создавал. Хочется подойти и потыкать, настоящий ли.

— Ты уверена, что мы говорим про одного и того же Шона? — удивленно вопрошаю я, пытаясь уловить логику ее мыслей.

— Если ты имеешь ввиду того, в котором все слишком, то да, — невозмутимо отзывается Рейвен.

— Разве красоты может быть слишком?

— Если человек страдает от нее, вполне.

— То есть?

— Забудь, — Рейвен отмахивается.

Некоторое время мы молчим, а потом она все же хватает ведро воды и тащит наверх. Самостоятельно.

***

К вечеру начинается дождь и поднимается ветер. Театр ежится, скрипит оконными рамами и недовольно стонет. Но несмотря на погоду и осознание, что наше спокойствие — лишь короткая передышка, всех охватывает радостное возбуждение.

Едва удерживая блюдо, до верху заполненное горячим ароматным картофелем, я застываю у входа, опираясь плечом на дверное ребро, и любуюсь, понимая, что мы впервые ужинаем все вместе. В эти стены медленно возвращается жизнь.

Оказывается, что бесконечное бормотание и копошение может успокаивать; там, где собирается компания больше трех, всегда теплее, а ароматы свежеприготовленной еды, заполняющие каждый угол крошечной спальни, могут радовать не меньше, чем запах Рождества.

Даже Джесс оттаивает, становясь чуть менее хмурым и сосредоточенным, и перестает копировать Ника — все равно его недовольный прищур ему никогда не превзойти, — даже вклинивается в общие разговоры парой реплик — получается почти не высокомерно, немного едко, разве что. Ник смотрит на него с одобрением, улыбаясь лишь глазами.

Со стороны может показаться, что отношения между ними натянуты, ни о каком братском тепле и речи быть не может. Но только на первый взгляд.

Если присмотреться, можно заметить их почти бессловесные диалоги, пересечение взглядов, будто в поисках одобрения, едва уловимые жесты, вроде руки на плече. А большего, видимо, и не требуется.

Отогнув край одеяла, Джесс выглядывает в занавешенное окно. Проверяет, все ли спокойно, и возвращается за стол к остальным.

Арт как обычно извергает бесконечные словесные потоки, Ник, соскучившись по его болтовне, выглядит так, будто ему это до безумия нравится — то есть крайне недружелюбным и хмурым, а все происходящее кажется таким естественным, будто мы одна большая семья. Громкая и галдящая, драчливая и вечно чем-то недовольная, а еще самая настоящая.

Перекинув ноги через подлокотник соседнего кресла, Кавано доказывает что-то, только я абсолютно не понимаю, о чем спор.

— С детства мальчики дергают девочек за волосы и бегают за ними, пугая ящерицами. Те в свою очередь обзывают их вонючками. Закон гендерного равновесия.

Шон смотрит на него исподлобья. Ворошит короткие русые волосы и ведет плечом:

— Тебе не кажется, что мы уже давно не в том возрасте?

— О, еще как в том. Просто мы юность просрали. Пока другие задирали девчонкам юбки, мы драили казармы. Испорченное детство, брат. Это на всю жизнь травма.

Я бросаю мимолетный взгляд на два пустующих места. Возле Джесса и справа от Ника. Он кладет руку на спинку свободного кресла, сжимая пальцами бордовую потертую обивку. Я чувствую, стоит сесть с ним рядом, но щеки покрываются предательским румянцем. Чтобы скрыть смущение, принимаюсь раскладывать тарелки, пытаясь потянуть время. Кто-то неосторожно задевает меня локтем.

— А мне кажется, все это глупости, — протолкнувшись мимо, Рейвен деревянно опускает на стол банку с ложками. Те, подпрыгнув, звенят. — Все это придумали маркетологи, чтобы втюхивать наивным идиотам всякую чепуху. Это просто гормоны. Их можно контролировать.

Она бесцеремонно плюхается около Ника, а я стискиваю зубы, браня себя за нерешительность, и с досадой сажусь напротив.

— Как и чувства? — вдруг вмешивается Шон. — Их тоже можно?

Арт посылает мне многозначительный взгляд, который невозможно не заметить, и, сделав дугу глазами, возвращается к Рейвен.

— Бьюсь об заклад, ты терпеть не можешь зимние праздники, — говорит он. — От Рождества и заканчивая Днем Всех Влюблённых.

— Очевидно.

Она пододвигает тяжелое блюдо к себе и накладывает несколько дымящихся клубней на тарелку.

— Ты не ответила на мой вопрос, — вдруг настаивает Шон.

— Разумеется, можно, Рид, — отвечает девушка с набитым ртом. — Жаль, учимся мы поздно. Приходится потом терпеть последствия. Кто готовил? Это так вкусно.

— Я, — подобрав то, что вывалилось, и затолкав в рот, отвечает Арт.

— Серьезно, ты? Это же просто божественно!

— Не веришь? — изгибает он светлую бровь. — Детка, разве я стал бы лгать о чем-то столь святом, как еда?

Все одновременно смеются.

— Ник говорил, что Виола готовит не очень, но ни разу не упоминал, что Кавано — прирожденный повар, — не унимается Рейвен.

— Он жаловался, что я не умею готовить? — Я поднимаю взгляд на Ника. Он не удостаивает меня ответным, разглядывая содержимое тарелки, но уголок его рта дергается.

— Еще бы, — фыркает Рейвен, облизнув кончики пальцев. — Было там что-то про стрихнин, но я не запомнила.

Я умолкаю, делая вид, что не слышала, но в глубине души усмиряю желание наподдать Нику как следует, и даже синяки на его лице не смогут заставить меня смилостивиться.

— Вот я люблю еду, поэтому и еда любит меня. У нас это взаимно, — отшучивается Арти.

А я тихо бурчу, превращая картофель в пюре вилкой:

— Куда ж без взаимности, — думая совершенно не о том, что лежит на моей тарелке.

Расходимся мы далеко за полночь, нарушив все мыслимые и немыслимые правила дневного распорядка. Свобода от дежурства означает мытье посуды, так что, сложив в стопку тарелки и водрузив на поднос, я оборачиваюсь в поисках чего-то, чем эту гору можно перемыть.

— Арти, куда ты бросил мыло? — раздраженно кричу я. Терпение меня к этому моменту оставляет, и торчать еще час на кухне нет ни сил, ни желания.

— Все там, на месте. Так как «там, на месте» в случае Арта может означать «где угодно во вселенной», я решаю даже не предпринимать попытки выяснить и сэкономить время, как вдруг раздаётся голос Ника.

— Веснушка…

Я застываю, не дыша. Он никогда не называл меня так здесь, в реальности.

— Иди сюда, кажется, я нашел то, что ты искала.

Я оборачиваюсь в ту сторону, где Ник, придерживая рукой дверь, кивает на стоящую за ней коробку.

— Как ты меня назвал? — ошарашенно спрашиваю я и подхожу ближе. Все претензии, что я хотела ему высказать час назад, застревают в глотке.

Ник медленно опускается на корточки, достает из кучи хлама флакон со средством для мытья посуды, также медленно поднимается, держась за стену, и ставит его на поднос.

— Это же очевидно. Возможно, я тебя удивлю, но посмотри в зеркало, — он разворачивает меня лицом к треснутому стеклу, в котором в этот момент отражаемся мы оба, — или у тебя со зрением проблемы?

— Нет.

На моем лице появляется глупая улыбка, от которой сводит скулы, а следом за ним и сердце. Он ничего не помнит, но на ощупь, в темноте, все равно идет той же дорогой, прямо ко мне. Ник в ответ тоже растягивается в ухмылке.

— Вот это да, — приподняв бровь, удивляется парень. — И даже ни слова в ответ?

Его улыбка становится шире, и в отражении мелькают острые клыки, слегка выступающие за линию зубов. Всего секунда, но перед глазами проносится, как он прихватывает ими мои губы, прижимаясь во влажном поцелуе. Я крепко зажмуриваюсь и тут же открываю глаза. Откуда такие мысли?

— Иди, — говорит Ник, подталкивая меня к двери, и не глядя больше в мою сторону, возвращается к парням, а я впервые ловлю себя на том, что отступаю, как не отступала в спорах с ним никогда.

Если раньше мы цепляли друг друга, стоило только случайно пересечься, это было столпом порядка, чем-то незыблемым, на чем держались наши взаимоотношения, теперь же в голове засело навязчивое чувство вины, что доверься я ему в тот раз, ничего этого бы не случилось. И тогда пропасть между Ником, который бы не ушел, не был бы ранен и не ненавидел меня, и тем, о котором я читала, была чуть менее ощутима.

Внутри, в самом сердце так ярко щемит, так горько-сладко ноет от этой смеси прошлого и настоящего, что становиться трудно дышать.

Это снова все тот же Ник. Угрюмый, нескладный, словно собранный из сплошных углов, на каждый из которых можно нечаянно напороться, всего лишь неосторожно приблизившись. И одновременно абсолютно новый, незнакомый, которого хочется узнавать и узнавать ещё целую вечность. От каждого шрама на тонких пальцах до оттенка глаз, меняющих цвет в зависимости от шкалы настроения от гадкого до фантастически ужасного.

Теперь же я смотрю на него не как на головоломку из шипов, а как на тщательно собранный из мелких деталей механизм, идеально функционирующий в своей нетипичной для привычного мира сущности.

То, что я называла скрытностью, оказалось попыткой спрятать ото всех то, что дорого, как он прятал воспоминания. Сарказм и вечное недовольство — корпусом, защищающим тонко чувствующее сердце, а бунтарский облик — попыткой сопротивляться правилам, которым он не умел подчиняться в общем-то никогда.

Я не знаю, в какой момент образ невыносимого типа пошел трещинами, а когда раскололся окончательно, но вдруг понимаю, чего не хотела бы теперь точно — так это возвращать Ника из дневника.

Потому что мне нравится и этот.